О.В. Михевнина

Как вырастить ребенка без комплексов

Часть вторая

«Гибко-разворотливые»

Н. Новгород

2013

Автор благодарит всех замечательных людей, бескорыстно участвующих в создании этой книги, и всех кто внес свой материальный вклад для ее издания.

Особая благодарность Ярославу Звягинцеву за помощь в работе над книгой.

Пусть Ваша доброта вернется к Вам здоровьем, удачей и взаимопониманием с Вашими близкими.

М 69

УДК 159.922.7

ББК 88.8

М 69

О.В. Михевнина.

Как вырастить ребенка без комплексов. Часть вторая. Гибко-разворотливые. – Нижний Новгород: Издательское агентство «Типограф», 2013. – 344 с.

Эта книга – воспоминания взрослых о своих проблемах взаимоотношений с родителями в детстве.

Рекомендуется всем, кто хочет понять своих детей и найти общий язык с ними.

© Михевнина О.В., 2013

Вступление

Эта книга была задумана мной, как обобщение опыта многолетних консультаций, на которых я занимаюсь профориентацией детей и подростков, помогаю родителям найти общий язык со своими детьми. В своей деятельности я основываюсь на знаниях передового открытия в психологии – соционики.

В 70–х годах ХХ века прибалтийский ученый, экономист по образованию, Аушра Аугустинавичюте, взяв за основу труды выдающегося австрийского психолога Карла Густава Юнга, создала новое направление в психологии, названное ею соционикой.

В 1997 году Российская Академия естественных наук выдала создательнице соционики диплом об открытии и наградила Аушру Аугустинавичюте медалью Капицы, а в 2000 году Калифорнийская Академия науки и культуры официально признала соционику как науку и присвоила Аушре Аугустинавичюте звание почетного доктора философии.

Энциклопедическое определение соционики: «…научное направление новой отрасли общественных наук, изучающая основы поведения и взаимодействия людей в обществе с позиций информационного обмена, ставящая целью на практике подтвердить существование шестнадцати способов информационного обмена, а также развитие и закрепление одного из них у конкретного индивидуума…»

Общаясь с людьми, я пришла к выводу, что мало кто понимает, в чем суть соционики.

Мы все с вами учились в школе. Изучали анатомию, и прекрасно представляем себе, что человек усваивает кислород дыхательной системой, которая имеет определенное строение. У всех людей эта система устроена одинаково, то есть мы все одинаково усваиваем кислород. Так же у каждого человека есть пищеварительная система, при помощи которой усваиваются питательные вещества, необходимые для жизнедеятельности. Также как и дыхательная система, пищеварительная система у всех одинаковая, и соответственно все мы имеем одинаковое пищеварение.

А как Вы думаете, при помощи какой системы усваивается информация? Мы слышим, видим, тактильно воспринимаем, у нас есть обоняние, вкус, интуитивное восприятие. По этим каналам человек воспринимает огромнейший объем информации, и вся эта информация должна каким-то образом быть обработана.

И вот, оказывается, если система пищеварения или дыхания имеют одинаковое строение, то системы, обрабатывающие информацию, у нас разные. Соционика – это великое открытие современности, которое говорит о том, что существует шестнадцать способов восприятия и обработки информации – шестнадцать типов энергоинформационных систем. Каждый человек от рождения имеет определенный тип энергоинформационной системы.

Энергосистема человека устроена так, что одну информацию мы можем воспринимать очень хорошо, а другую – крайне слабо. Где человеку хорошо, где он может быть счастлив? Там, где его энергосистема способна легко брать и обрабатывать информацию. Один человек заряжается энергией дорогих вещей, «крутых» машин, бриллиантов. Другому нужна энергия теплого нежного взгляда, соучастия и сопереживания. Третьему – подавай кайф наслаждающегося тела: банька, да с можжевеловым веничком, грибочки солененькие с жареной картошечкой…

Кто-то пришел в этот мир с талантом учителя, кто-то – художника, кому-то даны уникальнейшие способности чувствовать душевные переживания человека, а кому-то – строить космические ракеты, огромные мосты через реки, руководить заводами. Каждый от природы талантлив, но у каждого талант свой.

Если человек живет и работает, используя свои сильные стороны, то его энергоинформационный механизм получает «необъятное» количество энергии, такой человек счастлив в жизни.

Очень важно, как можно раньше выявить в ребенке, какую из шестнадцати типов энергосистем имеет его психика. Это дает возможность узнать потенциальную гениальность (не побоюсь этого слова) человека. Но, обратите внимание, я сказала: «потенциальную». Этот потенциал может остаться нераскрытым. Часто люди ищут себя всю жизнь, заканчивают по несколько ВУЗов и, попадая на наши консультации в зрелом возрасте, находят себя и начинают жалеть упущенные годы.

Когда на консультацию приводят ребенка, я определяю его тип, даю подробную информацию по профориентации, опираясь на особенности его энергоинформационной системы. Зная соционический тип своего ребенка, пользуясь этой книгой, родители «могут погрузиться в его мир», понять его психологические проблемы, найти выход из сложных ситуаций в отношениях с ним.

Соционика дает возможность определить, к какому типу темперамента имеет врожденную склонность психика ребенка. Эту книгу мы посвятили «легко ранимым». Это дети, склонные к меланхолическому типу темперамента.

Меланхолик: легко ранимый, склонный глубоко переживать даже незначительные неудачи, но внешне вяло на них реагирующий. Высокая чувствительность нервной системы, тонкая реакция на малейшие оттенки чувств, глубокие эмоциональные переживания. Незначительный повод может вызвать у него обиду. Он весь «живет» переживаниям.

Хочется сделать акцент на то, что энергоинформационная система – это жесткая структура. В течение жизни один тип энергосистемы на другой не меняется. Можно развивать отдельные энергоинформационные каналы, по которым поступает информация в энергетическую систему, тогда человек будет развиваться и меняться. Очень важно знать и развивать свои сильные каналы – это и есть врожденные таланты человека.

Я иногда привожу грубое сравнение: есть пылесос, а есть телевизор, и пылесос никогда не сможет выполнять функции телевизора, и наоборот. Так же и у нас. Кому-то от природы даны таланты «пылесоса», а кому-то «телевизора».

Жалко иногда бывает видеть людей, которые, образно говоря, родившись «самолетом», всю жизнь выполняют функции «экскаватора».

Итак, каждый человек видит мир определенным образом, мы все живем в совершенно разных, по восприятию, мирах, поэтому мы часто не понимаем друг друга. Для того чтобы понять своего ближнего, необходимо «заглянуть в его мир». Соционика дает возможность это сделать.

Случай из психологической практики. Однажды на прогулке я познакомилась с пожилой женщиной. Она была сильно расстроена и рассказала мне о том, что всю жизнь не может найти общего языка со своей дочерью, ищет выход из этой тяжелейшей ситуации, но безуспешно. Я пригласила ее на консультацию. Она пришла. «Понимаете, Ваша дочь видит мир совсем не так, как Вы, поэтому Вам очень сложно понять ее поведение», – говорю я. После этого я рассказала ей про ее дочь, про ее характер поведения в различных ситуациях, про причины их непонимания друг друга. Женщина была очень удивлена: «Откуда Вы все это знаете?» Я ответила: «Все, что я Вам рассказала, это не мое суждение, эти знания дает наука, называемая соционикой». «Значит, моя дочь не нарочно себя так ведет?» «Да, – ответила я. – Она просто уже родилась такой».

Сарафанное радио работает. На следующее утро перед моим кабинетом сидели еще две пожилые женщины, которые пришли с надеждой найти общий язык со своими детьми и внуками. Значит, моей пациентке пригодилась полученная информация.

Я долго думала, как помочь родителям «заглянуть в мир своего ребенка», и у меня возникла мысль – попросить взрослых, представителей всех шестнадцати типов, поделиться воспоминаниями о своих детских проблемах в отношениях с взрослыми. Результат превзошел все ожидания. Несколько человек, имеющие один и тот же тип энергоинформационной системы (один и тот же соционический тип), давая интервью для книги, обозначили одни и те же проблемы (в книге они рассказывают об одном и том же).

Люди, имеющие одну и ту же энергоинформационную систему, могут быть и адмиралами, и дворниками, ведь жизненный путь человека индивидуален, а КАЖДАЯ ЛИЧНОСТЬ УНИКАЛЬНА.

Напрашивается вопрос: «Какие особенности психики человека определяют тот или иной соционический тип?»

Для этого следует рассмотреть четыре пары дихотомических признаков (по К. Юнгу):

В этой книге в описании соционических типов детей мы даем краткую характеристику этих признаков. В психике человека есть все восемь признаков, но в каждой паре один признак выражен сильнее, а другой слабее. И так во всех четырех парах.

Если в человеке мы выявим ведущий признак в каждой паре, то получим научное название типа, состоящее из четырех позиций. Например: логико-сенсорный экстраверт (рационал). Чтобы было легче пользоваться названиями соционических типов, автор (А. Аугустинавичюте) ввела псевдонимы. В данном случае – Штирлиц.

Научное название
по А. Аугустинавичюте

Авторский псевдоним

по А. Аугустинавичюте

Рационалы

Этико-сенсорный экстраверт (ЭСЭ)

Гюго

Логико-интуитивный интроверт (ЛИИ)

Робеспьер

Этико-интуитивный экстраверт (ЭИЭ)

Гамлет

Логико-сенсорный интроверт (ЛСИ)

Максим Горький

Логико-интуитивный экстраверт (ЛИЭ)

Джек Лондон

Этико-сенсорный интроверт (ЭСИ)

Драйзер

Логико-сенсорный экстраверт (ЛСЭ)

Штирлиц

Этико-интуитивный интроверт (ЭИИ)

Достоевский

Иррационалы

Интуитивно-логический экстраверт (ИЛЭ)

Дон Кихот

Сенсорно-этический интроверт (СЭИ)

Дюма

Сенсорно-логический экстраверт (СЛЭ)

Жуков

Интуитивно-этический интроверт (ИЭИ)

Есенин

Сенсорно-этический экстраверт (СЭЭ)

Наполеон

Интуитивно-логический интроверт (ИЛИ)

Бальзак

Интуитивно-этический экстраверт (ИЭЭ)

Гексли

Сенсорно-логический интроверт (СЛИ)

Габен

В книге есть специальные цветные вкладыши, которые помогут читателю понять особенности внутреннего мира ребенка.

Если человек откроет в себе природную гениальность, реализует свое предназначение, тогда он будет ощущать себя востребованным, успешным, состоявшимся в жизни и просто счастливым человеком. Ведь именно этого мы желаем своим детям.

Пожелания автора
всем родителям

В настоящее время очень важной является проблема детской наркомании. Одна из главных причин этого явления – сложность во взаимопонимании между родителями и детьми. Часто наблюдаешь такую картину: не успеет ребенок шаг шагнуть через порог, как родители на него начинают кричать, предъявляя множество претензий. Взрослому порой очень сложно понять мир ребенка. Мало кто знает, что дети могут видеть окружающий мир не так, как их родители, и к каждому нужен особый подход, основанный на знаниях этого мира.

Наша книга направлена на то, чтобы решить эту проблему – открыть для родителей и всех взрослых особенности мировосприятия каждого ребенка.

Хочется пожелать всем родителям быть счастливыми в отношениях со своими детьми всю жизнь. Пусть ваши дети вырастут самостоятельными, уверенными в себе и, конечно, любящими вас.

Чтобы это свершилось, мне хочется дать родителям несколько советов.

Помните, родитель – пример подражания для ребенка. Мало ли что вы правильно говорите, главное, как вы поступаете. Никогда нельзя требовать от ребенка того, что вы не выполняете сами, и обещать то, что вы не выполните.

На личном примере, нужно научить ребенка уважительно относиться к людям. Люди все разные, но в каждом есть то, за что человека можно уважать и относиться к нему по-доброму. Задача родителей не осуждать людей и не навешивать им «ярлыки». В каком обществе легче жить? Когда ты знаешь, что хороших людей много, и ты никогда не будешь одинок, или когда все люди плохие, и ты один в этом мире! Самые сильные те, кто способен находить общий язык с окружающими, сдруживаться, сживаться. Такая позиция дает человеку устойчивость в социуме, так как все проблемы решаются через связи с людьми. А как можно вообще какие-то дела с людьми иметь, если они в твоей картине мира все ненадежные и плохие?

Каждый имеет право на ошибку. Если ребенок сделал что-то не так, возможно, у него не хватило опыта. Ваша задача научить его всему, что пригодится в жизни.

Ребенок должен чувствовать, что он любимый и хороший. И если его за что-то ругают или наказывают, это он просто сейчас плохо поступил, но сам он хороший, ему необходимо это чувствовать.

Не надо ребенка постоянно дергать и одергивать – это залог неуверенности в себе в будущем.

Самое главное в воспитании – чтобы ребенок рос в любви. Дети, выросшие в родительской любви, бывают очень крепкие в жизни. Любить – это не значит сюсюкать или сыпать изобилие на голову. Любить – это море теплейших чувств, купаясь в котором, ребенок накопит мощнейший жизненный потенциал. Любовь каждый ребенок очень тонко чувствует и страдает, если ее нет. Какой интонацией вы разговариваете дома? Любовь не терпит криков, унижений, оскорблений, тычков. Любовь – это теплый взгляд, излучающий добросердечность, приветливые, мягкие интонации голоса, движения души.

Очень опасно кричать на ребенка, ругать и обзывать. Все негативные эмоции воспринимаются, как ненависть в отношении к нему. Особо тяжело переносит детская психика физические наказания. Такому человеку будет трудно состояться в жизни. К ребенку нужно относиться с уважением, как к взрослому. У вас есть авторитетный для вас, уважаемый человек? Как вы к нему относитесь? Так нужно относиться к своему ребенку.

Избегайте гиперопеки! Представьте себе собачку, которую вырастили на постоянной привязи, шагу не давали сделать без поводка. Через некоторое время ее отвязали и пошли с ней переходить оживленную трассу. Попадет собачка под машину? Гиперопека накладывает «кандалы» несамостоятельности на человека. Такой ребенок крайне тяжело и долго будет социализироваться в обществе, и у него сформируется множество психологических проблем.

Как-то на консультацию пришла ко мне женщина и рассказала, что пока она была в санатории, ее сын, без ее ведома, купил себе футболку. Она была крайне возмущена. Я спросила: «А сколько Вашему сыну лет?» «Тридцать», – ответила она! Без комментариев.

Нельзя растить ребенка «для себя». Пусть он и думает так, как я хочу, и поступает так, как я считаю правильно. Вы родили ребенка, чтобы жить его жизнь? Мир вашего ребенка: его желания, стремления, ощущения могут быть совсем иные, отличные от ваших. Представьте, если бы кто-нибудь полностью лишил вас ваших желаний и интересов и заставил жить, одеваться, заниматься тем, что хочет кто-то другой? Вам бы это понравилось?

Человек приходит в этот мир, чтобы прожить свою жизнь, развить свои таланты, испытать свое счастье, пройти свой путь. Задача родителей как можно раньше помочь ребенку разобраться в истинности его предназначения, чтобы он был счастливым человеком в жизни, и потом сказал вам спасибо.

Часто детей забаловывают, «сыпля» на его голову все, чтобы он не пожелал. И в подсознании ребенка возникает иллюзия, что работать не обязательно, все дадут родители. Дитятко вырастает, и родители начинают страшно удивляться: «Ты теперь уже вырос! Неужели не видишь, что работать надо? Деньги с неба не падают!»

Однажды в лесу, я наблюдала такую картину: два великорослых подростка-галчонка долбили клювами по голове свою кормилицу-мать, требуя еды. Бедная птица не знала, что сунуть им в клювы. Хватала и елочные иголки, и палочки. На ее голове была плешь, выбитая любимыми детками. В конце концов, она сорвалась и стремглав улетела в неизвестном направлении. Детки растерялись, начали озаряться вокруг, выискивая себе пропитание. Мораль: надо вовремя «отрезать пуповину» у ребенка, и как можно раньше ставить его на самостоятельные ноги.

Нужно заложить в сознании ребенка, что только труд может дать человеку то, что он хочет. Научить ребенка трудиться – святая обязанность родителей. Как-то по ТВ была передача о новорожденных. Ребенок родился, и его положили к матери на живот. Прошло некоторое время, и он пополз, стал искать грудь и нашел. Вот первые шаги самостоятельности. В психике должно включиться: «Я сам». Взрослым нужно дать возможность проявлять себя ребенку самостоятельно: сам одеваюсь, сам ем, сам отвечаю за свои поступки, сам учусь… Иногда приводят детей, лет 5-6: мамочка с него и курточку снимет, и стульчик поставит и т.д. Спрашиваю: «Зачем вы это делаете?» – «Мне так удобней, быстрее получается, я не могу ждать…» Без комментариев.

Старая няня рассказала мне секрет воспитания детей. Он был очень прост: «Ребенок должен везде и во всем быть Сам».

Ребенка необходимо растить в доверии, не нужно контролировать каждый его шаг. Где был? Куда пойдешь? Он должен знать, что сам отвечает за свои поступки, за отношения с окружающими, за то, что он говорит и делает. Самостоятельность, ответственность, доверие – дайте все это вашему ребенку.

Обучая ребенка какой-либо работе, необходимо проявлять терпение и выдержку. Одному достаточно один раз показать, как что нужно делать, а другому и пяти раз будет мало. Обучать детей, даже самой незначительной, но нужной в жизни работе, лучше у людей, которые хорошо в этом разбираются, то есть у высокопрофессиональных специалистов. Уж если обучать торты печь, то классные, сарафаны шить, то моднючие; если кран на кухне чинить, так качественно и т.д. Необходимо дать ребенку все навыки, которые пригодятся ему в жизни.

Если ребенку предстоит пойти в детсад, школу или просто в место, где он еще не был, постарайтесь, как можно подробнее рассказать, что его там может ожидать. Особенно сделайте упор на то, что может привлечь его внимание, чтобы ему туда захотелось, и его не страшила неизвестность. Неизвестность, неопределенность часто вызывают надуманные, нафантазированные страхи. Ребенок начинает переживать, нервничать и, в конце концов, может заболеть.

Многие родители жалуются, что дети «висят» в компьютерах. Ребенок счастлив, когда он растет рядом с людьми, которые «горят» чем-то интересным: спорт, собаководство, фото, танцы, работа с природным материалом, гончарное дело и т.д. Наставниками должны быть высокопрофессиональные и доброжелательные педагоги. Если ребенок чем-то интересуется, родителям нужно пойти на встречу, помочь ему этим заняться. Ребенку просто необходимо, чтобы родители проявляли участие в его жизни. Это очень важно. Человек должен иметь многогранное развитие, тогда ему интересно жить. А по сути, если ребенок будет увлечен тем, что ему нравится, ему будет уже не до «стрелялок-пулялок» в компьютере.

У ребенка должна быть своя территория: комната или уголок. На этой территории хозяин он сам: наводит порядок или беспорядок, хочет спит, хочет бодрствует. На этой территории вам не надо за ним ничего убирать и не стоит замечать беспорядка. Можно помочь окно помыть, занавески повесить, можно показать, как и что правильно нужно делать, научить наводить чистоту и порядок, но пусть он все делает сам, когда решит, что это ему нужно сделать. Если в детстве он будет хозяин в своей комнате, то это поможет сформировать ему внутреннюю позицию хозяина своей жизни. На такой защищенной от «тычков» территории психика ребенка будет расслабляться и отдыхать. Человеку очень нужно такое место покоя. Я советую вам не командовать на этой территории, вы должны быть там гостем.

Родителям нужно знать, что у каждого ребенка есть любимая игрушка, которая ему очень дорога. Пусть это будет бумажная лошадка или еще что-то, но это очень дорогая вещь для ребенка и ее ни в коем случае нельзя выбрасывать. Это будет глубочайшая травма для него на всю жизнь.

И еще одно пожелание: вспомните себя в детстве, какое поведение взрослых вам нравилось, а какое вызывало напряжение и раздражение. Когда вы общаетесь со своим ребенком, постарайтесь почувствовать себя на его месте.

О.В. Михевнина

«Великое счастье
услышать друг друга…»

Многие люди всю жизнь мучаются вопросом: «Почему близкий человек не понимает его? Почему так сложно найти общий язык?»

Этим же вопросом задавалась и я, но это уже в прошлом. Жизнь дала мне возможность узнать, что люди по своей психологической сущности разные от рождения.

Есть люди, строго живущие по плану – рациональные. А в противовес им есть иррациональные люди – импульсивные, легко меняющие свои намерения. Нет хорошего признака, и нет плохого. Нет правильного и нет неправильного. В каждом человеке есть все: и рациональность, и иррациональность, но один признак является более выраженным – это заложено генетически.

У рационального человека ведущая установка в психике: «сначала думаю, потом делаю». Его поведение можно охарактеризовать словами: пунктуальность, постоянство, систематичность, планомерность, аккуратность, последовательность, порядок, иерархия, как было обещано, обдумано.

У иррационального человека ведущая установка в психике: «сначала делаю, потом думаю». Их поведение можно охарактеризовать словами: спонтанность, импульсивность, авантюра, экспромт, находчивость, между делом, внезапность, легкость переключения с одного дела на другое.

Рационалу комфортно распланировать дела заранее, подготовившись к каждому действию. Ему важно так вести дела, чтобы не доделывать в последнюю минуту.

Есть у меня одна знакомая, каждый год она ездит в санаторий, десять лет подряд в один и тот же. В январе она планирует, что в марте будет выкупать путевку. А отдыхает она обычно в июле. Приходит март – путевка выкуплена. С апреля начинаются плановые сборы на отдых. Апрель – май тщательно готовится обновление гардероба, июнь посвящается оформлению санаторно-курортной карты. В плановом порядке, записавшись заранее, обходятся все специалисты, и вот за две-три недели до отъезда санаторно-курортная карта готова. Ну, и, сами понимаете, две-три недели это только планово собрать чемодан.

Давайте посмотрим, как собирается на отдых иррационал. Куда ехать отдыхать? Нет, только не туда, где я уже была! Там делать нечего! Ничего нового! Иррационалу нужны свежие впечатления, побыть там, где еще не был. Увидеть то, чего не видел. Отпуск в июле, вот он уже подходит, уже середина июня, а куда поеду – туманно. И тут услышала интересный, захватывающий рассказ или заманчивую рекламу, и понеслось – поеду в санаторий. За неделю до отъезда куплена путевка, в последние три дня оббеганы врачи, в последний час до отъезда собрана дорожная сумка. И вот результат деятельности наших героев: оба приехали в санаторий и отдыхают.

Представим себе, что это была супружеская пара, которая еще не прочитала нашу статью. Мирно ли они собирались на отдых? Рационалу непонятно, зачем все оттягивать до последнего. По его «схеме»: если все заранее сделать – спокойнее. И такая «схема» его легко включает в действие. Ему кажется, что и всем так комфортно. Если кто-то не хочет так себя вести, то его надо перевоспитывать. У иррационала стоит другая «схема»: психика включает человека в действие только тогда, когда уже деваться некуда – время поджимает. Таким образом, иррационал может долго тянуть, откладывая что-то на потом. Говорить о полном взаимопонимании при таком природном различии в психологических установках, мягко говоря, сложно.

Еще рационал от иррационала существенно отличается тем, что у рационала часто довольно ровное стабильное настроение, а у иррационала оно может поменяться в одну минуту, причем он сам может не понять, почему это произошло.

Одна девушка рассказывает: «Собрались мы с мужем в воскресенье на день рождения к его маме, я заранее приготовила подарок. Все было хорошо. Выходим из дома, вдруг муж мне говорит, что у него нет настроения идти к маме, и зовет меня в кино. Весь фильм я нервничала, чувствовала, как свекровь ждет нас. Я уговаривала себя, что скоро фильм закончится и мои муки тоже, и, наконец-то, мы пойдем поздравлять свекровь с днем рождения! Фильм закончился, мы вышли, и тут муж мне сообщил, что у него нет сегодня настроения видеть родственников, он пошел в гараж». Чтобы сделать какое-то дело, иррационалу нужно настроение, интерес это делать. В противном случае, для выполнения работы потребуются неимоверные усилия, чтобы заставить себя сделать хоть что-то. Иррационал не выносит рутины, жесткого распорядка, четких инструкций. А для рационала плановость и порядок – это жизнь.

Знакомая рассказывает: «Я наметила на субботу: чистить газовую плиту и ванну, тщательно вымыть пол в прихожей. Суббота. Утро, рано. Я вскакиваю бодрая и счастливая. Внутренне я полностью выстроена – убираюсь! Принялась за дело, а муж спит! Лег спать в два часа ночи… Конечно, чистота нужна только мне!»

Постараюсь объяснить эту ситуацию. Рационал легко просыпается, и в первой половине дня у него высокая работоспособность, а вечером, часов в десять – одиннадцать его клонит в сон, пора отдыхать. Иррационал бодрствует иногда всю ночь, а потом спит до обеда и просыпается очень тяжело. Например, один иррационал рассказывает: «Будить меня надо в несколько приемов: сначала, чтобы я примерно осознал, что меня пытаются разбудить, потом оставить на какое-то время, лучше минут на десять – пятнадцать, чтобы я пришел в себя, немного осознал себя в этом мире. Потом меня надо будить повторно, уже более настойчиво и лучше погладить, желательно по спине и довольно энергично, тогда я осознаю, что я здесь. Я обязательно потянусь всем телом и только после этого аккуратно встаю».

Всем вам знакома ситуация: договариваешься с человеком о встрече, один придет на встречу обязательно, не опоздает или предупредит, если не сможет прийти, – это будет рациональный человек. Если договоришься о встрече с иррационалом, то встреча может не состояться, и предупредить тебя не сочтут нужным.

Если что-то планирует рационал, то это конкретное и обязательное. Вот, например, надо купить на зиму картошку. Поедем на базар в субботу, в первой половине дня. Иррационал согласен, что картошку на зиму надо запасти, но это как бы надо вообще сделать, а почему именно в эту субботу ему не понятно. Купим когда-нибудь… Успеем… Время еще есть…

Мы такие все разные, каждый человек – уникальнейшее творение Природы, достойное восхищения. Любите своих близких, понимайте их, и пусть в вашем доме живут счастье и взаимопонимание!

Дон Кихот

«И тут его посетила идея…»

%d0%b4%d0%be%d0%bd%20%d0%ba%d0%b8%d1%85%d0%be%d1%82.psd

Профориентация

Ученый. Изобретатель. Преподаватель.

Интеллектуальное творчество в любом направлении. Исследователь – теоретик. Работа с большим объемом разнообразной информации.

Хорошая работа – это работа в напряженных эмоциональных ситуациях – именно здесь он способен сосредоточиться и выбрать оптимальный вариант действия, почувствовать свою уникальность, незаменимость. Для него необходим азарт в работе. Если нет дела, которое подстегивает, затягивает и вдохновляет – «из Дон Кихота может выйти дух», заниматься обыденным и неинтересным ему крайне сложно.

Он любит, когда в работу включается его физическое тело, способен многое делать своими руками, приобретая различные умения и навыки.

Видит перспективные возможности любого дела. Генерация идей и путей развития фирмы.

Руководитель проектного института, лаборатории, конструкторского бюро.

Математика, физика, археология, медицина, экология, геология, кибернетика, архитектура, юриспруденция, естествознание и т.д.

Специалист по автоматическим системам управления.

Автомеханик, специалист по ремонту бытовой техники.

Актер, режиссер.

Рекомендации для родителей
ребенка – Дон Кихота

Дон Кихоты бывают выскочками, непоседами – они всегда стремятся показать, какие они необыкновенные, умные, талантливые. «В начальных классах я был очень непосредственный ребенок. Беда в том, что такой ребенок не может не выделываться. У меня постоянно было желание привлечь к себе внимание. Чем угодно, но хочется выделиться, и чтобы этим восхищались окружающие. Такому ребенку надо давать внимание, чтобы его видели, чтобы он был в центре, чтобы на него все обращали внимание. Ему это надо».

«Меня раздражало то, что взрослые не замечают меня, не обращают внимания. Когда не общаются с тобой, не обращают на тебя внимания, покинутым каким-то себя ощущаешь. А как же я? Я здесь! Я сильно привлекала к себе внимание, мне хотелось, чтобы меня видели, я готова была и стишок рассказывать, и все что угодно, мне нужно было быть в центре – вот я, все на меня смотрите! Мне хотелось, чтобы сказали: «Вот какая умница! Посмотрите, Надя какая у нас хорошая! Она стишок какой знает и, вообще она такая-растакая». Мне надо было, чтобы подхвалили, сказали, что я хорошо вот это сделала и, вообще я очень хорошая девочка, вся целиком. Я бы наелась этого внимания, и мне было бы хорошо. Мне главное, чтобы я знала и чувствовала, что я не лишняя. Я пришла, на меня обратили внимание. Все, мне достаточно, я поняла, что на меня реагируют, меня оценили, меня считают хорошей. Мне с ними дальше самой не очень интересно. Мне просто нужно было, чтобы они на меня посмотрели. А дальше мне можно своими делами заниматься».

Как ребенка-Дон Кихота научить делать уроки. Когда Дон Кихот читает какой-то текст, который ему не особо интересен, его мысли могут уйти совершенно в другую сторону и он может не вникать в смысл того, что читает. Поэтому когда он делает какое-то домашнее задание, следует научить его проговаривать вслух то, что он читает, или даже основные мысли прописывать письменно. Это будет включать в ребенке внимание к тому, что он читает в учебнике. Если его внимание включится – он обязательно запомнит. Иначе может быть так, что вроде бы уроки прочитал, но в голове ничего не осталось.

Дон Кихот внутренне уверен, что он не такой, как все, он необыкновенный и уникальный. Он чувствует при этом свое превосходство над остальными, и ему нужно в этом признание. Такой ребенок очень хочет, чтобы его выделили, заметили его уникальность. Его нельзя как-то принижать. Он чувствует себя «пупом земли», но если его в этом разубедить, то он начнет чувствовать себя ничтожеством. Поэтому пусть он лучше будет чувствовать себя «пупом земли», чем ничтожеством.

В школе ему и другим нужно показать, что он хороший ребенок. Смотрите, какой он замечательный, такой неординарный. Надо, чтобы он сам увидел, что его действительно таким считают. Учительница скажет: «Вот какой у вас Коля, он прорешал все задания, он молодец!» И он будет делать. Будет сидеть тихо, смирно, если всем скажут, какой он тихий, смирный, какой он замечательный. Нужно говорить: «Хороший» плюс желаемое качество, какое вы хотите, чтобы в нем было. «Какой хороший и послушный». «Какой он хороший, каждый день цветок поливает». «Какой он хороший, он три книжки прочитал за неделю». Он будет это делать, потому что он такой хороший. «Ну ладно, я сделаю это, но я зато такой хороший…»

Это ощущение его уникальности нужно принимать и подыгрывать ему: «А как ты у нас плавать умеешь! А как ты задачки решаешь! А как ты…» Если вы хотите, чтобы ваш ребенок в чем-то продвигался, покажите ему, что он может, что у него все получится, он же молодец, он такой, такой, такой!

Если Дон Кихот не может быть самым сильным, он как-то назло всем становится самым слабым. «Мне иногда кажется, что я поддерживал специально имидж изгоя, человека второго сорта, именно потому, что мне не хотелось быть как остальные».

У Дон Кихота есть внутреннее стремление набрать знания и показать их, выделиться этим среди других. Если никто не может решить задачу, а он сможет – вот оно, повышение самооценки! Он выделился среди других, его распирает от гордости и радости от того, что он такой необыкновенный. Самооценка сразу высокая становится, у него много энергии. Ощущение, что жизнь прекрасна!

«Что я самая умная – это постоянно перло. Это ощущение где-то глубоко внутри. Его как бы не афишируешь, но оно просто какое-то спокойное осознание, что кто бы мне что-то ни говорил – да что они тут?! Я-то знаю это намного лучше! Чтобы тут, во внешнем мире, ни творилось, я-то все равно вот такая уникальная. Даже если меня поругают, или еще что-то, думаю: «Ну ладно, что вы ругаетесь? Вы просто меня не понимаете, я вот не такая, как вы». Я это не говорила естественно, но ощущала. «Я от вас отличаюсь. Вы меня не сравнивайте ни с кем». Это все внутри проговаривается таким ребенком или просто чувствуется.

«Все приходят на работу вовремя, но я же не могу прийти вовремя, я же не такая, как все, я же не могу, как они все, прийти вовремя на работу. Я же вообще другая, другого склада, мне нельзя вовремя приходить на работу. Как же вы, что ж вы беситесь там, эти руководства, переписываете всех, кто во сколько пришел». Думаю: «Ну я-то ж… Зачем меня сравнивать с другими-то?!»

Такой ребенок очень обидчив. Одна неприятность в отношениях, и все вокруг становится плохо. Достаточно грубого слова или несправедливого действия в отношении его, чтобы это запомнилось ребенком на всю жизнь. Особо сильно он переживает несправедливость, может быть и депрессия.

Он постоянно обостренно отслеживает взгляды, интонации, жесты – все, что может дать ему информацию о том, как к нему относятся окружающие люди. Интонацию в разговоре, взгляд взрослого ребенок чувствует на расстоянии. По мимолетному взгляду может определить, как человек к нему относится: искренне или нет. Если не тем тоном сказали – сразу мысли: «Что-то случилось, что-то не так, я в чем-то провинился?» Он ждет мягкого тона, теплой интонации, располагающей улыбки. Это в отношениях ему нужно постоянно. Ему необходимо чувствовать, что ему рады, его любят, принимают, уважают и готовы позаботиться о нем. Главное, чтобы у мамы, папы или бабушки постоянно была теплая, искренняя, любящая улыбка на лице, которая не даст ребенку сомневаться в том, что его любят.

Дон Кихот хочет, чтобы ему постоянно говорили: «Я тебя люблю». Даже если не нравится поведение ребенка, родителям следует говорить: «Я тебя люблю!», – в первую очередь! Обнять, погладить по голове, дотронуться до плеча, а потом мягко объяснить, что вот это и это ты сделал неправильно, а нужно сделать вот так потому-то и потому-то. Все просто объяснить, возможно, показывая.

В незнакомой обстановке он теряется, стесняется, не знает, как себя вести, не знает, что ожидать от окружающих людей. Взрослым необходимо поддержать ребенка, очень мягко подсказать ему, как стоит себя вести.

От природы в нем заложен «слабый инструмент», который позволил бы ему мягко и непринужденно выстраивать отношения с окружающими. Он может быть грубым, бестактным, вести себя вызывающе и т.д. Ребенок боится упреков в неэтичности и невоспитанности. Если его критиковать за неэтичное поведение, он будет испытывать еще большую неловкость, так как он не может органично вписываться в общение с людьми. Получив замечание по поводу бестактности, он начинает хамить и грубить еще сильнее. Ребенка «убивают» оценки его поведения со стороны посторонних людей. Иногда он живет в страхе получить от кого-то замечание. Когда ему сделают замечание, его начинает мучить совесть за свое поведение, но осознать свое поведение и изменить его ему крайне сложно. Все это происходит неосознанно.

Ему нужна теплота близких отношений. Родителям надо приложить максимум усилий, чтобы на своем личном примере, очень плавно, медленно и спокойно учить такого ребенка правилам этики и этикета. Покажите и объясните ребенку, что может обидеть человека в его поведении. Люди больше хотят добрых, радушных и теплых отношений. Если он сумеет давать это людям, то они будут отвечать ему тем же, и он будет счастлив. Он почувствует, что его любят, а это самое главное, что нужно Дон Кихоту.

С ребенком нужно быть близким, чтобы он делился с вами своими переживаниями. А взрослым необходимо все объяснять, чтобы переживаний не было. Ему хочется, чтобы родители понимали его и были к нему ближе.

В сложных ситуациях ребенка-Дон Кихота нужно обязательно погладить, ласково назвать, похвалить. Это очень нужно и важно. Он ждет этого. К этому его маленького нужно приучать, и он, уже взрослый, будет подходить и голову подставлять, чтобы его погладили. Когда у ребенка конфликтная ситуация, то, по его внутреннему ощущению, он конфликтует со всем миром. В такие периоды очень важна поддержка взрослых. Надо сказать ребенку, что, какие бы неприятности у него не случились, каким бы его где-то ни считали плохим, вы все равно его любите. Это дает ему очень большую поддержку.

Такой ребенок не хочет слушаться людей, которые к нему плохо относятся. Ему важно, чтобы отношение к нему было искренним и позитивным. Самое главное – искренность. Он очень четко видит любую фальшь, любую наигранность: когда человек смеется искренне и когда он имитирует смех. Его это очень сильно коробит. Человек может не показывать, что любит ребенка, но даже если он ругает его, ребенок будет чувствовать, что взрослый его любит, а ругает для его же пользы. Ребенок будет слушать, что такой человек говорит, обдумает все это, потому что слова взрослого будут иметь для него значение.

Когда ему родители или взрослые с желанием рассказывают что-то и хотят, чтобы он действительно это понял, или когда ему рассказывают абы как, лишь бы только он отстал – этому ребенку все это видно. Если взрослый относится к вопросу ребенка небезразлично, то он у него становится уважаемым, и если взрослый к нему относится с интересом, то он его начинает любить и интересоваться всем, что он дает ему. Если человек к нему хорошо относится, понимает его – ему сразу хочется что-то делать! Возникает уверенность в себе, потому что он знает, что может, и другой человек верит в то, что он может. Это очень сильно помогает ребенку.

Нужно обязательно показывать ребенку свое хорошее расположение, уважение. К нему нужно относиться, как к уважаемому вами взрослому. Надо найти что-то, что можно полюбить в этом человечке, какой бы он неординарный ни был. Он может быть неусидчивый, неугомонный, непослушный, много беспокойства доставлять родителям. Но, несмотря на это, если он почувствует, что человек его любит, то он будет вести себя хорошо.

Такому ребенку тяжело, когда он один, когда нет людей вокруг, и не с кем общаться, и некому на него смотреть. Ему важно, чтобы он нравился людям. Хронические недообщение и недолюбленность ощущаются им, если мало людей вокруг, с которыми можно хорошо и интересно общаться. Ему хочется, чтобы с кем-то у него была душевная привязанность. Обязательно нужно, чтобы были люди вокруг. Одному тяжело. Этому ребенку важно расти среди сверстников, чтобы он учился общаться, там он может проявить свои незаурядные качества.

Безразличие для него страшнее, чем ненависть. Если он неинтересен и не нужен, ему становится одиноко. Бывает страх одиночества, страх быть никому не нужным. Возникает состояние депрессии, и он будет ощущать себя одиноким, несмотря на целую кучу народа вокруг. Это бывает, когда ему что-то выскажут в грубой форме, продемонстрируют свою негативную эмоцию, и ему будет казаться, что это навсегда, что так оно и есть – его не любят. Обычно как происходит: один что-то высказал, другой не захотел общаться, третий – посмотрел как-то не так, неприветливо. И сразу идет сворачивание, ему хочется спрятаться, замкнуться от мира. Это состояние длится довольно долго и уходит, когда к нему начинают проявлять внимание и свое хорошее отношение.

Дон Кихот боится, что на него будут кричать. Любой раздраженный тон и любая дисгармония в отношениях вызывает внутренний напряг, ему дискомфортно. Хочется уютной, спокойной обстановки, гармонии. А когда люди рядом ругаются, ссорятся и если не получается это нейтрализовать, и обстановка вокруг остается напряженной, то через какое-то время у него происходит эмоциональный взрыв. Он может хлопнуть дверью, чем-то грохнуть, закричать. Это крайности, внутренний же настрой – терпеть и пытаться сгладить.

Такого ребенка можно завести эмоциями, особенно когда начинают эмоционально давить. Любая истерика, эмоциональные всплески окружающих вызывают внутри ребенка сильную ответную волну эмоций, которую сложно погасить. Если ребенок эмоционально возбужденный, подвижный, неуправляемый, в этот момент его нужно занять чем-нибудь, переключить его внимание на что-нибудь интересное. Можно его оставить на некоторое время одного, не настаивая ни на чем. Но вскользь предложить что-нибудь интересное: «А не хочешь ли ты пойти вот туда-то?» Нужно поискать, чем его отвлечь. И когда внутри у него вспыхивает интерес, ему становится намного легче. Он забывает о некомфортной психологической ситуации. Новый интерес становится привлекательней, чем продолжение упрямого сопротивления.

Бывают моменты, когда он эмоционален и излишне привлекает внимание. В этом случае взрослому лучше не реагировать, быть спокойному, как будто ничего не происходит. Вообще не реагировать на эти вопли, потому что если начнешь уговаривать и успокаивать его, он добивается, чтобы его уговаривали и успокаивали еще больше, и он вам будет театр показывать. А если не реагировать, он поймет, что это не действует, и угомонится.

Дон Кихот боится обидеть человека. Обязательно нужно такого ребенка учить разрешать конфликты без применения физической силы – договариваться.

Такому ребенку не нужно внушать, что среди окружающих людей много плохих. Ему невозможно что-то внушить про человека, потому что он часто чувствует, кто какой. У Дон Кихота сильнейшая интуиция, помогающая ему в этом. Обсуждать и осуждать людей в присутствии этого ребенка нельзя. Ему хочется идти к людям с открытой душой, и он хочет, чтобы и они ему ответили тем же.

Ребенка надо подталкивать заботиться о ком-то, помогать кому-то. У него есть потребность помогать людям. Такому ребенку нужно объяснять: «Если ты не будешь помогать – потом и тебе никто не поможет».

Родители на своем примере должны показывать, что к людям нужно с состраданием относиться, заботиться об окружающих. Помощь, сострадание, заботу об окружающих ребенок воспринимает только через родителей. Такой ребенок, если он сможет отдавать и заботиться, то в этом случае он сам будет получать энергию. Он себя хорошо чувствует после того, как в чем-нибудь поможет человеку, и при этом он начинает чувствовать себя более уверенным. Но когда не ценят его помощь – ему плохо. Бывает так: раз помог, его похвалили, сказали, какой он хороший, два помог, потом это становится обыденностью, его никто не хвалит, и у ребенка отпадает желание что-то делать. Надо, чтобы, когда он что-то сделает хорошо, обязательно заметить, показать, что его действительно ценят за то, что он помог. Надо хвалить обязательно, потому что без этого такому ребенку делать что-то сложно. Если бы ему был безразличен тот, кому он помогает, он бы не стал это делать. Он делает это из-за того, что он хорошо к человеку относится.

Ему рады, о нем заботятся, его ждут, людям нужна его помощь – вот оно счастье! Именно это поднимает самооценку такого человека.

Из рассказа одной интереснейшей женщины типа Дон Кихот. Она вспоминает, как в детстве помогала соседским бабушкам: «Вот сижу на уроке и представляю себе, что, когда урок закончится, я побегу в магазин за кефиром, хлебом и молоком. Все это понесу домой, своим соседкам – старушкам. Представляю, как они откроют мне дверь, и в их глазах будет благодарность за то, что я их не забыла, все им купила. Кто-нибудь из них даст мне конфетку, и от всего этого я буду самым счастливым человеком. Я о них позаботилась, и они мне рады. Рады и благодарны».

Очень важно ребенку услышать, что он нужен. «К тебе с таким удовольствием всегда приходишь! У тебя так хорошо!» Это подтверждение того, что он приносит радость окружающим. Для Дон Кихота очень важно быть нужным, осознавать то, что он хороший.

Прежде чем просить ребенка выполнить какую-то работу, необходимо доступно и просто объяснить ему, как это делается. Такому ребенку нужно все объяснять очень просто, можно на примерах. «Я хорошо воспринимаю объяснения, и я жду этих объяснений, чтобы мне показали. Пока мне не объяснят, как правильно делать, я не смогу этого просто сделать. Мне нужно показать и рассказать, и по ходу на мои вопросы ответить, потому что когда мне просто говорят: «Пойди и сделай», – у меня вообще ступор возникает: «Как? Покажи! Я буду делать так, как ты объяснил». Нельзя просто говорить: «Сделай!», надо показать примером: «Вот, смотри: чтобы забить гвоздь, берешь молоток, вбиваешь гвоздь, потом надо протереть тряпочкой, чтобы чисто было»».

У такого ребенка повышается самооценка, если на его вопрос или просьбу взрослые начинают с готовно­стью подробно объяснять. Обязательно нужно все показать. Если взрослые хотят попросить ребенка в чем-то помочь, то необходимо ему сказать, что какой он будет молодец, когда он это сделает. Если он говорит глупости, если он делает что-то не то – ему нужно говорить: «Не переживай!» Ему нужно подыгрывать: «Ты же это умеешь, сделай, пожалуйста». Ребенка нужно попросить, чтобы он что-то сделал. Подойти, погладить, сказать, что его любят: «Мне так нужна твоя помощь». Ему нужно, чтобы взрослые сказали: «Ты необыкновенный! Ты у нас самый умный! Только ты сможешь сделать это! Как же мы без тебя с этим справимся?!» И ребенок сделает. Даже если ему не хочется, и он не в настроении, грубит. Через несколько минут он подойдет и скажет: «Ну, что тебе нужно сделать?»

Очень сбивает ребенка, когда он начинает что-то делать, а взрослый приходит и говорит, что он делает не так. Если ребенок что-то не так делает, лучше потом переделать самим или показать ему, как правильно, но ни в коем случае нельзя говорить, что он плохо делает, тупица, бестолочь, неумеха и так далее. Нельзя так детям говорить ни в коем случае.

Если родители будут часто выговаривать ребенку, что он не помогает, не хочет ничего делать, делает все плохо, это может вылиться в полное безразличие со стороны ребенка. Ребенка нужно просить помогать не «вообще», а давать конкретные задания.

В любом деле ему надо ставить временные рамки: с такого по такой момент это нужно было бы сделать. Делай тогда, когда тебе удобно (например, до субботнего вечера вымыть полы). Этому ребенку надо напоминать: «Сказал сто раз и сто первый скажи». Он не то, что рассеянный, он уходит в свое воображение. У него есть ощущение внутренней свободы, он сам распоряжается своим временем.

Желание что-то сделать у него зависит от настроения, а оно неустойчивое. Если вдруг оно испортилось по каким-то причинам, то ему сразу ничего не нужно, пропадает желание идти гулять, хотя до этого он с радостью собирался. Разом все перекрывается, пропадают все желания, и работать без настроения он тоже не может. И наоборот, если настроение вдруг становится хорошим, то все хочется. Это родителям надо знать.

Если его заставлять делать что-то из-под палки, он будет плохо стараться, чтобы как можно хуже получилось, лишь бы от него отстали. Нельзя заставлять ребенка силой делать что-то, показывая властность. Он очень плохо воспринимает над собой давление. Ни в коем случае нельзя давить. Если человек хочет с ним общаться продуктивно, чтобы у них диалог какой-то был налажен, не надо в приказном тоне общаться.

Упрямство Дон Кихота часто зашкаливает. Если пытаться напереть силой, идет очень сильное противоборство. Оно настолько сильное, что его ребенку не преодолеть никак. У него просто взрыв внутри идет.

Любое волевое воздействие на такого ребенка вызывает внутреннюю агрессию, сопротивление этому воздействию. Как только присутствует волевое сильное давление – тут же возникает еще большее ответное сопротивление. Если ему что-то приказывают, давят, жестко заставляют, у него возникает желание сделать все наоборот. При этом внутреннее ощущение ребенка – «они меня ненавидят». Единственный путь – погладить, сказать, что любишь, и отойти, не трогать пока не подойдет сам. Самое главное продемонстрировать свое хорошее отношение.

Дон Кихота совершенно не вдохновляет кропотливая, нудная и однообразная работа, типа оформления документации, всяких отчетов, проработки деталей, «доведения до ума» уже сделанного. Ребенку сложно завершить самостоятельно какое-то дело, его мысли идут далеко вперед. Его надо поддерживать в такие моменты, мягко подталкивать и учить завершать начатое.

Часто Дон Кихот хочет делать только то, что ему хочется. Если нужно, чтобы ребенок что-то сделал для самого себя, ему нужно объяснить, для чего это ему будет нужно в будущем (завтра). Разговаривать надо спокойно, доброжелательно и с любовью. «Это нужно для тебя». Получается разговор в форме уговора. Дон Кихота запросто можно уговорить. Главное, чтобы он чувствовал искренность ваших намерений.

Иногда взрослые Дон Кихоты говорят: «Бытовые дела мне без разницы вообще». Такому ребенку нужно привить любовь к домашним делам. К домашней работе такого ребенка нужно приучать похвалой и ответственностью. Если, хотя бы изредка не сподвигать его, чтобы он убирался, то он вырастет грязнулей. Если это девочка, надо ей сказать, что некрасиво грязной ходить. Ты будешь такая вся мятая, нужно, чтобы все чистенькое на тебе было, красивенькое. Надеть на нее красивое платье глаженое, показать: «Смотри, как красиво. Ты – красавица. А вот в этом грязном рваном платье на кого бы ты была похожа?»

Такого ребенка надо учить работе руками.

В мыслях маленького Дон Кихота чаще всего интересует вопрос «почему?». Он – «почемучка», задает взрослым много вопросов и ждет ответа. В маленьком возрасте особо сложные ответы не нужны. Если ему будет недостаточно подробно, он еще спросит. Если ребенок что-то спрашивает – отвечать надо обязательно. Если ему что-то непонятно – надо попытаться объяснить ему на таком уровне, на котором находится ребенок, доступно, а отмахиваться не надо. Если ребенок спрашивает, значит ему интересно.

Нужно постоянно разговаривать с ребенком, спрашивать: «А как ты сам думаешь, почему?» Он тут же выдаст свой вариант ответа. Ребенок задает тему, эту тему стоит пообсуждать, дополнительную информацию сюда подтянуть. Такому ребенку все время нужно давать пищу для ума – много читать. Необходимо создавать условия, чтобы была у него возможность сесть и позаниматься – ему нужно свое место.

Следует развивать способность логически мыслить, выстраивать алгоритмы и причинно-следственные связи. Его голова работает постоянно: собирает информацию, думает, обдумывает, и в результате формируется на все свое понимание. Дон Кихот полностью уверен в том, что он всегда во всем прав.

О чем бы вы ни говорили, он будет доказывать свою правоту, стремясь изменить ваше мнение. Это будет всегда, он так устроен. Бороться с этим не нужно. Он пришел сюда, чтобы изменять мир. Его задача увидеть перспективную идею и рассказать окружающим, как внедрить ее в жизнь. Если он не будет упрямым, то не сможет продвинуть эту идею вперед, и мир закостенеет.

Научитесь соглашаться с Дон Кихотом. Нужно, чтобы ребенок осознал, что вы принимаете его мысли. Согласившись с какой-то его позицией, покажите ему, к чему это может привести, пусть он подумает. Думать и делать выводы такой ребенок может, поэтому его нужно направлять. Не забывайте, что главное при этом доброжелательность и согласие с его мнением.

Такие люди заядлые спорщики, и доказывать что-либо такому ребенку нужно, не настаивая на своем мнении, а лучше предложив обдумать какие-либо факты. Эти факты ребенок может обдумать и поменять свое мнение. Если вы будете упорно доказывать ему что-то, стремясь переубедить в чем-то, он все больше и больше будет упираться. Лучше согласиться с ним или сделать вид, что согласились, тогда он немного внутренне успокоится и начнет слышать то, что вы говорите. А пока идет спор, уши его «заложены», и он не слышит вас – он прав и все! «Если кто-то противопоставляет свое мнение моему, буду держаться своего. Чтобы меня не оби­деть, достаточно взрослому просто высказываться в доброжелательном тоне, оставляя мне право иметь свое мнение».

Дон Кихот очень внимателен к тому, что его интересует, многое схватывает налету. «Я думала: «Господи, неужели они не понимают, что я все понимаю. Чего это они так все мне разжевывают, я уже давно все поняла»». Ребенок этого типа всегда ставит свое мнение на первое место.

В жизни Дон Кихот увлекается очень многим. Неизвестность – это для него главное, что вызывает интерес к чему-то. Увлечения у такого ребенка короткие. Поменяться его интересу – легко! Когда его заинтересовало одно – «клево, красота, я буду этим заниматься, это мечта всей моей жизни». Он «копает», пока тема ему интересна: как только перестает быть интересной – все, ему не надо. Позанимается несколько дней, неделю, месяц – уже неинтересно, надоело. Потом следующее увидел – опять восхищение, и так каждый раз. Если ему что-то интересно, он наполняется этим весь – «идея фикс». Он суще­ствует не здесь, а где-то, в чем-то, в идее.

Родителям нужно стараться направлять интересы ребенка, но ни в коем случае, не давить на него и не заставлять его заниматься чем-то без его желания, при этом у него пропадают все интересы. Нужно одобрять увлечения ребенка. Важно, чтобы он чувствовал, что то, что ему интересно и значимо для него, стоит того, чтобы он занимался этим.

Маленький Дон Кихот постоянно фантазирует. Он «уходит в фантазии». Когда он получает информацию извне, то тут же видит в картинках, как происходит развитие событий. У него на внутреннем экране всегда идет кино – его представление. Он всегда в воображаемом. Воображение может включить любая информация – он что-то увидел или услышал, или прочитал… и фантазия его тут же заработала.

Если с ним начинают грубо, жестко разговаривать, никаких цепочек в представлении не возникает. Сразу все блокируется. Рушится состояние – настроение, и все концентрируется на этом событии. Почему ему так сказали? Чем он это заслужил? Что он не так сделал? Почему человек именно ему это сказал. Начинается самоедство. Жизнь останавливается. Чем некомфортнее внешняя ситуация, тем глубже Дон Кихот уходит в фантазии. Если он себя не будет специально возвращать в реальность, то может глубоко уйти в воображаемые события.

Чтобы «заземлить» такого ребенка, нужны занятия спортом, физическая работа по дому, и самое главное – комфортные отношения с близкими.

У такого ребенка много разных идей. Идеи в голове рождаются, рождаются, и процесс этот остановить практически невозможно. Идеи приходят постоянно. Главное для него идея, а не ее воплощение. Ему всегда хочется соединить несоединимое. Если взрослый сам не верит в какую-то безумную идею ребенка, то нужно хотя бы сделать вид, что поверил. Не надо ребенка разочаровывать и обрубать ему концы фантазии, так как его предназначение – рождать идеи, которые будут двигать общество вперед.

Ребенка необходимо водить в разные интересные места. Там он будет набирать много информации, и его воображение будет развиваться, а это очень важно. У него постоянная необходимость узнавать что-то интересное. Ведь Дон Кихот – это человек, открывающий людям все новое и неизвестное.

Дон Кихоту нужно прививать любовь к книгам. Надо с раннего детства каждый день ему читать интересные книги. Когда он читает, то погружается в мир книги, возникает ощущение, что он эту жизнь проживает.

Природа в него заложила неиссякаемый интерес к тому, как устроен весь мир. Иногда ко мне на консультацию приходят совсем маленькие Дон Кихоты и рассказывают, сколько интересного они узнали из различных энциклопедий о природе, о животных, о космосе, об океане и т.д. Если такому ребенку не привьют интереса к книге в детстве, то его внутренний мир будет «пустым» всю жизнь, и радости в жизни будет мало, ведь сила Дон Кихота в его интеллекте.

Очень хорошо, если вы будете читать такому ребенку сказки, былины, различные исторические книжки – это способствует развитию канала интуиции.

Такому ребенку нравится быть ответственным. Ему нужно доверять во всем. Пусть он сам отвечает за свое поведение, за успехи в школе и т.д. С ним нужно общаться как со взрослым, уважаемым человеком, способным отвечать за себя. От природы в нем заложен талант организатора и руководителя. Не стремитесь контролировать каждый его шаг и читать множество нравоучений. Он должен чувствовать, что ему доверяют.

Часто ему хочется казаться уверенным среди других. Очень важно утвердить в нем позицию: «Я – лидер, и все будут делать, как я скажу». Таких детей с самого раннего детства не нужно особо сильно осаживать, он, может быть, лидером вырастет. Но надо учить ребенка бывать не только в позиции лидера, но и на разных ролях в жизни.

Если на ребенка постоянно сильно давить, кричать и принижать его, он не только не сможет стать лидером, но ему будет очень сложно вообще начинать какое-то действие. «Я настолько всего боялся, что не знал, как реализовать даже простое действие. Представьте себе. Вот я сижу, передо мной лежит яблоко, я хочу съесть это яблоко, я безумно хочу съесть это яблоко, но мне… не то, что я боюсь протянуть руку к нему – мне даже в голову не приходит, что к нему можно протянуть руку». Такого ребенка надо мягко подталкивать, чтобы он включался в действие, внушать ему, что он молодец, что у него все получится.

Дон Кихот может быть медлительным. «Я всегда была большая «копуша»: всегда одевалась и ела дольше всех. В школе я училась очень хорошо, особенно в средних и старших классах. В начальной школе у меня была проблема с чтением – медленно читала, да и вообще была во всем очень медлительной». У таких детей очень сильное воображение, они постоянно туда уплывают, поэтому могут быть медлительными.

Такому ребенку сложно соблюдать жесткий распорядок дня и строгую дисциплину. «Только в институте я поняла, что же меня так тяготило в школе, несмотря на все мои успехи в учебе. Это – дисциплина и подчинение строгому распорядку! Тяжелее всего в жизни для меня соблюдать дисциплину, это мой бич. Затолкать себя в какие-то временные рамки, особенно что-то начать в определенное время или прийти куда-то к определенному часу – это настоящее испытание для меня. По мне лучше позже начать дело и позже его закончить, но заниматься с удовольствием и вдохновением. Когда иерархия, тоже мне не нравится».

Дон Кихоту нравится быть на сцене, у него есть артистические способности. Если такой ребенок будет заниматься в театральной студии, это поможет ему развить способность находить общий язык с окружающими людьми, а, может быть, и талантливый артист из него вырастет.

Такого ребенка нужно кормить разнообразно и вкусно, для него готовить, если он хочет чего-то. От еды он получает очень много удовольствия. Дон Кихоты очень любят сладкое, оно помогает им справиться с плохим настроением. Лучше, если в рационе ребенка будет больше мясных блюд, тогда он будет сыт, и тогда сладкого будет нужно меньше. Сладости и выпечка способствуют тому, что его тело может стать рыхлым.

Ему нужна комфортная одежда, удобная, чтобы в ней были приятные ощущения: мягонькая, тепленькая. В одежде нужно разнообразие. Любое однообразие убивает напрочь. «Мне нужно было, чтобы одежда была какой-нибудь необычной. Может быть, какой-то цвет был бы необыкновенный, может быть фасон, в котором я была бы красивая. Смотрела бы на себя в зеркало и сама себе нравилась». Если есть дорогая вещь – это приятно. Я знаю, что она дорогая, качественная. Отличие в одежде от других очень важно. Чтобы ни у кого этого не было.

Дон Кихот вообще очень свободолюбив. «У меня на рабочем столе заставка: птица в полете и видны окрестности – земля. Птица – это я, свободный человек». Он живет в будущем, на все, что будет впереди, смотрит с энтузиазмом. Будущее рисуется радужное. «У меня в будущем бу­дет успех, позитив, много активности, интересные события, путешествия, новая информация. То, что будет действительно в будущем, вообще не пугает. Я спокойна насчет бу­дущего, насчет перспектив, будущих возможностей. Даже если сейчас трудно, впереди бу­дет обязательно хорошо. Я внутренне свободный человек – я в своем будущем. Каков мой мир? Это мир будущего. Высокотехнологичный, светлый, удобный, добрый. В нем много интересного и каждый может реализовать себя, делая полезное и для остальных. В этом мире с восторгом принимают новые идеи и предложения и помогают их воплотить. В мире живут счастливые люди, каждый в нем доволен собой и окружаю­щими. В этом мире все любят друг друга. В нем царит доброжелательность и людям не из-за чего бороться. Это мир рождения и развития, мир новых открытий и волшебных перспектив, вы­сокой науки и свободной души».

Однажды ко мне на консультацию пришла женщина и принесла листочек с небольшим текстом. К сожалению, автор неизвестен. Она мне сказала, что этот текст полностью соответствует ее внутреннему миру.

«Люблю жизнь!! Потому что могу дышать. Свежим воздухом природы и отравленным воздухом города. Потому что могу идти по дороге и смотреть по сторонам. Могу улыбаться угрюмым прохожим, не боясь их непонимания. Люблю жизнь... Потому что существует вкусная еда и хорошая одежда. Потому что иногда не могу купить ни того, ни другого. Потому что количество моих денег зависит от меня. Потому что родилась именно тогда, когда родилась. Люблю жизнь... Потому что существуют умные книги и хорошее кино. А еще – глубокая музыка, красивые фотографии, картины и скульптуры. Потому что я еще успею. Потому что я еще успею прочитать, увидеть, услышать и посмотреть все это. Или не успею, но мне уже будет все равно тогда. Люблю жизнь... Потому что в ней есть много счастья. И проблем. И проблемы решаются. А если не решаются, то всегда можно чуть-чуть изменить себя. Люблю жизнь... Люблю жизнь... Потому что у меня в жизни есть люди, которым я могу рассказать все, что угодно, и они меня понимают. Или не понимают, но не показывают вида. Потому что я могу помогать. Люблю жизнь... Потому что могу смеяться. Потому что могу кричать от радости. Или от боли. Потому что могу плакать. От счастья или от горя. Могу молчать и могу говорить, потому что я могу выбирать. Люблю жизнь... Потому что она, наверное, в самом начале, а это так ЗДОРОВО!»

Дон Кихот – интуит, логик, экстраверт, иррационал.

Интуит

«Живет в пространстве времени». В прошлом и будущем живет более реально, чем в настоящем. Находясь в какой-либо ситуации, он «записывает ее на свой внутренний видеомагнитофон», чтобы потом множество раз прокручивать перед глазами в своих воспоминаниях.

Часто живет в воображаемом мире. Порой уходит в мир своих богатых фантазий, в котором чувствует себя более уверенно, чем в реальном мире.

Всю жизнь пытается разобраться в себе. В любой ситуации он стремится осмыслить ее возможные последствия. В голове постоянно идет анализ своих действий, поступков. Ребенок думает, к чему может привести та или иная, сказанная им фраза, как отреагируют окружающие люди на это, какие события могут за этим последовать. Нужно настраивать ребенка, чтобы он меньше себя накручивал различными сомнениями, предположениями – это все дает неуверенность в действиях. Лучше подталкивать ребенка, вливая в него уверенность, что все будет хорошо, все у него получится.

Интуиту свойственно искаженное восприятие телесных ощущений: часто присутствие своего тела он может ощущать частями. Например: нет ощущения ног, внутренних органов, в ощущениях только голова и руки и т.д. Необходимо постоянно развивать тело, заниматься физической культурой, спортом и танцами.

Неадекватно воспринимает болевые симптомы. Слабую боль может долго не чувствовать, а сильной боли может испугаться. Нельзя ребенка пугать болезнями, нужно вселять в него уверенность, что все быстро пройдет.

Такого ребенка нужно приучать к здоровой пище, желательно, уменьшая сладкое и выпечки – тело интуита может стать крупным и рыхлым. Необходимо знать, что сладким (шоколад, конфеты, тортики) интуит меняет себе некомфортное настроение на более комфортное. Но сладкое надо ограничивать. Готовить для такого ребенка надо вкусно, так как его вкусовые рецепторы от природы ослабленные, неадекватно воспринимающие вкус. Порой пища на вкус кажется ему безвкусной, а «есть бумагу» он не может.

Нужно приучать ребенка ухаживать за своей одеждой, делать уборку в доме, готовить еду и т.д. Но жестких требований в этом к нему предъявлять нельзя. Ему нужна помощь.

Желательно с таким ребенком заниматься музыкой, посещать концерты, театральные студии.

Интуиту необходима «своя территория» – желательно, своя комната, где порядком он полностью будет заниматься сам – это будет развивать в ребенке чувство хозяина «своей территории», «своей жизни». Родители ни в коем случае не должны делать замечания по поводу его порядка. В дальнейшем такой ребенок будет более уверен в себе.

Логик

«Живет головой». Ум, хорошо развитый мыслительный анализ. На все имеет свое мнение, и упрямо отстаивает его. У него есть внутреннее ощущение, что он во всем прав. Такому ребенку нужно объяснять, что необходимо уважать чужое мнение, каждый человек имеет право на свое мнение.

Чтобы поменять мнение такого ребенка, необходимо дать ему факты, противоречащие его пониманию, и возможность обдумать эти факты. Процесс мышления займет некоторое время, поэтому нельзя требовать быстрой реакции. Ребенок умный, и во многом способен разобраться сам.

Логика волнуют вопросы: «Выгодно ли это?»; «Вписывается ли это в имеющуюся систему или выпадает из нее?»

Ему необходимо много интересной и разнообразной информации, которая будет включать его голову в процесс мышления, поэтому с самого раннего детства нужно приучать его к чтению книг.

Логика необходимо обучать нормам этикета и правилам поведения в обществе. Воспитывать такого ребенка нужно с позицией сочувствия, сопереживания и помощи людям. Никогда в присутствии ребенка не давать отрицательных характеристик взрослым.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Иррационал

Спонтанность: «Сначала делаю, потом думаю!» – действия без подготовки, подчиненные импульсу.

Нет четких планов в распределении времени – внимание переключается по обстановке. Импровизируют, действуют по вдохновению, творчески приспосабливаясь к ситуации.

В поведении присутствуют импульсивность и непоследовательность.

Легкость переключения с одного дела на другое, особенно, если эти дела увлекательные.

Любит быть свободным от обязательств. Его угнетает ежедневное и планомерное исполнение обязательных действий.

У него всегда много начатых дел, их решение он откладывает на последний момент и не всегда умеет их завершить.

Чтобы закончить работу вовремя, ему необходим неожиданный взрыв активности, который охватывает его в «последний момент» и ему, обычно, удается уложиться в срок, но окружающие могут придти в замешательство от того, как это ему удается.

Если вам необходимо, чтобы ребенок выполнил какую-то работу, нужно четко обозначить время, к которому должна быть выполнена эта работа. Заранее что-то делать ему очень сложно. Его психика включит его в работу, когда уже будет «некуда деваться». Возможно, это будет за 15-20 минут до поставленного срока.

У иррационала работоспособность по настроению, повышается и понижается без видимых причин.

Планирует он намного больше, чем может сделать или вообще ничего не планирует.

Вечером у такого ребенка энергетический подъем, поэтому необходимо в это время его физически нагружать, давая возможность израсходовать приток энергии.

Укладывать спать этого ребенка необходимо строго в одно и то же время, тогда он будет хорошо засыпать.

Иррационал трудно просыпается по утрам. Такому ребенку необходимо давать выспаться – это будет залогом хорошего настроения и желания работать.

Характерные понятия признака:

находчивость,

импульсивность,

внезапно,

авантюра,

воспламениться,

спонтанный,

случайный,

гибкий.

Дон Кихоты о детстве

Лена М.

Дон Кихот возбуждается, эмоционально заводится больше всего на ощущение того, что он неправильно что-то сделал и поэтому он плохой. Если тебя начинают за что-то ругать или кто-то сказал тебе грубое слово, то сразу начинается эмоциональный спад, понижение самооценки, и становится плохо. Ощущение внутри у ребенка: сам себя не люблю, хочется уйти из этой ситуации и делать что-то такое – весь мир перевернуть, чтобы к тебе опять стали относиться хорошо. Ели тебя поругали, значит тебя не любят. Я в детстве пыталась изменить себя, свое поведение. Мне всегда нужно было «искупить свою вину». Если меня ругали – это меня очень расстраивало, понижалось настроение, я уходила в себя и занималась «самоедством». Ощущение было, что я плохая, тяжесть на душе, пока со мной опять не начнут хорошо разговаривать.

Даже если не нравится поведение ребенка, родителям я советую говорить: «Я тебя люблю», – в первую очередь! Мягко объяснять, что ребенок делает не так или как нужно сделать правильно. «Я тебя люблю!», погладить, а потом объяснять, что вот это и это ты сделал неправильно, а нужно сделать вот так потому-то и потому-то. Все через объяснение.

Один раз в детском саду, во время тихого часа, дети шумели, не спали, а наказали почему-то меня. Ощущения, что я в чем-либо виновата, не было. Меня поставили стоять в туалете. Я помню, насколько незаслуженно меня обидели. У меня потом отношение к этой воспитательнице изменилось.

Интонацию в разговоре, взгляд чувствуешь на расстоянии. Если не тем тоном сказали – сразу думаешь: «Что-то случилось, что-то не так, ты в чем-то провинилась». Если мама меня ругала, то она называла меня Еленой. Только она говорила: «Елена!», у меня все внутри сжималось: сейчас за что-то будут ругать. Вот это вот осталось на всю жизнь. Сколько я ни пыталась это изменить, но, тем не менее, когда даже просто обращаются ко мне официально – уже внутреннее напряжение. Я жду мягкого тона, теплой интонации. По взгляду я должна чувствовать, что человек ко мне хорошо относится. Взгляд должен быть улыбающийся, располагающий.

Я не была шумной и громкой, привлекающей внимание окружающих. В детстве мне самой с собой было интересно. Сколько себя помню – все время одна и что-то изучаю, наблюдаю. Помню, мне конструктор купили, была инструкция к нему, так я часами сидела и разбиралась, как и что собирать. Что не получалось, то не получалось, приставала к кому-то с вопросами только в последнюю очередь, когда совсем уже не получается. Можно пожаловаться иногда, а так – сама. Мне мама рассказывала, что говорить я научилась очень рано, так же, как и ходить. И одним из первых слов было «я сама». И ходить сама, и одеваться сама, и все – сама.

Ребенка надо подталкивать заботиться о ком-то, помогать кому-то. Я собирала всех больных птичек, кисок…помогала, лечила. В детстве мечтала стать ветеринаром. Если меня просили помочь в чем-то, то с удовольствием помогала, особенно, если тебя потом похвалят: «Какая ты молодец!»

Если взрослые хотят попросить ребенка в чем-то помочь, то обязательно необходимо ему сказать, что какой он будет молодец, когда он это сделает. Подойти, погладить, сказать, что его любят, и попросить: «Мне так нужна твоя помощь». И ребенок сделает. Даже если ему не хочется, он не в настроении, грубит, все равно ему нужно говорить, что его любят. Через несколько минут он подойдет и скажет: «Ну что тебе нужно сделать?»

Упрямство там зашкаливает просто. Если пытаться напереть силой, идет очень сильное противоборство. Оно настолько сильное, что его не преодолеешь никак. Там просто взрыв внутри идет. Заставлять нельзя, и жестко с ним обращаться нельзя. Любое волевое воздействие вызывает внутреннюю агрессию, желание сопротивляться этому воздействию. Когда ты собирался что-то делать и к тебе подошли: «Ну, делай давай уже это!». Все, сразу наотрез: «Не буду я этого делать!». Справиться с собой ребенок не может, ему сложно себя переломить.

Если нужно, чтобы ребенок что-то сделал для самого себя, ему следует объяснить, для чего это ему потребуется в будущем (завтра). Разговаривать спокойно, доброжелательно и с любовью. «Это нужно для тебя». Получается разговор в форме уговора. Дон Кихота запросто можно уговорить.

У Дон Кихота внутри: если ты чего-то добьешься, то будешь хороший, тебя будут любить. Ему очень нужно, чтобы его любили. Он сам чувствует, когда его любят, но хочет слышать это постоянно. Он чувствует отношение к себе даже по мимолетному взгляду. Человек прошел рядом, и  если у него внутри обида какая-то или настроение плохое, у Дон Кихота сразу напряжение внутри появляется: что-то не так, ко мне как-то не так относятся. Сразу появляется болезненная реакция, портится настроение, идет энергетический спад. И хочется или поменять эту ситуацию, или уйти от нее подальше.

Очень важно ребенку услышать, что он нужен. «К тебе с таким удовольствием всегда приходишь! У тебя так хорошо!» Это подтверждение того, что ты приносишь им радость. Для Дон Кихота это очень важно, что ты для них хороший.

Друзей и подруг много не нужно, но важно, чтобы все относились хорошо, чтобы врагов не было. В юности хотелось близких отношений, чтобы обсудить что-то, чтобы можно было быть с кем-то откровенной. Были подружки, с которыми обсуждали личные дела, мальчиков. Очень хотелось поговорить об отношениях. Всегда ощущалось: «Если тебя любят другие, то ты хорошая…». Мне хотелось внимания, доброжелательных улыбок, искренности. Если соседка прошла и не поздоровалась – тебя тут же это задевает. Она, может, просто тебя не увидела или настроение у нее плохое, а ты принимаешь это на свой счет, будто что-то сделала плохое, и поэтому к тебе стали плохо относиться. Начинаешь в себе копаться, искать причину, это достаточно длительный процесс.

В юности была ситуация между мной и двумя моими подружками. Одна из подружек на меня обиделась из-за какого-то разговора, и обе они между собой это обсудили. Потом вторая подружка мне об этом рассказала. Этого было достаточно для того, чтобы у меня на несколько недель случилась депрессия. И я долго переживала, чем же я могла эту обиду вызвать и что же мне сделать, чтобы эту ситуацию изменить. Долгое, мучительное переживание ситуации, хотя все это и выеденного яйца не стоило. Психика Дон Кихота очень тонко воспринимает отношения, и достаточно грубого слова или несправедливого действия, чтобы это запомнилось на всю жизнь.

Однажды в детстве – мне было лет шесть – мы с друзьями ушли на ручеек купаться. Никто и не помнил, кто был инициатором этого похода. Но папа одного из мальчишек решил, что заводилой являюсь именно я, нарвал крапивы, нашлепал ею меня и в трусы мне ее же и засунул. Обида была настолько сильна, особенно на несправедливость этого действия, что до взрослого возраста я все продолжала ненавидеть его. И даже не могла спокойно проходить мимо этого человека и его дома.

Если в отношениях что-то не нравилось, появлялась необходимость прекратить общение.

Если мама пыталась что-то запретить, я ложилась и ни на что не реагировала до тех пор, пока она не соглашалась делать то, что мне нужно. Жесткое давление с моральной стороны – реакция: «Не буду ничего делать, не буду ни с кем общаться и ничего больше не хочу, если мне не дадут (или не разрешат сделать) то, что мне нужно». Обязательно нужно очень тонко прислушиваться к ребенку, что он хочет, и уговаривать.

Был случай, когда мама попыталась меня наказать и «всыпать» мне ремня. Это было один единственный раз, после чего она пожалела, что так сделала, потому что я три или четыре часа сидела и выла, демонстрируя свое несогласие с этой ситуацией, выла просто от злости. Больше в жизни мама меня даже пальцем не тронула.

Этому ребенку интересно все. У меня постоянно менялись интересы. То шила какие-то игрушки, то цветочки выращивала, то марки коллекционировала, то в хоре пела, то вязала, то танцевала, то на пианино училась играть и на гитаре. Кроме этого занималась спортом – гимнастикой, стрельбой из ружья и пистолета. Лишь бы было действительно интересное занятие, которым увлечешься, и увлечена была долго, пока не пропадал интерес, пока не вырастала из этого, наверное.

Если взрослый к тебе относится с интересом, то ты его начинаешь любить и интересоваться всем, что он дает тебе.

Маленький Дон Кихот – почемучка, он задает взрослым много вопросов и ждет ответа. Но вопросы его бывают очень нестандартные: «А почему облака по небу плывут? А почему небо синее?» Нужно постоянно разговаривать с ребенком, спрашивать: «А как ты сам думаешь, почему?» Он тут же выдаст свой вариант ответа. Ребенок задает тему, эту тему стоит пообсуждать, дополнительную информацию сюда подтянуть. Такому ребенку все время нужно давать пищу для ума, время и условия, чтобы была у него возможность сесть и позаниматься, ему нужно свое место. Чтобы у него там были интересные вещи. И он будет длительное время заниматься чем-то для него интересным.

Такого ребенка важно приучить читать книги. Если ребенку начинают читать с самого детства, книжка для него будет огромным источником информации.

Мне очень много читали книг. Очень любила я сказки, особенно такие, где мир фантазий был достаточно богатым. Сама я научилась читать с шести лет. И как только научилась, сразу записалась в две библиотеки – в школьную и районную, и брала там книги целыми стопками. Ходить в библиотеку было одним из любимых занятий. Когда я читала, то погружалась в мир книги, было ощущение, что ты эту жизнь проживаешь. Книга затягивает настолько, что если нет своей, достаточно активной жизни, то ты можешь в мир книги вообще уйти. Больше всего были интересны приключенческие книги, чтобы был герой – сильный, смелый, яркий. Чтобы за него было какое-то переживание, обязательно были отношения интересные. В детстве очень любила читать про полеты в космос, «Незнайка на луне» – это был шедевр. Его приключения, как он полетел непонятно куда, к звездам, невесомость, что-то такое мистическое. Все «волшебные» книжки про старика Хоттабыча, полет на ковре-самолете, волшебные палочки – очень интересно было, с удовольствием читала.

Лет с двенадцати возник интерес к отношениям со сверстниками. Если ехать куда-нибудь на экскурсию, то с друзьями. Этому ребенку важно расти в компании сверстников, чтобы он учился общаться. В компании он может проявить свои незаурядные качества. Ему нужно, чтобы все смотрели на него и говорили: «Ты необыкновенный! Ты у нас самый умный! Только ты можешь сделать это!». У Дон Кихота есть внутреннее стремление набрать знания и показать их, выделиться этим среди других. Если никто не может решить задачу, а ты можешь – вот оно, повышение самооценки! Ты выделился среди других, распирает от гордости и радости от того, что ты такой необыкновенный. Самооценка сразу высокая становится, у тебя много энергии. Ощущение, что жизнь прекрасна!

Если ты не подготовился к уроку и тебя подняли отвечать, а ты в этой ситуации показываешь себя совершенно некомпетентным и не знающим, то идет очень болезненная реакция. Лучше бы тебе провалиться сквозь землю или не прийти в школу на урок, чем выглядеть вот таким дураком. Очень сильный удар по самолюбию. Надо быть необыкновенным. Я чувствую при этом свое превосходство над остальными. Ты лучше остальных и тебе нужно в этом признание. Признания в том, что я необыкновенный, достаточно для того, чтобы любить людей такими, какие они есть. Пусть человек не умеет чего-то, не знает о чем-то, но он признает мою уникальность, значит я его люблю.

Очень тяжело и болезненно сказывается любое недоверие, если считают, что ты врешь. В школе у меня был конфликт с учителем по географии, когда она не поверила, что я выполнила домашнее задание. Нужно было нарисовать Розу ветров, и я ее действительно делала, пусть плохо, но делала. В классе всем подряд ставили двойки за невыполненное домашнее задание, а я сходила домой и принесла этот листочек с работой. Он был мятый, я его откуда-то из макулатуры достала: «Вот мое домашнее задание». Но мне все равно поставили двойку и сказали: «Это вообще не понятно что». Для меня это был конец света, вплоть до того, что меня ничего не радовало в жизни. Мне было лет десять-одиннадцать тогда. Одна неприятность в отношениях, и все вокруг становится плохо. Хорошо, что нашлась другая учительница, которая меня любила, она поддержала меня и заступилась за меня перед географичкой. Этого было достаточно, чтобы подтвердили, что меня любят. Не хочется верить, что люди тебя не любят.

Ребенка Дон Кихота нужно обязательно погладить, ласково назвать, похвалить. Это очень нужно и важно. Он ждет этого. К этому маленького нужно приучить, и он, уже взрослый, будет подходить и голову подставлять, чтобы его погладили. Это ему очень нужно. Когда у ребенка конфликтная ситуация, то, по его внутреннему ощущению, он конфликтует со всем миром. В такие периоды очень важна поддержка взрослых. Надо сказать ребенку, что какие бы неприятности у него не случились, каким бы его где-то ни считали плохим, вы все равно его любите. Это дает очень большую поддержку.

Дон Кихот не жестокий. Он добрый, ласковый, борец за справедливость. Никакого волевого нажима оказывать на Дон Кихота нельзя. Нельзя настаивать и вступать в противоборство, сила на силу. Потому что как только присутствует волевое сильное давление – тут же возникает еще большее ответное сопротивление. При этом внутреннее ощущение ребенка: «Они меня ненавидят». Единственный путь – погладить, сказать, что любишь, и отойти. Не трогать, пока не подойдет сам. Самое главное продемонстрировать свое хорошее отношение.

Еще ребенка Дон Кихота можно чем-то заинтересовать. Если он капризный, раздраженный, можно его оставить на некоторое время одного, не настаивая ни на чем. Но вскользь предложить что-нибудь интересное: «А не хочешь ли ты пойти вот туда-то?». Нужно поискать, чем его отвлечь. И когда внутри у него вспыхивает интерес, ему становится намного легче. Он забывает о некомфортной психологической ситуации. Новый интерес становится привлекательней, чем продолжение упрямого сопротивления.

Ребенку необходимо чувствовать себя сильным. В детстве я занималась спортивной гимнастикой, почти пять лет. Занималась упорно, и ощущение того, что ты сильная, что у тебя сильное и послушное тело, преодоление себя – все это давало энергию. На улице – очень любила подвижные игры, такие, где можно было продемонстрировать свою уникальность, свои способности. Например, залезть на дерево. Никто из девочек не может, а я – пожалуйста. Мальчикам в классе учительница физкультуры показывала на мне, как нужно правильно отжиматься или как стойку на руках делать. А я гордилась своим умением и своей силой. Вот то, что пошла и продемонстрировала – прибавка очень большая.

Очень важна демонстрация силы: «Я – сильная!» Причем не только физической силы, но и выносливости, и силы воли. Это в любом возрасте.

Лет в двенадцать было важно руку кому-нибудь пожать с силой. Тобой восхищаются, какая ты сильная, и это дает ощущение своей необыкновенности. Мне необходимо было восхищение своей силой и умом.

В детстве мне почти вся еда казалась вкусной. В первом классе бегала в столовую, чтобы поесть свою любимую пшенную кашу. Праздники любила именно потому, что можно было вкусно поесть. Ребенка нужно разнообразно и вкусно кормить и для него готовить, если он хочет чего-то. Если ребенок не любит какую-то пищу, он не будет есть ее вообще, а если очень любит, то будет есть вплоть до обжорства. От еды он получает очень много удовольствия.

Нужна комфортная одежда, удобная, чтобы в ней были приятные ощущения: мягонькая, тепленькая. Вещами меня никогда не баловали, и это создавало определенный комплекс. В одежде нужно разнообразие. Любое однообразие убивало напрочь все. Если я три-четыре раза сходила в одном и том же платье куда-нибудь на выход, то я его уже видеть не могла. Платье, в котором меня водили в театр, до сих пор у меня перед глазами стоит. Оно, на мой взгляд, было бесформенным и делало меня уродкой, и я его ненавидела. Я понимала, что у мамы нет денег. Она уговаривала меня каждый раз, как хорошо я в нем выгляжу, это было не трудно сделать. Но я все равно его ненавидела, это платье. Мне нужно было одежду, которая бы мне нравилась и была какой-нибудь необычной. Может быть, какой-то цвет был бы необыкновенный, может быть, фасон, в котором я была бы красивая. Смотрела бы на себя в зеркало и сама себе нравилась. А мама выбирала мне одежду на свой вкус, причем очень быстро уговаривала меня, что эти вещи мне очень идут, и я в них замечательно выгляжу. Мама говорила мне, что у меня толстая талия и мне нельзя носить приталенные вещи. А мне так хотелось юбочку в складочку и кофточку на пуговках, как у других девочек. Я до сих пор не люблю прямые вещи, которые не облегают фигуру. Я этих прямых платьев в детстве наносилась. Я вообще в подростковом возрасте считала себя страшненькой. Мама редко хвалила мою внешность. И свое мнение по поводу внешности я стала менять только тогда, когда мальчики стали проявлять ко мне внимание и говорить мне, что я красивая.

Вещь для меня должна быть необыкновенной и сексуальной. Интригующее что-нибудь: вырез, разрез, плечо голое или ткань просвечивающая. Мне нужно, чтобы меня замечали, на меня обращали внимание. Я нравлюсь – я хорошая! В старших классах мы все такие короткие юбочки носили, что едва попу прикрывали.

Если есть дорогая вещь-это приятно. Я знаю, что она дорогая, качественная. Особенно нравятся авторские работы, уникальные, а если видишь подобную вещь у кого-то еще – это не радует.

В шестнадцать лет мне пальто купили, за сорок шесть рублей, из дешевенького драпа, с искусственным воротником. Когда выбирали в магазине, там было еще одно пальто, с норковым воротником, которое стоило сто шесть рублей, но мне было жалко мамин кошелек. Ну, думаю и это вроде ничего, прохожу и в этом. Пальто мне нравилось по фасону и цвету, пока я не осознала, что оно дешевое и быстро меняет вид. В этом пальто я проходила весь первый курс института, познакомилась со своим будущим мужем. Оно сидело на мне хорошо, и я выглядела в нем стройной. Была определенная индивидуальность – такого пальто больше ни у кого не было. У меня и шапка к нему была подходящая – такая же, «искусственная чебурашка». Потом я еще купила меховой воротник и сама к нему пришила. Отличие в одежде от других очень важно. Чтобы ни у кого этого не было.

А когда вещь надоедает, то все, носить ее больше не можешь, больше ты себе в этой одежде не нравишься. Гардероб должен быть разнообразный. Вещи должны быть согласованы с ребенком: нравится – не нравится. Если вещь не нравится – не надо его уговаривать и настаивать, разве что немножко. Иногда ребенок вообще не обращает внимание на вещи, ему купили и он носит. С какого-то момента он начинает понимать, что есть вещи дорогие, и он хочет дорогую, качественную, изысканную вещь. Он всегда предпочтет более дорогое дешевому.

Еще проблема у меня в детстве была: мы жили довольно тесно, у нас с братом не было своих кроватей, нас укладывали спать на раскладушках. Родители в этой же комнате смотрели телевизор, а тебя положили на раскладушку – спи. Несправедливость: я и телевизор посмотреть не могу, и мне все мешают спать. Своего угла у меня нет. Обязательно нужен свой угол.

Когда я была еще совсем маленькой и не ходила в школу, однажды я очень обиделась на своего отца. Это очень ярко отпечаталось в моей памяти. Родители завели разговор о водных лыжах, и тут я выдала фразу: «Как я люблю кататься на водных лыжах!» Конечно, я имела в виду, что мне очень нравится этот процесс и хотелось бы это сделать. Я помню, как отец рассмеялся надо мной, а за ним и все остальные. Это было очень обидно! Меня высмеяли, мою неправильность – я неправильно оформила свою мысль. Как я могла любить кататься на водных лыжах, если я и не пробовала этого никогда? Именно этот смех над какой-то глупостью (я неправильно выразилась) так же, как и другие подобные ошибки, помню по пунктам по всей моей жизни – где, кто и когда мне что-то сказал.

Еще один случай, сейчас смешно даже самой…Родители смеялись над моим старшим братом, который написал в сочинении фамилию композитора с ошибкой. Вместо Шуберта он написал «Шульберт». Я веселилась вместе со всеми, и, решив проявить свою эрудицию, с ехидцей спросила: «Может, ты еще и «Шоперна» не знаешь?» Вот тут уже все стали смеяться надо мной. Любая глупость, проявленная при всех, она запоминается на всю жизнь, вызывая сильное самоедство.

Я никогда не думала, что спорю, просто не замечала этого, пока мне моя одноклассница в сердцах не сказала: «С тобой невозможно разговаривать – ты на все имеешь свое мнение и споришь по любому поводу!» Это было в последнем классе школы. С тех пор я стала слышать, когда я спорю. Оказалось, что я делаю это довольно часто. В споре я доказываю свою правоту. Я всегда уверена в правильности своих знаний. И если кто-то говорит глупость, то мне обязательно нужно свое правильное мнение доказать. Я буду доказывать сколько угодно, пока со мной не согласятся. Мне нужно в споре восстановить справедливость. И если при этом тебе еще и скажут: «Какая ты умная!» – это будет еще приятнее!

Объяснять кому-то что-то можно сколько угодно, причем с удовольствием и долго. При этом я ощущаю радость, что кому-то помогла. Если не понял человек, то объясню другим способом. Времени и сил на это не жалко. Сразу возникает интерес, как сказать это еще проще, мысли начинают работать, как объяснить: разложить на пальцах, нарисовать картинку, образ какой-либо придумать, из кубиков сложить. Если требуется остановить мое объяснение, нужно, демонстрируя хорошее ко мне отношение, переключить мое внимание: «Давайте займемся этим потом». Делать это нужно мягко. Это же чувствуется, когда кому-то неинтересно то, что я объясняю. Если собеседник заинтересован, то я буду говорить долго и азартно, а если нет – равнодушие чувствуется мгновенно, оно очень сильно убивает. Будет лучше, если окружающие не покажут своего равнодушия, а сыграют вовлеченность и плавно переведут разговор в другое русло. Можно остаться при своем мнении, не уступать Дон Киоту, и сказать: «Давай не будем спорить, я уважаю твое мнение». Главное здесь доброжелательное отношение.

Безразличие для меня страшнее, чем ненависть. Если я неинтересна и не нужна, мне становится одиноко. Бывает страх одиночества, страх быть никому не нужной. Возникает состояние депрессии, и я ощущаю себя никому не нужной и одинокой, несмотря на целую кучу народа вокруг. Это бывает, когда тебе что-то выскажут в грубой форме, продемонстрируют свою негативную эмоцию, и кажется, что это навсегда, что так оно и есть. Тебя – не любят. Обычно как происходит: один что-то высказал, другой не захотел общаться, третий – посмотрел как-то не так, неприветливо. И сразу идет сворачивание, хочется спрятаться, замкнуться от мира. Это состояние длится довольно долго и уходит, когда к тебе начинают проявлять внимание и свое хорошее отношение.

К домашней работе такого ребенка нужно приучать похвалой и ответственностью. У меня в детстве были домашние обязанности, и я очень ответственно к ним подходила. По субботам мне нужно было вымыть полы, и я знала, что если не сделаю этого, то меня поругают или, по крайней мере, осудят – это было очень страшно. Осуждение родителей в том, что я что-то не сделала, было очень неприятным. Но учтите, если осуждать часто, то будет к этому полное безразличие.

Надо ставить ребенку временные рамки: с такого по такой момент ты должен это сделать. Делай тогда, когда тебе удобно (например, до субботнего вечера вымыть полы). Внутри есть задача: «Ты должен». Ты ждешь настроения, такой момент наступает и тебе легко это сделать. У такого ребенка есть ощущение внутренней свободы, ты сам распоряжаешься своим временем. Настроение – вообще штука неустойчивая. Если вдруг оно испортилось по каким-то причинам, то сразу ничего не нужно, пропадает желание идти гулять, хотя до этого ты с радостью туда собирался. Разом все перекрывается, пропадают все желания, и работать без настроения ты тоже не можешь. И наоборот, если настроение вдруг становится хорошим, то все хочется. А хорошее настроение может возникнуть от чего угодно: прекрасная погода, солнышко, хорошее самочувствие, вкусненько поел, понравился себе в зеркале, кто-то улыбнулся тебе на улице. А еще создает настроение интересная цель, например, поход на природу с интересными людьми. Меня всегда привлекал туризм – сплав на байдарках, горные восхождения. Ради этого я могла много чего сделать. В походе привлекала возможность выделиться силой, тем, что я все умею, все могу. Трудности давали прилив сил. В походе можно показать свою необыкновенность. Природа меня тоже всегда привлекала. Но самое главное в походе то, что я — часть коллектива, в котором все друг у друга на виду. В этом коллективе можно показать свою индивидуальность.

Любой раздраженный тон и любая дисгармония в отношениях вызывает внутренний напряг. Любая истерика, эмоциональные всплески вызывают внутри сильную волну, которую сложно погасить. Такого ребенка можно завести эмоциями, особенно когда начинают эмоционально давить. Возникает внутреннее раздражение и желание конфликт нейтрализовать. Я всю жизнь была нейтрализатором. Мне дискомфортно, когда люди рядом ругаются, ссорятся. Хочется уютной, спокойной обстановки, гармонии. Если не получается это нейтрализовать и обстановка вокруг остается напряженной, то через какое-то время у меня происходит эмоциональный взрыв. Хлопнуть дверью, чем-то грохнуть, закричать. Это крайности. Внутренний же настрой – терпеть и пытаться сгладить.

Мне всегда интересно найти подход к людям. Я внимательно слушаю людей. Хочется быть для них хорошей, чтобы рядом с ними и себя чувствовать комфортно.

Когда я получаю информацию извне, я тут же вижу в картинках, как происходит развитие событий. Информация может быть любой – я что-то увидела или услышала, или прочитала… и фантазия моя тут же заработала. Подружка мне звонит, например, и говорит, что она ходила в кино. И я тут же вижу ее в красках, представляю себе, как она идет, что видит, что делает. Она мне говорит: «А теперь я посуду мою». И я вижу, как она стоит на кухне перед раковиной, слышу звуки, даже запахи ощущаю.

Кто-то мне рассказывает, что собирается приготовить пирог, смешать муку с маслом, творогом, яйцом… А я сразу чувствую даже вкус этого пирога… и вижу тесто, которое должно получиться. У меня на внутреннем экране всегда идет кино – мое представление. Если я закрою глаза и дам толчок своей фантазии (например, определю место и человека, с которым я хочу встретиться, пусть это будет берег океана), то события сразу начинают развиваться. Я сразу вижу желтый песок, волны, которые накатывают на берег, светит солнышко, в небе летают чайки, вижу человека, который идет мне навстречу. Если это действие не остановить, например, какой-то другой информацией, то начнется следующая цепочка развития событий. Все события в цепочках.

Я всегда в воображаемом. Если я себя не буду специально возвращать в реальность, то могу глубоко уйти в воображаемые события. Например, я еду за рулем автомобиля, а у меня недавно произошло событие, и я улетела в это событие, оно пошло развиваться, я даже могу слышать разговор, общаться с человеком, а все остальное – на автомате. Я иду по парку, увидела парочку, и пошла развиваться ситуация моей фантазии, вероятностные развития событий.

Если мне сказали что-то обидное, возникают разные варианты – что я могу сделать и что из этого получится. Например, я представила себе, что я ворчливо стукнула человека и тут же увидела внутреннюю агрессию, которая вспыхнула и вызвала состояние столкновения, драки.

Если, например, собака начинает дорогу перебегать, я сразу представляю, как ее сбивает машина, и вижу эти события в красках. Как правило, я вижу плохой вариант, который меня зацепляет, мне страшно, что так может произойти.

У меня с детьми страхов очень много было. Ребенок бежит маленький вверх по лестнице, а у меня уже цепочка выстраивается: вот добежал до верха, вот перегнулся через перила, падает. В детстве боялась темноты, могла нафантазировать духов, чего-то неизведанного и таинственного. И через свой страх все равно могла пойти ночью в полной темноте одна по деревне, возвращаясь домой. Вообще я мало чего боялась.

А вот когда в школе на уроке учитель начинал смотреть по журналу, кого бы вызвать к доске, я представляла, что спросят меня, я даже интонацию слышала: «А сейчас пойдет к доске…», затем я представляла, как пойду к доске, как мне будет плохо, что я не ответила. И все это за доли секунды промелькнуло в моем сознании.

Если со мной начинали грубо, жестко разговаривать, никаких цепочек в представлении не возникало. Сразу все съеживалось и блокировалось. Рушилось состояние – настроение, и все концентрировалось на этом событии. Почему мне так сказали? Чем я это заслужила? Что я не так сделала? Почему человек именно мне это сказал? Начиналось самоедство.

По улице я могу идти, и быть вся в себе, в зависимости от переживаний и мыслей. Если я себя плохо чувствую, дискомфорт какой-то, я могу быть у себя внутри. А, если мне комфортно и хорошо: природа и погода – прекрасные, то я нахожусь вся во вне, ощущаю солнышко, ветер, запахи, вижу людей вокруг и все остальное. И это бывает намного чаще.

Я могу видеть цепочки отношений: вижу, например, мужчина идет, и я выстраиваю цепочку – свое отношение к нему. Нравится он мне или не нравится, и такое ощущение, что волна идет к нему, а потом от него. Я тут же получаю отклик: или взгляд, или попытку познакомиться, заговорить или отсутствие интереса. Это все происходит, когда мое внимание находится снаружи. А цепочки предположений возникают, когда я вся внутри своих мыслей. Это точно так же, как в шашки играть: есть твои шашки и шашки противника. Ты думаешь: «Я сделаю этот ход, он сделает ответный, потом я сделаю еще так, так, и так… А если противник сделает другой ход, то тогда я пойду в эту сторону. Вот я могу его обмануть, сделать вид, что я хочу пойти сюда, а потом сходить по-другому».

Вот такие логические цепочки. Здесь и логика, и интуиция работают.

Андрей Д.

Я сейчас уже понимаю, что моему отцу постоянно нужно было чувствовать себя главным, хотя бы над кем-то, то есть надо мной. Он постоянно мною командовал. Он меня не бил, но при этом он постоянно на меня кричал. Первое мое воспоминание такого рода – мне было лет пять, я где-то забыл носовой платок, и он на меня орал, что мне этот платок нужно привязать на шею, как верблюду. Это была его обычная практика, если я что-то сделал не так – он на меня наорет, и некоторое время со мной потом может не разговаривать. А я был ребенком очень нервным, он на меня орал, и я долго плакал из-за этого. Представляете, маленький ребенок, а над ним возвышается такая громадина и еще орет. Он меня не бил, но мог взять, отнести в комнату: «Прочь с глаз моих!», и я чувствовал, какой он огромный, сильный человек, и какой я по сравнению с ним маленький. Условно говоря, он постоянно говорил мне, какое я «дерьмо», конечно, это слово он не использовал, но постоянно звучало: «Ты это делаешь не так». У него была любимая присказка: «Ты плюешь на мои слова». Допустим, я забыл убрать что-то: «Ты плюешь на мои слова!» Я действительно не очень любил убираться в своей комнате, но у меня голова была занята не этим. Или, например, вот моя кепка лежит на полу, он орет: «Опять валяется, опять валяется», хватает ее и выбрасывает в мусорное ведро.

Параллельно, от матери, шла совершенно другая волна. Она мне буквально с детства, конечно, не открытым текстом, потому что я еще ребенок, мне такие вещи говорить нельзя, но она мне внушала такую мысль, что творческий человек должен делать только то, что он хочет. Поскольку она чувствовала во мне продолжение себя, она мне всегда все разрешала.

Вот такой случай могу вспомнить. Мне в первом классе купили книжку, что-то типа занимательной географии. Там вообще красивые рисунки разных глобусов, где какие животные обитают. А я очень любил из книжек вырезать картинки, какая-то была непонятная мания. Мне этого очень хотелось. Папаша, конечно, мне сразу же сказал, что если я что-то сделаю – то все, другую я тебе уже не куплю. А мама мне все-таки разрешила это сделать. Будучи на месте моего отца, я бы купил две таких и сказал: «По одной учись, а вторую – пожалуйста, поиграй с ней, повырезай, если хочешь». Мой отец считал, что дисциплина важнее, чем вот такое попустительство.

У отца на все был один ответ: «Я твой отец, ты должен мне подчиняться». Если он меня просил, а я забыл это сделать – я много что забывал сделать – он начинал на меня кричать, доводил меня просто до слез. В такой ситуации я постоянно чувствовал себя каким-то абсолютно никчемным человеком.

Иногда у него что-то такое щелкало в голове, он мог сделать такие вещи – подвох, которого я от него не ожидал. Например, на столе винегрет стоит, тарелка, я его съел на обед. Он мне говорит: «А почему ты мне не оставил?». Откуда я мог знать, что ему тоже хочется винегрет, сказал бы: «Оставь, пожалуйста, винегрет», я бы ему оставил винегрет. А он говорит: «Вот ты, ты вот обо мне не подумал, ты думаешь только о себе, ты на меня наплевал». Вопрос опять же, откуда я мог это знать?

В моем воспитании было столкновение двух стихий. Мама мне все разрешала, а отец мне буквально все запрещал, вплоть до восемнадцати лет. В итоге я на него затаил чудовищную злобу. Я действительно был искренне уверен, что, когда я вырасту, я не знаю, что я с ним сделаю, может быть, даже что-нибудь нехорошее.

Я был очень хилым мальчиком. Вот бежим на физкультуре круг, я сначала стою вначале, потому что я один из самых высоких был, но когда пробежали круг, я бегу уже в самом конце, я не могу, я задыхаюсь. Отец меня постоянно высмеивал, что, мол, ты там не можешь подтянуться, ты девчонка.

У меня на него была не обида, была злоба. Я удивляюсь, как я не вырос маньяком, убийцей или каким-то другим нехорошим человеком. Я всего боялся, потому что отец меня постоянно подавлял и орал. Вплоть до того, что до первого курса университета я стеснялся спросить, где туалет. Я еду домой в маршрутке, проезжаю свою остановку из-за того, что не могу попросить водителя остановиться. Мне кажется, что если я сейчас открою рот, то будет жалкий такой голосок, все будут надо мной смеяться. Я был очень жалким ребенком. В школе я всего боялся, никогда ни с кем не дрался. Меня буквально все обижали, причем не били – меня никогда никто не бил на самом-то деле. Ко мне относились, как к человеку второго сорта. У меня были обидные прозвища. Со мной никто не хотел сидеть за одной партой. Я уверен, что все это было из-за того, что отец на меня постоянно кричал. Я все время боялся, что на меня будут кричать.

Когда я пошел в школу, мне никто не объяснил, что такое школа. Я был домашним ребенком, даже в детский сад, по-моему, я ходил, потом перестал. Я был совершенно не адаптирован, редко ходил гулять на улицу. Мне никто не объяснял, что в школе будет много человек. Не все будут хорошие. Кое-кто попытается тебя унизить, ударить или обмануть, подавить личность. Никто никогда мне не говорил: «Ты пойдешь в школу, там будет все интересно, ты будешь изучать новые науки». Никогда меня никто не готовил к этой жизни. Когда мне было тринадцать лет, об меня сигареты тушили, на меня плевали…

У меня есть жалость к людям. Во втором классе я кинул в мальчика палкой, попал ему в лицо и буквально ему разодрал лицо. Я потом весь день ревел. Я не знаю почему, но ревел действительно. Для меня это бы конец света. Я поранил человеку лицо, у него была кровь. Я иногда желаю человеку зла, когда его не вижу. А потом, когда я его вижу и чувствую, то все готов ему простить. Такого обычно не бывает, что я на кого-то затаил злобу и храню ее. Ну, пару исключений было.

Когда меня обижали, почему-то я чувствовал скованность по рукам и ногам. Вот я один раз только дрался, в школе в пятом классе, причем мальчик, с которым я дрался, на меня за что-то затаил злобу, я даже уже не помню за что. Там было все как положено: после уроков, в школьном дворе, при большом количестве зрителей. Он-то действительно хотел меня побить, а я… Во-первых, я к нему никакой злобы не чувствовал, а просто хотел, чтобы все поскорее кончилось. Я что-то махал руками, даже не старался по нему попасть, в итоге он поставил мне синяк, для меня это была чудовищная катастрофа. Отец мой опять меня высмеял за это. Он меня не пожалел, ничего… «Ты что, девчонка, не можешь дать сдачи?» Это для меня было чудовищное унижение. Я считаю, что во всем виноват именно мой отец, потому что он на меня кричал. Он меня никогда не хотел понять, не хотел сделать так, чтобы я был заинтересован в том, что он мне пытался навязать. Я считаю, что ребенка надо заинтересовывать, а он просто давил, а в такой позиции у меня пропадают все интересы.

Он хотел приучить меня к дисциплине. Я должен признать, что он все-таки меня к чему-то приучил, а именно заниматься спортом. Он требовал, чтобы я каждое утро делал зарядку и четыре раза в неделю занимался с гантелями. Что характерно, я это делал и в результате, вот сейчас уже, я в отличной физической форме. Вот за это я ему могу сказать спасибо.

У нас дома большой книжный шкаф с классикой, и он заставлял меня читать классику, в буквальном смысле заставлял. Если я какое-то стихотворение не выучил, он мне запрещал смотреть телевизор. А поскольку я был очень нелюдим, не ходил гулять, для меня телевизор был практически единственной отдушиной, это для меня было очень серьезное наказание. Вот под этим давлением я все это делал, но в итоге получил отвращение к классической литературе.

В детстве я мог часами играть, у меня были преимущественно солдатики. Я разыгрывал разные сражения, опять же сочинял истории с продолжениями, рассказывал их маме, потому что папа не мог долго это слушать, опять же он надо мной смеялся. Я воображал огромные фантастические истории с продолжением, причем очень много из того, что придумал тогда, нашло отражение в моем творчестве.

У каждого ребенка есть некоторые склонности к чему-либо. У меня совершенно не было склонности ни к чему, что делается руками. У меня был, во-первых, очень плохой почерк, мне в школе ставили тройки исключительно из-за того, что я хотя и писал без единой ошибки, но коряво. У меня даже сейчас почерк отвратительный, а тогда вообще без слез просто нельзя было смотреть. Мне, допустим, говорили: «Вот Кирюша хорошо пишет, посмотри, видишь, как он пишет, вот и ты так же пиши». Ну, никакого результата. Мне было обидно не то, что он лучше, или то, что я хуже, а просто я такой, какой я есть, вы меня не сравнивайте ни с кем. Каждый ребенок уникальный. У меня была хорошая память. Я любил читать, я хорошо читал. Я имел склонность к сочинению историй.

У меня в детстве все-таки был какой-то круг общения. Иногда я все-таки во двор ходил гулять, были какие-то знакомые и в начальных классах. Мне учителя постоянно говорили, что у меня золотая голова, что у меня хорошая память, что я умный. Я себя считал чуть ли не «профессором». Но в пятом классе мне уже потихоньку одноклассники начали объяснять, кто я такой есть на самом деле. В итоге – я долго чувствовал себя ничтожеством. Вы знаете, уже потом я скатился по учебе, учился на хилые четверки, по многим предметам были тройки. В те годы я считался трудным учеником. Я вел себя с большим вызовом. На уроках я себя очень плохо вел: громко пел, передразнивал учителя. Конечно, все было подсознательно, я не отдавал себе отчет, почему я так делал. Сейчас я понимаю, что, во-первых, хотелось хотя бы как-то выделиться. Если мне одноклассники доказывают, что я ничтожество, то хотя бы выделиться как-то, хотя бы в этом. И потом, учителя – они детей, во-первых, часто не слышат и не понимают, как мне казалось тогда. Когда я уже вырос, стал работать в школе и оказался по ту сторону баррикад, я увидел, что многие учителя действительно не слышат учеников, а кто-то делает вид, что не слышит.

Когда я учился в начальных классах, мне родители говорили: «Если тебя кто-то обижает – скажи учительнице». Допустим, меня там кто-то обидел. Я иду, говорю: «Он меня обидел», а она ему говорит: «Не надо так делать!» – и все, и ушла, а он продолжает. То есть реально учитель никак не может повлиять на ситуацию. С точки зрения учителя – он наблюдает, дети играют, а с точки зрения ребенка – идет чудовищное унижение человеческой личности, унижение человека человеком.

Мне кажется, дети – они остро чувствуют какого-то вот чужака, а я – я всегда был какой-то не такой. Например, в то время стали показывать западные фильмы по Нижегородским каналам, меня постоянно спрашивали: «А ты смотрел то-то, то-то» – я говорю: «Нет, я не смотрел, что это вообще такое я не знаю». Они смеются.

Обязательно в коллективе найдутся такие мальчики, которым ну просто хочется задирать, ну там оскорблять, обзываться. Понимаете, кого-то обозвали – он в ответ обозвал, другого обозвали – он в ответ может ударить. Когда мне грозили кулаком – я очень боялся.

С годами я очень изменился. Сейчас могу легко и с людьми найти контакт, и боли я совершенно не боюсь. На работе я и руки себе обжигал сварочным аппаратом, и чего только не было. А тогда просто для меня был шок, если человек мне желал зла, а я не мог от него никак защититься. Я не мог пожаловаться отцу, потому что он только меня высмеял бы и все.

В итоге я всему этому научился сам, но когда я этому научился? Когда уже учился в университете. Я пришел туда, был совершенно дикий человек, ни с кем не разговаривал, мне казалось, что все надо мной смеются, что мне все желают зла. Я подчеркиваю, это уже семнадцатилетний здоровый парень, который в буквальном смысле от всех шарахался, и от меня все шарахались. Этих вот азов, которые я должен был получить в детском саду, в первом классе, их не было. Мне кто-то должен был сказать: «Вот, посмотри – ты придешь, там будут люди: с кем-то ты сможешь подружиться, кто-то тебе будет желать зла, не выпендривайся перед ними, найди себе друга, общайся с ним». Сейчас я уже понимаю, как можно. Мне казалось, что драться это очень плохо и страшно. Меня никто и никогда не бил, и поэтому я очень боялся.

Самое главное на ребенка-Дон Кихота ни в коем случае нельзя давить. Допустим, он забыл убраться в комнате, надо напомнить не один раз, а пять раз – мне кажется, ему можно спокойно напомнить в шестой раз. Может пообещать что-нибудь и забыть. Мой отец действовал методом от противного, предположим: «Не будешь смотреть телевизор, пока не уберешься в комнате». А можно было сделать так: «Вот ты уберешься в комнате, а потом мы с тобой сходим, допустим, куда-нибудь, ну не знаю куда, в цирк, еще куда-нибудь». Куда ребенка можно взять: в парк, мороженого поесть. Причем это не подкуп, и ребенок должен почувствовать, что он сделал доброе дело и что он за это вознаграждается. Такой ребенок, как я, искренне считает, что он никому ничего не должен. Отец ему говорит: «Ты должен то-то, то-то и то-то», а он думает: «Да ну тебя на фиг!»

Тот, кто меня воспитывает, он прежде всего должен все показывать на своем примере. Мне отец говорил: «Ты не должен обманывать, врать», а я ему говорю: «А помнишь, ты говорил, как надо правильно делать, а слово не держал?» Если я перед ним провинился, я должен был перед ним извиниться. А сам он никогда ни перед кем не извинялся. Он мне говорил: «Ты споришь со мной!» А я должен был сказать: «Папа, действительно ты прав». А если я не считаю, что он прав, почему я должен делать вид и соглашаться с ним?

Я был очень обидчивым ребенком. Как-то раз, я помню, мать с какими-то сослуживцами тащила мешок с картошкой. А в мамином коллективе меня все знали и любили. Когда я приходил к ним в редакцию, все говорили: «Ой, Андрюша, Андрюша», конфетку там или еще чего-нибудь давали. И я тоже схватился за этот мешок, ну, знаете, ребенок, я еще даже в школу не ходил, а вот тут, типа, со всеми. Мне говорят: «Андрюша, ты только мешаешься». Я весь день плакал после этого.

У меня бывает еще такое. Я был классе в шестом-седьмом, как-то раз пришел в кружок юных корреспондентов, там дали какое-то задание, что-то написать, а я сижу, мне ничего не пишется. Все что-то пишут, а у меня ничего не пишется. Я сижу, и мне прямо хочется все порвать, убежать, никогда больше не приходить сюда, закопаться у себя дома. Это у меня в слабенькой форме, но есть до сих пор. Если я что-то не то сделал, совершил какую-то ошибку, или кто-то мне что-то сказал не то, или я чувствую, что я кому-то так сильно не понравился, мне хочется убежать и никогда больше не приходить, закопаться вообще, закрыть лицо руками, посыпать голову пеплом. В такие моменты нужна спокойная поддержка.

Этому ребенку, даже если он говорит глупости, даже если он делает что-то не то  ему нужно сказать, что не стоит переживать. Ему нужно подыгрывать, сказать: «Ты же это умеешь, сделай, пожалуйста». Ребенка нужно попросить, чтобы он что-то сделал.

У меня есть потребность помогать людям. Есть такие люди, которые делают добрые дела не потому, что они желают людям добра, а потому что им хочется думать: «Вот, вот я какой молодец, помогаю людям!» Я даже не знаю, чего у меня больше. Мне иногда кажется, что все-таки я это делаю даже из-за желания выпендриться, чтобы все думали: «Вот он какой замечательный, он людям помогает!» Недавно я об этом размышлял, и мне в голову пришла такая мысль. Допустим, я иду с девушкой, и старик просит милостыню, я хочу перед этой девушкой выпендриться, и я даю ему сто рублей. С точки зрения морали, я поступил не очень хорошо, не очень честно, а с точки зрения этого старика – ему ведь на самом деле все равно, из каких побуждений ему дали сто рублей. Ему важен сам факт, что ему дали сто рублей, он сегодня не умрет с голоду. Я понял, что добрые дела надо делать независимо от того, что движет человеком, все-таки важно не то, что движет человеком, а сам факт.

Когда я был маленький, отец таскал меня по музеям. Опять же не спрашивая меня, хочу ли я туда ходить. Сегодня в краеведческий музей, а завтра, например, в музей искусств. Он безумно кичился тем, что он такой весь культурный. Вот это сыграло только очень плохую роль в моей жизни. Вот как он выпендривался, что он такой культурный – хожу в музеи, читаю классику – вот так же я пытался выпендриваться перед одноклассниками. Хотя я не понимал, что, во-первых, у детей другие приоритеты, а, во-вторых, если я себя ставлю выше остальных, то эти остальные мне очень быстро покажут, насколько я их ниже.

Нужно давать знание детям того, что люди бывают разные. Когда я закончил школу, я во всех видел врагов. Сейчас у меня другая точка зрения, и я со всеми нормально общаюсь. Есть люди, с которыми я общаюсь, есть люди, с которыми я не общаюсь. Если какой-то человек как-то меня очень сильно задел, то он просто автоматически переходит в раздел тех людей, с которыми я просто не общаюсь.

В детстве я многих боялся. Вот, допустим, мальчик курит, пьет, ругается матом, дерется – я его боюсь. А он также боится получить по лицу, и его не надо бояться. С другой стороны, не надо думать, что он дурак, а ты умный. Он просто не такой. У меня это пришло со временем, сейчас я абсолютно с любым человеком могу найти общий язык, даже подружиться.

Если у родителей своя точка зрения, а у ребенка своя, то родитель сколько угодно может ее доказывать, а ребенок сделает вид, что он все понял, но он, во-первых, затаит обиду, а, во-вторых, сделает вид, что согласился, а все равно останется при своем мнении. Нужно как-то договариваться, приходить к общему знаменателю. С отцом спорить было опасно, мать со мной во всем соглашалась. Мать мало того, что соглашалась – она мне подыгрывала в открытую. Например, я нахожу карикатуру с лошадиными бегами. Одна из лошадей – это два человека в костюме лошади. Потом эти люди вылезают из костюма и получают деньги за первое место, они обогнали всех лошадей. Я спрашиваю у мамы: «Мама, что здесь нарисовано?» Она начинает что-то объяснять, что-то совершенно свое. Она делает вид, что не понимает, что здесь нарисовано, а я ей рассказываю эту историю, как эти двое переоделись в лошадь. И я торжествую, что мама этого не понимает, а мама говорит: «Да, вот теперь я понимаю, ты мне все объяснил». Мне это безумно нравилось. Сейчас я понимаю, что мама мне подыгрывала. Может быть, даже и стоит этому ребенку во многом подыгрывать. Он станет взрослее и сам все поймет. Главное научить его самостоятельно мыслить и просто, доходчиво для окружающих объяснять.

Этому ребенку надо напоминать: сказал сто раз и сто первый скажи. От тебя не убудет. Он не то, что рассеянный, он уходит в свое воображение. У меня были любимые занятия, были любимые книжки, я мог, допустим, взять любимую книжку Корнея Ивановича Чуковского «От двух до пяти» и читать ее целый вечер. Эта книжка мне очень нравилась, и тут появлялся отец и громогласно кричал: «Почему ты читаешь Корнея Ивановича Чуковского, когда у тебя…», допустим, не сделаны уроки. Я сам знаю, что мне когда делать. Если я не учу уроки прямо сейчас, значит, я их сделаю потом. Если я их не делаю, значит, их не надо делать. У меня в детстве было какое-то такое своенравие, мне казалось, что я никому ничего не должен. На такого ребенка нужно влиять обязательно, но мягко, с теплом. На него не нужно кричать, на него не нужно давить.

У меня был шанс стать ленивым и толстым. Если бы я не стал заниматься спортом, которым я занимался, я бы остался хилым и болезненным на всю жизнь.

Мне как-то с детства внушили или я сам себе внушил, что я ничего не умею. Меня родители боялись отпускать одного куда бы то ни было. Вплоть даже до того, что когда я стал уже ездить в Нижний Новгород на учебу, я и к этому долго привыкал, я всего боялся.

Когда я получал двойку, отец мне говорил: «Все, не смотришь телевизор», а может, стоило сесть со мной и сказать: «Может, что-то непонятно» или просто сказать: «Вот ты наполучал двоек, ну смотри: теперь тебя учителя не уважают, тебя могут из школы выгнать или перевести в класс к дегенератам, а что тебе мешает взяться за уроки?».

У нас трудовик был такой дядька, из простых, а мне на его уроках обязательно нужно было проявлять чувство юмора. Он показывает устройство станка, а там такая стеклянная перегородка – экран, а я говорю: «А в этом экране мультики есть?» Я понимаю, что я вел себя не очень хорошо, но удержаться я не мог.

Мой отец все время пытался во мне воспитать какое-то священное отношение к еде: «Не играй за столом, доедай до конца, пока не съешь суп, не получишь сладкого». Я же всегда хотел делать только то, что мне хочется. На первом месте у меня было то, чего я хочу, и на втором, и на третьем, и только уж где-то потом, что хотят взрослые. Больше всего мне всегда хотелось, чтобы меня все оставили в покое. Чтобы отец на меня не давил, не придирался, чтобы мои одноклассники забыли о моем существовании, чтобы я мог просто спокойно провести целый день, чтобы меня никто не дергал. Никто мне ничего не говорил: «Ты должен это, это, это». Если бы у меня был... Вы знаете, у сельских каких-то ребят часто бывает свое место на чердаке. Ребенка обидели, он ушел на чердак и там сидел бы, и его никто не трогал, потому что это его место. У меня такого места никогда не было. Была своя комната, и самые счастливые часы и минуты были, когда я мог закрыться в своей комнате. Конечно, меня и там не могли оставить в покое, потому что отец на меня орал. Вот он идет мимо моей комнаты, и у меня прямо сердце сжимается, вот сейчас ворвется, и опять будет орать: «Ты вот это еще ни сделал, мало того, что ты наплевал на мои слова, но ты еще и в комнате не убрался». Ребенку обязательно нужен вакуум, столько вакуума, сколько он хочет. И что он будет делать в это время, это абсолютно его дело.

Я очень люблю сладкое. Когда нет сладкого печенья или конфет, мне уже как-то нехорошо. Я могу очень скромно питаться, но если я скромно поел самой простой еды, а потом съел шоколадки, то это просто царское угощение. Я могу есть все что угодно, если я знаю, что в конце будет десерт. Сладкое – это мое все, алкоголики даже столько не пьют алкоголя, сколько я ем сладкого.

Ребенок моего типа всегда ставит на первое место себя, он не любит слушать других людей. Если он не может быть самым сильным, он как-то назло всем становится самым слабым, даже мне иногда кажется, что я поддерживал специально вот этот вот имидж такого изгоя, такого совершенно человека второго сорта именно потому, что мне не хотелось быть как остальные. Вот отец очень хотел, чтобы я и хорошо учился, и был такой сильный, и всем давал сдачи, но сам при этом меня никогда и ничему не учил.

Этому ребенку надо все разжевывать, а не орать на него, чтобы он что-то сделал. Мало его просить добрым словом – если его попросишь, он забудет через пять минут – к нему нужно искать подход, может быть, разработать систему поощрений. Но опять же, ему пообещаешь: сделаешь то-то и то-то, будет тебе вафельный торт. А он подумает, что вафельный торт, конечно, это хорошо, но ни черта не делать – будет все-таки лучше, и он не будет ничего делать. Нужно разработать систему поощрений, понять, что ему самому нравится. Никогда ничего не дарить ему просто так. Нужно уметь его заинтересовать. Нужно обещать ему что-то хорошее, но покупать только после того, как он что-то сделает.

Мой отец на самом деле все умеет. Он и краны чинил, и телевизор, но при этом он мне никогда ничего не показывал. С одной стороны, я и не просил, с другой – он и не показывал. А что я вообще мог знать, что мне нужно, а что не нужно?

Мне очень нравился духовой инструмент, я хотел купить себе трубу, я бы на ней часто играл. А мне отец сказал: «Вот я же тебе купил гитару, но ты не играешь». Он действительно купил мне гитару, она так и лежит, я так на ней ничему не научился. Мне она стала неинтересна, а на трубе я хотел играть. Взрослым надо знать, что интересы у такого ребенка меняются.

В детстве я много читал про космос. Во втором или третьем классе я участвовал в одном заочном конкурсе, там было много вопросов. Конкурс именно о космосе. Я помню, как ходил в библиотеку, долго и старательно выписывал ответы на все вопросы, потом у меня это перегорело. Я перестал это делать, и, может быть, в этот момент моим родителям нужно было мне помочь завершить это дело. Причем, вы знаете, с таким вызовом у меня все спрашивали: «А ты там писал на конкурс?!». «Нет, это мне надоело, я решил этого не делать, наплевать». Все говорят: «Ну, что же ты…», а я говорю: «А вот так вот…» Я начал писать ответы на этот конкурс, все это видели, все восхищались, а потом бац, и перестал. Вот, нате вам. А если бы кто-нибудь, допустим, помог закончить этот конкурс, сказал бы: «Давай сходим в библиотеку, ты его закончишь, я тебе помогу, ты отправишь ответы». Ребенка надо поддерживать в такие моменты, учить завершать начатое.

Такого ребенка надо учить работе руками. Меня ничему не учили. Сейчас я четко знаю, что я умею, чего не умею. Когда я пришел на свою предыдущую работу, мне показали станок, мне захотелось заплакать и оттуда убежать, несмотря на то, что я уже большой дядя. Я подумал, что это сложно, но в тот же день я научился всему прекрасно. Когда я был на уроках труда в школе, я видел станок – мне тоже хотелось убежать, заплакать. Учителя, поскольку индивидуального подхода нет в нашей школе, мне в буквальном смысле тройки ставили чисто из жалости, потому что я никогда ничего не умел, и мне толком ни разу ничего не объяснили, со мной никто ни цацкался. А мне нужно было, чтобы мне все объяснили и показали – научили. Мой отец, он считал, что я мужик, уже потому, что я таким родился, и все должен знать, как делать правильно. Все, что он мог делать, так это то, что он меня обсмеивал, типа: «Ты ничего не умеешь, ты как девочка». При этом он думал, что этим он меня стимулировал, хотя у меня это вызывало желание: «Ах, вот так… и дальше так буду».

С детства я очень интересовался животными, была серия книг о животных, там подробно описывался буквально каждый вид в очень занимательной форме. Я эти книжки брал в библиотеке. Летом я жил в деревне, там в библиотеке были такие толстенные книженции. Они были для детей, но написанные серьезным языком, и при этом еще и с юмором. Я прямо их там «глотал». Я до сих пор помню, допустим, большая глава про акул, какие они бывают: тигровая акула, акула молот, китовая акула, белая акула, скаты всякие. Как отличить акулу от дельфина. Какие рыбы за этими акулами плавают. Я одну книжку не дочитал, мы оттуда уезжали, и я предложил взять ее с собой, а когда я дочитаю, отправить обратно посылкой, а моя мама говорит: «Ну что ты, как это так, нет», меня это поразило. Я, со своей точки зрения, предложил идеальный план: взять эту книжку, привезти домой, я ее дочитаю спокойно, мы ее отправим посылкой. Бабушка получит посылку и книжку отнесет в библиотеку, никому от этого хуже не станет. Но моя мама почему-то была против. Я не мог понять почему. Я помню, что тогда для меня чтение было прямо что-то! Я очень любил читать. Особенно в деревне, там нечем было заняться. Вот кто-то другой, он бы бегал по окрестностям, там же природа и все такое, а я вот любил читать. Как-то раз за день я прочитал несколько романов. Любовь к чтению – это просто потрясающее.

Потом я подсел на разные телевизионные передачи, на мультики, на фильмы, в основном мультики. Причем ведь тогда показывали мультики раз в неделю, в воскресенье, диснеевские мультики. Программа была «Уолт Дисней представляет». Для меня пропустить одну серию было святотатство в буквальном смысле вплоть до того, что, если я не мог посмотреть, допустим, телевизор сломался – я ходил к соседям.

Когда я был маленький, я постоянно фантазировал. Насчет всего. Я выдумывал как бы фильмы с моим участием. Я воровал сцены из всех фильмов, из всех боевиков, которые я смотрел. Из всех сказок, из всех книг. Увижу в книжке картинку, допустим, солдата, и я представляю, что вот это солдат, а я его командир, и что мы вместе с ним с кем-то сражаемся. Из мультиков воровал всякие персонажи, обязательно там были герои, и были злодеи, соответственно, я был один из героев. Все это стояло перед моими глазами. До сих пор, когда я что-то пишу, я все это вижу, зрительно представляю, воображаю. Мне обязательно все это нужно проиграть, вплоть до того, что у меня дома валяется несколько игрушечных пистолетов, и если я пишу какой-нибудь боевик – у меня несколько написано повестей и романов – а там какая-то стрельба, мне обязательно нужно вертеть пистолет в руках, чтобы это все лучше представить. Я понимаю, как это выглядит со стороны, что взрослый молодой человек с игрушечным пистолетом в руках, но тем не менее. Или, допустим, мы идем с мамой куда-нибудь, у меня с собой деревянная линейка в руках, я представляю, что это меч. Я иду и вжик, вжик… вижу меч.

Причем у меня было такое чудовищное перемещение по разным временам, по разным эпохам: я то витязь древнерусский, то где-то в будущем с лазерным пистолетом. Я настолько туда уходил, в эти фантазии… Чем сильнее меня прессовали одноклассники и мой собственный отец, тем глубже я туда уходил.

То же самое и поездки в другие города. Я много представлял, что я по всему миру рассекаю, мечтал когда-нибудь поехать в Лондон. Читаю, например, учебник английского языка за пятый класс, там про Лондон все рассказывается, и мне Лондон представляется.

Когда я стал постарше, я уже стал представлять, что я любимец всех девчонок. Я всегда представлял себя героем, но у героя должна быть обязательно прекрасная принцесса, боевая спутница. Но я никогда не понимал, что, если ты хочешь каких-то отношений с девочкой, нужно самому научиться с ними общаться. Когда я пришел в университет на филфак – я на филфаке учился пять лет – там на одного мальчика приходится двадцать девочек, и я практически все это время был один. У меня были отношения на первом-втором курсах с одной девочкой, я с ней встречался только потому, что я был очень рад, что у меня наконец-то появилась девочка. Она мне совершенно не нравилась, во многом я ее терпеть не мог, но я боялся остаться один. Больше времени я был один и держался ото всех в стороне. Я не понимал, как нужно общаться с девочками, как знакомиться, как чего. Сейчас я что-то знаю. Сейчас я приблизительно соответствую в отношениях, ну, может, нормальному восемнадцатилетнему молодому человеку, а мне сейчас двадцать семь.

Я настолько всего боялся, что не знал, как реализовать все свои мечты. Представьте себе. Вот я сижу, передо мной лежит яблоко, я хочу съесть это яблоко, я безумно хочу съесть это яблоко, но мне… не то, что я боюсь протянуть руку к нему, мне даже в голову не приходит, что к нему можно протянуть руку. Вот как-то для меня это было так. Такого ребенка надо мягко подталкивать, чтобы он включался в действие, внушать ему, что он молодец, что у него все получится.

Я уже сейчас вижу много других людей, которые общаются с детьми совершенно по-другому, чем мой отец. Они могут, допустим, взять ребенка, посадить рядом с собой, по-дружески: «Давай рассказывай». У меня так не было. Самое главное нужно уметь нащупать, о чем мечтает ребенок.

Когда я смотрел какой-нибудь фильм, а там начиналась эротическая сцена, мои родители сразу кричали: «О, Господи» и переключали. Это притом, что я хожу в школу. В школе, когда ребенок еще в пятом классе, одноклассники все расскажут. Там дети уже все понимают. У меня никогда в семье не было доверительных отношений. Нет, вру, я с мамой об этом говорил, когда стал постарше, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет. Потом я никогда эту тему дома не обсуждал. Очень интересный момент – я ни разу в жизни – мне двадцать семь лет – не видел, чтобы мои родители целовались. Даже не то, что теплые отношения, а вот именно то, как мужчина целует женщину, которую он любит. Я вот знаю людей, родителей моих друзей, им пятьдесят, они и целуются, и обнимаются. Просто видно, что это мужчина, а это женщина, они любят друг друга. Мне нужна теплота близких отношений, но откуда мне можно было научиться этому?

Меня никто не учил, как нужно обращаться с противоположным полом. Когда я учился в школе, я обижал девочек только потому, что меня все обижали, и нужно кого-то обижать, а девочки, они же синяк не поставят, челюсть не сломают в ответ. Я осознаю, что я поступал плохо, но никто не понимал, почему я так делаю. Когда я обидел девочку, мой папаша заехал мне ладонью по уху, но он даже не попытался понять, почему я это делаю.

Мне с детства пытались вдолбить совершенно очевидные вещи: веди себя прилично за столом, пропускай вперед девочек, веди себя хорошо, не кривляйся на уроках – прописные истины.

Как-то так я привык с детства, но это все потому, что у меня были плохие отношения с отцом и с одноклассниками, мне постоянно казалось, что надо мной все смеются, и даже уже после того, как я окончил школу, мне так казалось. Как к таким людям, как я, относятся одноклассники – смотрят и говорят: «Ну, что вылупился, отвернись!» Вот с тех пор, когда я иду по улице, мне кажется, что я смотрю на человека, и его мой взгляд коробит. То есть, когда я смотрю на него, как мне кажется, он может это воспринять как личное оскорбление. Конечно, сейчас все изменилось, но я понимаю, что не надо в открытую нагло пялиться на людей. А как смотреть? Я не умел и не знал. Вот, допустим, идет красивая девушка, ну почему бы не посмотреть на нее, не подмигнуть, не улыбнуться? Вот сейчас я к этому пришел. Мне сейчас двадцать семь лет, практически я этому учился всю свою жизнь. Даже вот когда я разговариваю с человеком, я могу совсем на него не смотреть. Мне это просто не нужно. Я его слышу, он рядом со мной, я ощущаю его присутствие, мне не обязательно смотреть за его реакцией, как и что он говорит. Все, что мне нужно, я это услышу. Поэтому когда я сейчас с кем-то общаюсь, очень часто мне что-то говорят, а я смотрю в сторону. Человеку кажется, что я его не слышу, хотя я его прекрасно слышу.

В начальных классах я был очень непосредственный ребенок. Я часто вел себя нескромно, на меня показывали пальцем, говорили: «Во, дурак!» Допустим, на уроках учитель что-нибудь объясняет, а я что-нибудь знакомое услышу, и мне обязательно надо поднять руку и за него продолжить: «А я вот это знаю!», и тоже все на меня тыкали пальцем и говорили: «Во, дурак!» Я, конечно, удивлялся, я такой весь из себя умный, а про меня почему-то говорят: «Во, дурак!» С точки зрения ребенка, дураком они называют каждого, кто ведет себя не так, как они. Постепенно я понял, что вызывающее поведение маленьких детей, которые не понимают еще что к чему и как-то выделяются и ведут себя не так, как все в детском коллективе – это посторонние… Так я чувствовал себя чужим.

У меня постоянно было желание привлечь к себе внимание. Но я совершенно не понимал, как это нужно делать. Нужно объяснить ребенку, что кричать, выделываться, показывать свой интеллект – это, конечно, все хорошо, но все-таки существуют какие-то другие способы привлечь к себе внимание. Беда в том, что такой ребенок не может не выделываться. Приучить его к тому, что весь мир вращается не вокруг одного него – это очень трудно. У меня вот такого не получилось, я считал себя прямо самым замечательным. Потом меня убедили, что я полное ничтожество. К пониманию этого я пришел достаточно поздно.

В начальных классах я считался суперумным ребенком, а уже когда стал постарше, стал учиться практически с тройки на четверку. Потому что, в общем-то, к учебе я особого интереса не испытывал, с одноклассниками отношения были плохие, с учителями тоже и с родителями. У меня не было абсолютно никакого стимула хорошо учиться.

Ребенок не должен бояться взрослого. Я почти ничего не рассказывал родителям, потому что я знал, что отец будет ругаться, что он будет надо мной смеяться, а мать реально не очень понимает, что такое школа. Собственно говоря, они оба не очень понимают, что такое школа и тем более, что такое была школа в 1990-х годах. Да и вообще было бы хорошо, чтобы взрослые поняли, через что приходится пройти ребенку в коллективе. В коллективе ребенку очень легко сорваться. Я  ходил в школу и особо-то не обращал внимания на то, с кем дружить. С кем, чего, а потом бац-бац – оказалось, что у меня нет друзей, надо мной все смеются, я плохо учусь, а вот как так получилось? Как-то все-таки нужно уметь ребенка к этому подготовить. Может быть, даже ему стоит рассказать о людях. Я знаю одного ребенка, он пришел в новую школу, ему родители объяснили, что если там что, не стесняйся, дай сдачи. Вот он пришел, его там особо не трогают, ну, он и не общается. Новичок, к нему присматриваются. К нему подошел какой-то мальчик, новичок решил, что его сейчас будут бить, и он со всей души засветил мальчику по физиономии, и с ним вообще с тех пор перестали общаться. А оказалось, что в этом классе вообще не принято было драться. Нужно как-то ребенку объяснить, что люди могут быть разными, они могут быть очень разными, при этом нельзя ребенку говорить, что все хорошие, но и нельзя говорить, что все плохие. Нужно объяснять, что школа – это как бы такое бурное море, а чтобы удержаться там на поверхности, нужно трепыхаться как-то, нужно находить общий язык. Таким детям, как я, нужно рассказывать, как выстраивать отношения с окружающими.

Ребенок не должен бояться родителей. Мой отец постоянно орал на меня. Мои нервы этого не выдерживали. Когда такая вот громадина нависает над этим маленьким человечком и орет: «Ты не понимаешь мои слова! Пошел вон, не хочу тебя больше видеть!» Я пытался объяснить: «Папочка, ну, вот так-то…» Он орал, у него была ключевая фраза: «Разговор окончен!» Мне кажется, хороший родитель должен спокойно сказать: «Сын, ты очень плохо поступил. Я вынужден тебя наказать. Ты лишаешься телевизора на неделю. При этом я остаюсь твоим другом, твоим отцом». Мой отец, когда со мной не разговаривал неделю, он не просто со мной не разговаривал, он в соседней комнате разговаривал с матерью. Он нарочно громко смеялся, чтобы я слышал, что он как бы не переживает из-за этого – какой он замечательный, что он общается с матерью, а со мной не общается. Вот это вот его желание надо мной поглумиться осталось до сих пор. Я думаю: «Боже мой, ну, почему вот так все было неправильно? Почему он не мог по-другому самовыражаться?»

Самое главное, к чему я пришел со временем – люди, они часто говорят не то, что думают. Это абсолютно нормально. Если человек мне говорит, что ты такой хороший, замечательный, а сам при этом думает, что ты такое дерьмо – это абсолютно его дело. Человек может лицемерить.

Вот у меня есть такой друг. Он мне и друг, и начальник – мы вместе работаем в одной фирме. Он очень любит обо всех людях за глаза говорить гадости. И я совершенно не исключаю того, что он и про меня так же говорит. И причем мне от этого совершенно… ну, хочет говорить, пусть говорит. И самое главное, чему я научился со временем: люди, они не совершают подлости по отношению к другим, они действуют так, как им удобно. И это их право.

Когда я учился в школе и уже становился старше, у меня долгое время сохранялось – я никому не доверял. Когда появлялся новый человек, я в первую очередь прикидывал, чем этот человек может мне навредить. У меня был период, когда я абсолютно на всех смотрел вот так. Я был уверен, что мне либо все желают зла, либо им может что-то во мне не понравиться. Поэтому когда кто-то со мной о чем-то пытался говорить, я очень напрягался. То есть я вел себя неестественно. Я даже сейчас, когда общаюсь с людьми, веду себя очень напряженно. Если я чувствую, что разговор не клеится, я прекращаю его. Мне рассказывали потом, что я раньше на всех смотрел волком, что меня буквально все боялись. Вот уже когда я закончил школу, я боялся всех, но при этом все боялись меня. Я производил впечатление неадекватного человека: вот он молчит, молчит, а потом бац, и кинется, и вцепится в голову.

У меня в жизни был такой один случай. Я уже был очень взрослый, мне было двадцать лет. Мы сидели с друзьями на скамейке, к нам подошли какие-то малолетние хулиганы, причем они были явно нас младше. Причем было видно, что они такие щупленькие все, прокуренные. С нами был один молодой человек, который очень слабохарактерный. Они у него попросили сигарету, в итоге они у него отобрали всю пачку. Мы не вмешались, потому что слабый человек им добровольно все отдал. Потом они начали уже с нами разговаривать, типа у кого сколько есть денег, кто где учится – работает. Они видели, что мы старше, поэтому пытались у нас как-то выманить деньги. Кончилось все тем, что я сначала очень спокойно отвечал на их вопросы, при этом меня, прям, трясло всего. Я чувствовал, меня прямо злость переполнила. Меня трясло… У меня случился совершенно не контролируемый приступ злости. Один из них меня спрашивает: «Ты как стоишь передо мной?» Я стоял руки в карманы. Я ему очень спокойно ответил: «Я стою перед тобой так, как мне удобно. Я тебя не трогаю». Он меня ударил ладонью по щеке. Что было потом, я себя совершенно не контролировал. Я ударил его по лицу, он от моего удара упал, я его еще несколько раз ударил по лицу, пока он валялся, потом он побежал, а я не помню, что орал, но мне потом говорили, что я все матерные слова перебрал. Действительно во мне было очень много злобы. И эта злоба меня заставила все это сделать. Практически я это не контролировал. Как-то вот меня сама жизнь сделала таким.

До определенного момента я всего боялся, никому не доверял, даже на теплые взгляды, на вежливую интонацию всегда как-то либо огрызался, либо человек чувствовал рядом со мной себя неуютно.

Я постоянно чувствовал одиночество. Я всю жизнь был один. Чувство одиночества – это было мое абсолютно нормальное состояние. Я как-то всегда был один. Я в школе мало с кем общался, я редко выходил во двор гулять. Для меня было нормально целый день просидеть дома, у меня солдатики были, и я целый день с ними баталии разыгрывал или телевизор смотрел.

Знаете, я не боялся одиночества. У меня была депрессия часто. Особенно уже когда я стал подростком, она была по другому поводу. Мне, допустим, казалось, что у меня никогда не появится девушка. Или что я никогда не смогу добиться того, чего хочу. Мне просто одноклассники так часто говорили, что я такой никудышный, а мне всегда хотелось стать большим человеком. Мне казалось, что у меня может что-то получиться в жизни. Мне всегда хотелось стать либо писателем, либо музыкантом. В итоге я стал и тем, и другим, но мне казалось, что вот я никогда этому не научусь. У меня никогда не будет своей книги, меня не будут возить на дорогих машинах… Я всегда хотел стать большим, великим человеком. Это нескромно, но я всегда ощущал себя так. Я мечтал о славе. И сейчас мечтаю. Причем сейчас я уже делаю реальные шаги. По крайней мере, когда у меня издали мою первую книгу в Москве, я понял, что в общем-то, в принципе, все реально. И когда вот я в прошлом году давал концерт, мы с группой участвовали в концерте, там было несколько групп, моя группа выступала первой, мы сыграли, там стояла толпа молодежи, человек сто – сто пятьдесят, и все аплодировали нам. Все кричали: «Молодцы, молодцы!» Я понял, что это все реально абсолютно.

В самом раннем детстве у меня было чувство, что меня вообще все любят. Такое чувство у меня и сейчас. В самом-самом раннем детстве, когда меня очень любила мама, она постоянно таскала меня в редакцию, мною абсолютно все взрослые восхищались. У моей матери было много друзей и сейчас, наверно, есть. И все, знаете, люди такие – писатели, журналисты, потому что моя мать из этой среды. Соответственно, у моей бабушки пожилые всякие знакомые. Очень много внимания было, все мной восхищались, какой замечательный Андрюша, как он научился читать, какой красивый мальчик. Но, понимаете, среди этих людей практически не было моих сверстников. Ребенку просто необходимо расти среди сверстников.

Сейчас у меня есть своя тусовка, у меня очень много друзей. Есть такое литературное объединение, мы устраиваем мероприятия, а я там одна из ключевых фигур, один из организаторов. Я читаю и выступаю с музыкальными произведениями, и у меня там много друзей, ко мне все очень хорошо относятся, и я без ложной скромности могу сказать, что вот в этой компании я звезда. Вот сейчас, в данный момент, эта уверенность она всегда со мной.

Я могу сказать, когда я чувствую себя неуверенно. Не то, что неуверенно, скажем так, я знаю свое место. Вот на моей прежней работе. Там было кроме меня два молодых человека, они моложе меня, но один из них сын большого бизнесмена, сам бизнесмен. Другой женат. Я чувствовал, что с этими людьми должен себя вести как подчиненный с начальником. Начальник меня постоянно ругал. Я никогда не возмущался, хотя не всегда меня заслуженно ругали. В основном, конечно, заслуженно, потому что руки-то кривые – филолог. Но я поставил такую цель, что на этой работе я – как бы это не я. Что я вот такой замечательный, просто в другом месте. А на работе я просто рабочий: пришел, надел свою засаленную рабочую форму. Я должен работать, мне за это платят деньги. Здесь как будто отключается моя гордость, мое самосознание, хотя гордость из меня вышибли давно, еще в школе. Вот меня на работе ругают: «Вот ты там... Ты плохо работаешь». Я говорю: «Да, извините, я виноват, я все исправлю». А когда вот я ухожу с этого рабочего места, я опять становлюсь собой.

Самое главное – такого ребенка нельзя как-то принижать. Этот ребенок чувствует себя пупом земли, но если его в этом разубедить, он начнет чувствовать себя ничтожеством. Поэтому пусть он лучше будет чувствовать себя пупом земли, чем ничтожеством. Ему нужно преподать азы общения с людьми, которые не разделяют его взглядов. Когда я работал учителем, то таких детей, как я, увидел уже со своей стороны. Мальчик, допустим, в третьем-четвертом классе, его считают все очень умным, он сам себя считает очень умным, он пытается разговаривать как большой человек, пытается задавать умные вопросы. При этом его не столько интересует ответ, сколько ему хочется задать этот вопрос, чтобы все видели, какой он весь умный и замечательный. И я заметил, что мне неприятен такой ребенок. Что умный – молодец, но не обязательно это всем показывать. А я таким и был в детстве.

Таких детей с самого раннего детства надо воспитывать так: его нужно особо сильно не осаживать, он, может быть, лидером вырастет. У меня были все задатки лидера. Лучше, мне кажется, научить его, как правильно быть лидером, а не принижать его. Но в течение многих лет у меня их так подавили, что я чувствовал себя полным ничтожеством. Вот сейчас уже ко мне все это вернулось. У меня есть музыкальный коллектив – вот там я лидер. То есть я осознал, что такое быть лидером. Но опять же это ко мне пришло только буквально в последние два-три года.

Если ребенку нравится на всех задираться, всеми командовать, то пусть уж лучше делает это правильно. Детский коллектив так устроен, что если ваш ребенок там не будет лидером, значит лидером будет кто-то другой, а ваш ребенок будет ему подчиняться. Мне все пели дифирамбы, какой я хороший, какой я замечательный, но никто меня не учил, как надо находить общий язык со сверстниками. В крайних случаях, надо учить защищаться. Сейчас я считаю, что обязательно нужно ребенка учить разрешать конфликты без применения физической силы – договариваться.

Ребенком я очень переживал несправедливость.

В первом классе постоянно всех пересаживали. Меня посадили с одной девочкой, она постоянно говорила: «Не качай парту». Причем мне никто больше этого не говорил. Она мне почему-то говорила, что я постоянно качаю парту. Я такого никогда не делал, как мне казалось, но что-то мне мешало ей возразить. И когда уже она пожаловалась учительнице, та сказала ей: «Я от тебя эту трясучку отсажу». Мне было обидно. Как меня, замечательного ребенка – ведь я там был на очень хорошем счету, в том числе и у этой учительницы – могут так обижать. Но я почему-то не смог ничего сказать. Мне это показалось очень несправедливым. Ну как же так? Ну что это такое? Ну, я, конечно, ничего учительнице не сказал, но для меня, первоклассника, это был чудовищный удар.

У меня был случай в жизни, когда я в Москве ночевал на вокзале с группой товарищей. Мы познакомились с ними в поезде, они ко мне прибились. У меня был билет, я мог пройти в зал ожидания и там ночевать, хотя бы на сиденьях, а я остался. Я спал на бетонном полу вместе с ними, я почему-то чувствовал, что этих людей оставить не могу. Как-то вот не по-человечески. Но при этом я понял, что вот такого отношения других людей к себе я не жду.

Ну, вот допустим, я сейчас встречаюсь с девушкой, я ее очень люблю, она меня тоже. Но я чувствую, что если что-то изменится, она найдет себе другого молодого человека и скажет: «Я не хочу с тобой больше встречаться». Кто-то вот посчитает это предательством. А я знаю, что так устроена жизнь. Что люди иногда расстаются. Я даже знаю, что она, может быть, с кем-то встречается втайне от меня. Что самое интересное, когда я с ней начал встречаться, то был уверен, что у нее кто-то есть и что она со мной встречается втайне от него. И меня это устраивало. Потом я узнал, что это действительно так и было, но она этого человека очень быстро бросила ради меня. И меня это очень удивило, честно говоря. В итоге я привык к этой несправедливости, так как понял, что, по сути дела, жизнь вся состоит вот из этого.

Другой пример. На моей работе наступил момент, когда мне стали платить очень мало, потом деньги платить перестали. Я знаю людей, которые, когда задерживают зарплату, все подсчитывают, кто им сколько должен, и добиваются справедливости. А мне проще простого оставить этих людей в покое.

Несколько лет назад я работал корректором в газете. Ко мне редакторша стала очень сильно придираться. Сначала я работал нормально, потом ей показалось, что я пропускаю много ошибок. Я проверял, старался, хотя был с ней не во всем был согласен. И как-то раз она меня отстранила от работы на пару недель, говорит: «Я обращусь к учительнице русского языка, профессионалу», – типа того: «Ты пока погуляй». Они мне остались должны денег за работу, но я туда больше не ходил, не звонил и за деньгами не приходил. Я чувствовал, что они поступили несправедливо, но я не чувствовал на них никакой обиды, ничего. Я просто потерял к ним интерес. До определенного момента я по поводу каждой несправедливости очень сильно переживал, были и депрессии. Но наступил такой момент: если человек поступал со мной несправедливо, то я терял к нему интерес. Ни злобы, ни обиды не возникало, ничего. Я просто чувствую, что общаться с ним мне больше не нужно. И он просто как-то пропадает из моей жизни, абсолютно сам по себе. И причем, вы знаете, таких случаев было очень много, вплоть даже до того, что люди, которые считали себя моими друзьями или я их считал своими друзьями… просто наступал такой момент, когда у меня как-то с этим человеком прекращалась вся дружба. Я не чувствовал никакой обиды или расстройства. Я привык, что жизнь состоит из таких несправедливостей. И если реагировать на каждую несправедливость, то просто от тебя ничего не останется.

Я боюсь обидеть человека. И дело даже не в том, что он обидит меня в ответ. Даже когда мне это ничем не грозит, я все равно боюсь человека обидеть.

У меня был друг…. Потом мне рассказали, что он учится в каком-то ПТУ, его там считают умственно отсталым, обижают по-всякому. Он начал ко мне тянуться. Он такой малолетний алкоголик, а я не пью, не курю. Он как-то ощутил меня своим старшим товарищем, другом. Причем я этого человека никогда своим другом не считал, но он постоянно, назойливо мне звонил, приглашал куда-то погулять. Я чувствовал, что этот человек мне совершенно не нужен, и я и не смог ему сказать: «Извини, общение с тобой мне совершенно не нужно». Я боялся его обидеть. Вот это у меня тоже идет как-то с детства.

Иногда людям нужно уметь сказать правду в глаза. Если человек, допустим, написал очень плохой рассказ, мне его показывает, я обычно либо просто говорю, что я не занимаюсь критикой, либо говорю, что рассказ плохой. Пару лет назад, когда мне подсовывали посмотреть какой-нибудь рассказ, я все-таки вынужден был его читать и говорил: «Ну да, хорошо, замечательно».

Во мне никогда не было желания обидеть человека. Это пришло уже позже, когда у меня начались очень плохие отношения с одноклассниками. Когда я уже просто ненавидел всех. Но когда был совсем маленьким ребенком, я никого не хотел обижать.

Мне всегда хотелось кому-нибудь помочь. Такому ребенку кажется, что весь мир вращается вокруг него. Мой отец как-то все строил на запрещении. Вместо того, чтобы запрещать, меня нужно было подталкивать на некое созидание. Родители ребенку должны все показывать на своем примере. Вот когда я уже был в более сознательном возрасте, то есть уже не ребенок, отец обращался ко мне с пафосной речью: «Мать у тебя одна, ты должен ее защищать». Прошло там некоторое количество времени, он за что-то начал ругать нашу маму, довел ее до слез. Я с полным соответствием его указаниям за нее заступился: «Не надо маму трогать!» Он мне говорит: «Вот тоже мне, защитник нашелся». То есть, я рос вот в каком-то таком двуличии. А если учить ребенка чему-то хорошему, то важно, чтобы у родителей слова не расходились с делом.

Мне всегда в детстве говорили, что курить и пить это очень плохо. Однажды, когда все сидели за столом, чокались, и я тоже свой стаканчик протянул, чтобы чокнуться, а мне отец сказал: «Больше так не делай». Сказал очень строго, и у меня там что-то екнуло внутри. Или как-то раз я с какой-то палочкой сидел и делал вид, что курю, меня тоже наругали за это. Как-то у меня это отпечаталось, и с тех пор я в жизни не пил алкоголь, не выкурил ни одной сигареты за свою жизнь. Это пример того, как все-таки мне родители показали мне хороший пример. Мой отец постоянно занимается спортом. Я видел, что у него здоровье могучее. Это во мне вызывало уважение и до сих пор вызывает.

Ребенка надо учить помогать. Я редко видел, когда отец что-то делает по дому. Как-то раз увидел, как он моет пол, совершенно без обиды сказал: «Отец, ты что-то делаешь по дому», он так на меня заорал, он так меня всего изругал: «Я с тобой не разговариваю, иди к себе в комнату и сиди там». Он говорил, что думал, и каждый раз для меня было шоком, когда меня отец очень грубо осаживал.

Такой ребенок очень четко видит любую фальшь. Он видит любую наигранность. Его это очень сильно коробит. Вот, например, мой отец из рабочей семьи, сам всю жизнь работал на заводах. Сейчас у него неплохая пенсия, потому что в молодости работал на «ГАЗе». Он работал еще где-то в трубопрокатном, но суть не в этом, а в том, что вот он такой рабоче-крестьянский интеллигент, у нас дома хорошая библиотека подобрана, это замечательно. Но вот у него привычка, я не помню, как это называется – «старо-петербургское» произношение – «грешневая каша» или «булошная» – меня это коробит. Вместо «щи» говорит «ши».

Я очень четко слышу, когда человек смеется искренне, а когда он имитирует смех. К сожалению, в большинстве случаев, когда человек смеется, скорее всего он смех имитирует. Меня это просто нечеловечески коробит. Если не смешно – не смейся, а если хочешь сделать человеку приятное, это можно сделать другим способом. Грешен, я просто сам когда-то так же делал, опять же из-за моего нежелания обидеть человека.

Моя мать как-то раз на меня рассердилась из-за того, что, когда она знакомила меня с какими-то своими друзьями, я был очень мрачный. Она говорит: «Ты как бубука». А почему, собственно, я должен был быть таким, как надо ей? У ребенка есть настроение, он что думает, то у него и на лице. Может, он о чем-то своем думал… Ребенок может быть грустным без всякой причины. Может, эти люди ему кажутся чужими.

Отец очень любил меня таскать в музеи. И в краеведческий, потом еще на улице Рождественской – там церковь, а при советской власти был музей. Я подчеркиваю, в музеи он меня таскал, когда я еще был дошкольником или только вот в начальных классах учился. Но дело в том, что ребенок такого возраста в музее ничего не понимает. Допустим, меня отец привел в музей, там стоит чучело, наряженное в платье. Я не вижу, что это старинное платье, я вижу именно чучело, наряженное в платье. Мне жутко от того, что я нахожусь в этом огромном зале, где больше никого нет, стоят эти чучела, пусто, тишина, жутко. Еще более страшные были экспозиции, посвященные природе, чучела животных. Мертвые животные, застывшие. Ребенку это жутко.

Наша учительница по истории сказала хорошую фразу. Когда я пытался перед ней выпендриваться своим интеллектом, который мой папаша пытался в хаотичном порядке впихать в меня и пытался убедить, что быть умным это хорошо, а она мне сказала замечательную вещь: «Многознание не есть знание». Сейчас я действительно придерживаюсь такой точки зрения, что ребенка нужно развивать, но не нужно считать себя умнее других и не нужно насильно делать ребенка умнее других. Мне вот, например, никогда не давалось чистописание. Я до сих пор пишу очень коряво. Когда-то я действительно из-за этого переживал, а потом просто убедился, что у каждого человека свой почерк и стыдиться тут нечего, тем более, что в наше время, если есть компьютер, то от руки писать ничего не нужно, только где-то расписаться иногда в каких-то документах, но для этого не нужно иметь каллиграфический почерк. Когда-то вот я очень переживал из-за этого. И мне никто этого не объяснил. С ребенком нужно быть близким, чтобы он делился с вами своими переживаниями. А взрослым необходимо все объяснять, чтобы переживаний не было.

Надежда С.

Когда мне было года три-четыре, маленькая совсем, была у меня подружка, Аня ее звали. И мы такие с ней подружки были, прямо вообще, сильные-сильные. Она спокойной была девочкой, тихой, молчаливой, а я колготная совершенно, заводная такая, мне все интересно, разбросанная, активная. Мы с ней лед и пламя были вместе. И я любила ее сильно. Когда родители у меня спрашивали: «Тебя как зовут?», я говорила: «Аня». Эту девочку звали Аня. Помню, мы однажды поссорились с ней. Это было так: с Аней мы договорились, что не будем дружить с другими девочками с нашего двора. Днем я уехала на дачу с родителями, а когда мы приехали, родители пошли домой, а я сразу гулять. Смотрю: гуляет Аня с этими девочками. Я, такая, думаю: «Блин, вообще! Я ее проучу», – и не стала к ней как обычно подходить. Поздоровалась, посмотрела на нее и домой пошла. Ее это так расстроило сильно. Потом, когда вышла через несколько часов гулять, я с ней не общалась, общалась с другими. Ну, не то, что игнорировала, а не шла с ней на контакт. И ее мама нас мирила. Говорила: «Надь, ну ты вот уехала, ей не с кем совсем было гулять, она одна была, поэтому она с этими девочками стала гулять». Я знала, что мы с ней рано или поздно помиримся все равно, и хотела, чтобы это было уступкой с ее стороны, чтобы она осознала свою вину. Что не просто я с ней помирилась, а что я ее простила. Я говорю: «Ну ладно, я ее прощаю». После этого мы с ней стали опять общаться. Она поняла, что я ее простила.

Я стремлюсь к тому, чтобы в отношениях было по-моему, и обычно так и получается всегда. Если человек не идет со мной на контакт, то я в нем разочаровываюсь. Я не общаюсь с людьми, которые плохо ко мне относятся. Я или пытаюсь эти отношения улучшить: приятно человеку делаешь, общие интересы ищешь, помогаешь ему, и человек к тебе теплеет. Или, если он плохо относится к тебе, перестаешь с ним общаться, сводишь постепенно отношения на нет. Если, например, ему что-нибудь понадобится, а ты видишь, что он к тебе обращается только из-за того, что ему нужно это, что на самом деле он к тебе не так хорошо относится, как пытается показать, ты говоришь: «Ой, ты знаешь, я занята», или еще чего-нибудь. И так в другой раз, в третий, и пытаешься человека отдалить от себя. Постепенно получается так, что вроде бы уже и знакомые просто, а не друзья. Отношения сошли на нет.

С любым человеком практически можно отношения построить. Если человек сам тебе нравится, ты ему можешь показать, что он тебе нравится. И он видит это и искренне к тебе проникается из-за этого. Главное, чтобы тебе хотелось самой с этим человеком общаться. Мне хочется общаться с искренними, с позитивными людьми. Есть люди, которые показывают, что они приветливые, доброжелательные, но на самом деле они не такие. На самом деле человек в душе может быть язвительным, и при малейшей возможности он якобы в шутку подкалывает тебя, а это обидные, нехорошие шутки. Он таким образом самоутверждается, у него манера общения такая с людьми. Человека же, от которого зависит, он не будет так подкалывать, потому что, если человек поймет, что над ним прикалываются, он не будет с ним общаться. А с теми, от кого он не зависит, он вот так общается. Я такого человека перестаю уважать. Если я вижу, что душа у человека черная, что он несет в себе яд, то я не люблю таких людей. Я могу с ними общаться, улыбаться, еще что-то, если у меня в них необходимость есть и надо поддерживать отношения, но я такого человека не люблю, не уважаю, хотя он, может, об этом и не догадывается. Он может думать, что я к нему хорошо отношусь, что я ему помогаю, что я к нему вся расположена. Если я хочу, чтобы он так думал, он так будет думать. Но на самом деле у меня свое отношение…

Я люблю позитивных людей. Есть такие люди, они как солнечные зайчики. Внутри светятся. И у человека может быть какая-то наивная такая доверчивость к людям. Он или действительно считает, что люди хорошие, и к ним расположен очень позитивно, или знает на самом деле, какие люди, но так как он сам хороший внутри, он их прощает и относится к ним хорошо к таким, какие они есть. Вот таких людей я очень люблю.

Мне кажется, я чувствую, как ко мне относятся. Вот, например, человек улыбается, говорит что-нибудь: «Ой, ну давай я тебе вот это сделаю», а ты смотришь на него и видишь, что ему просто от тебя нужно что-то и он иначе просто не может себя вести, он со всеми так. Он заинтересован в отношениях, показывает это радушие, но видно, что он на самом деле не так к тебе относится. И обиднее всего – некая несправедливость существует – что некоторые люди верят этому, они действительно думают, что если он так улыбается, то он действительно к ним искренне относится. Они не думают, что в следующий раз он не будет заинтересован и мимо них пройдет и даже не поздоровается. И когда они к нему обратятся за просьбой, он просто их в сторону отодвинет и все.

Особенно раздражает, когда человек тебя глупеньким считает, думает, что ты поверишь в то, что он тебе демонстрирует свое хорошее отношение. Ты видишь это, а он думает, что ты это не видишь, что ты принимаешь это за чистую монету и должен повестись на это на все. Это мне не нравится, когда за дурачка принимают.

Взгляды у людей очень сильно разные бывают. Бывает так: общаешься с человеком и видишь, что он думает, что он знает больше тебя, что он мудрее тебя, что ты по сравнению с ним проще устроен, и ты не видишь того, что он так думает. И у него взгляд становится как бы снисходительный. Он тебе улыбается.

Бывает взгляд, когда человек пытается себя показать, как для фотосессии – томный взгляд. Бывает взгляд надменный, человек презрительно смотрит. Взглядов вообще очень много. Я все время смотрю на человека и вижу его весь мир душевный, вижу, какая душа у человека. Я вижу или думаю, что вижу, хороший этот человек или плохой. Мне очень интересны люди, их отношение ко мне.

Когда я училась с первого по четвертый класс, сначала у нас была одна учительница, а в третьем-четвертом другая. И с учительницей, которая была в первом-втором классах, мы не любили друг друга. У нее было несколько любимчиков, она с ними общалась. Ко мне она относилась не то чтобы плохо, но не ценила, и я чувствовала, что я ей не нравлюсь. Когда я начинала отвечать, то чувствовала, что она ко мне предвзято относится, меня это лишало уверенности, даже если я знала на пять и отвечала хорошо, знала, что она мне пять не поставит. Ну не ставит она мне пять, потому что я ей не нравлюсь! Ей не хочется мне ставить пять. И я плохо училась у нее. Были двойки, тройки и так далее.

Потом у нас учительница эта поменялась, пришла другая, и у нас с ней такое взаимопонимание стало. Мы друг к другу хорошо относились, я у нее была любимая ученица, и она мне очень сильно нравилась. Я стала отличницей!

Мне давали грамоту в третьем-четвертом классе, дипломы, а родителям – благодарственные письма. Вот только то, что человек к тебе хорошо относится, понимает тебя – и охота что-то делать! Возникает уверенность в себе, потому что ты знаешь, что можешь, и другой человек верит в то, что ты можешь. Это очень сильно помогает. Нужно обязательно показывать ребенку свое хорошее расположение, просто нужно хорошо относиться к ребенку. Надо найти что-то, что можно полюбить в этом человечке. Какой бы ни был он «баловной» – я очень неусидчивая была – я была мальчишницей, неугомонная, непослушная, много беспокойства родителям доставляла. Но, несмотря на это, если я чувствовала, что человек меня любит, то я себя вела хорошо. То есть у той учительницы я вела себя хорошо. У мамы я вела себя хорошо. Потому что я видела, что человек меня любит, что он хорошо ко мне относится, и мне не хотелось его обижать, расстраивать, я чувствовала от него теплоту, и у меня самой теплота была. Искренность обязательно нужна в отношениях к такому ребенку.

Самое главное – искренность. Человек может не показывать, что ты ему нравишься, но если ты ему нравишься, даже если он тебя ругает, ты чувствуешь, что он это все любя делает, для твоей же пользы. Такого человека ты простишь, будешь слушать, что он тебе выговорил, обдумаешь все это, потому что его слова будут иметь для тебя значение.

Меня раздражало то, что взрослые не замечают меня, не обращают внимания на меня. Вот, например, придет к маме подруга, она с мамой разговаривает, а на меня внимания не обращает, а мне хочется, чтобы на меня обратили внимание. Придешь и начнешь делать на виду что-нибудь, чтобы про тебя что-нибудь сказали. Когда не общаются с тобой, не обращают на тебя внимания, покинутым каким-то себя ощущаешь. «А как же я? Я здесь!» Я сильно привлекала к себе внимание, мне хотелось, чтобы меня видели, я готова была и стишок рассказывать, и все что угодно, мне нужно было быть в центре – вот я, все на меня смотрите! Мне хотелось, чтобы сказали: «Вот какая умница! Посмотрите, Надя какая у нас хорошая! Она стишок какой знает и вообще такая-растакая». Чтобы еще подхвалили меня, сказали, что я хорошо вот это сделала и вообще очень хорошая девочка, вся целиком. Я бы наелась внимания этого, и было бы хорошо. Мне главное, чтобы я знала и чувствовала, что я не лишняя. Я пришла, на меня обратили внимание – все, мне достаточно, я поняла, что на меня реагируют, меня оценили, меня считают хорошей. Мне с ними дальше самой не очень интересно. Мне просто нужно было, чтобы они на меня посмотрели. А дальше мне можно своими делами заниматься.

Мне нравилось в школе, когда смотры какие-нибудь были, когда меня ведущей назначали. Потому, что тут целый актовый зал на тебя смотрит. И ты главное лицо показа. Ты выходишь перед каждым номером, и тебя видят. Нравилась мне сцена вообще и публичность такая, это мое. Мне хотелось внимания, и сейчас мне хочется внимания, и на работе я шоу периодически устраиваю. Мне надо, чтобы на меня все посмотрели, все похохотали – вот это хорошо.

Тяжело, когда один, когда нет людей вокруг, и не с кем общаться, и некому на тебя смотреть. Страха одиночества у меня не бывает. Конечно, хотелось бы, чтоб всегда были люди вокруг. Иногда бывает скука, иногда бывает упадок настроения. Когда, допустим, на работе что-то произойдет и хочется с кем-нибудь поделиться, а придешь домой – и не с кем. Но страха одиночества нет.

Когда я с людьми общаюсь, то мне нужно, чтобы они ко мне хорошо относились, я этого добиваюсь. Иногда, вот это – нравиться всем – становится навязчивой идеей. Мне это мешает, потому что я стараюсь каждому понравиться и разбрасываюсь очень сильно. У меня на это силы душевные уходят, и некоторое такое напряжение существует: хочу понравиться всем. Для меня важно, чтобы я нравилась человеку. И я пытаюсь, я делаю, я нравлюсь человеку, но понимаю, что невозможно всем нравиться. Такого в принципе не может быть.

Если такому ребенку взрослые будут давать какие-то оценки окружающим людям, он может с ними не соглашаться. Я посмотрю на эту тетю, я сама пойму, хорошая она или плохая, и даже если мне будут говорить что-то про нее, я могу сказать: «Мама, ты ошибаешься». Хотя у меня мама тоже любит людей, и у нас никогда не было такого, чтобы кто-то внушал мне о ком-то, что это плохой человек. У меня родители в основном позитивно к людям относятся. Такому ребенку сложно внушить, что среди окружающих людей больше плохих. Мне невозможно что-то внушить про человека, потому что я знаю, какой он, я уверена в этом. Если я пообщалась с человеком, а мне про него начинают рассказывать гадости, а я знаю, какой он, то зачем мне рассказывать? Может быть, он что-то сделал вынужденное. Потому что я вижу, что он на самом деле к этому не предрасположен, и даже если мне будут рисовать такую картину, это не получится, потому что я не буду в это верить. Если у человека две руки, а ему нужно третью прикрутить, она не прирастет. У меня свое видение людей, и оно сильное – уверенность в этом есть. Я вижу, какой человек, зачем мне рассказывать, вы сами ошибаетесь в этом. Сами не видите его, потому что я вот смотрю, я пообщалась с ним и вижу, какой это человек, а вы мне про него рассказываете. Может, вы сами к нему плохо относитесь. Я не видела еще, как вы друг с другом разговариваете. Может, вы ненавидите друг друга, поэтому ты мне про него и рассказываешь такое.

Объяснить человеку, как что-то нужно сделать, мне очень просто. Я хорошо воспринимаю объяснения и жду этих объяснений, чтобы мне показали. Мне пока не объяснят, как правильно делать, я не смогу этого просто сделать. Мне нужно показать и рассказать и по ходу на мои вопросы ответить. Потому, что, когда мне просто говорят: «Пойди и сделай», – у меня вообще ступор возникает. «Как? Покажи!» Я буду делать так, как ты объяснил. Нельзя просто говорить: «Сделай!», надо показать примером: «Вот, смотри: чтобы забить гвоздь, берешь молоток, вбиваешь гвоздь, потом надо протереть тряпочкой, чтобы чисто было». Нельзя говорить просто: «Сделай». Я не смогу сделать, мне нужно конкретно показать и объяснить, как делать.

Мне в детстве было все на свете интересно. Я разбирала все будильники. У нас были большие часы настенные, я их ломала, стрелки у меня отваливались. Разобрать-то я их разобрала, а собрать не могу. Я просто в корпус их запихала. У нас дома двое часов таких сломанных лежат, мне было интересно. Конструктор любила с машинками такой. Там много запчастей было пластмассовых, пластиковых, разноцветных, и картинок машин было много нарисовано, которые в итоге получаются. И вот я делала машинки эти.

Еще интересно мне было сходить в новое место.

Убираться не любила. Бытовые дела мне без разницы вообще. Если будет у меня пыль, она мне не мешает. Я дома пыль протираю просто потому, что так принято. Люди заходят, и им приятно видеть чистые поверхности, а не пыльные. И из-за этого ко мне отношение, как к человеку аккуратному будет. А мне вообще без разницы, я могу со стола крошки не убирать, они мне не мешают. Я могу ванну не протирать, мне это не мешает, пока туда что-то не упадет супергрязное, и я буду знать, что там микробы. Жир вот, например, мне без разницы вообще. Могу окна не мыть. Бытовое все мне вообще без разницы, я на это не обращаю внимания. Если бы я жила одна и ко мне никто не ходил – ну, я иногда бы убиралась, когда вот вообще уже до невозможности было бы грязно. Я не люблю бытовые всякие работы, и готовить тоже.

Ребенка такого нужно приучать к домашней работе. Вообще это надо. Если хотя бы изредка не сподвигать его на это, чтобы он убирался, то он вырастет грязнулей. Если это девочка, надо ей сказать, что некрасиво грязной ходить. Ты будешь такая вся мятая, нужно, чтобы все чистенькое на тебе было, красивенькое. Надеть на нее красивое платье глаженое, показать: «Смотри, как красиво. Ты вся красавица сама сейчас. А вот в этом грязном рваном платье на кого бы ты была похожа?»

Меня родители через совесть заставляли домашние дела делать. Они мне говорили, что если я не сделаю, то мне не жалко маму. Она такая уставшая приходит, она будет мыть посуду, а я не хочу ей помогать. Мне было жалко маму, меня совесть мучила, но мне все равно не хотелось это делать. А вот если бы меня попросили: «Надюша, помоги», – я бы сделала. Но когда я уже привыкла, что меня все время так просят, то начинала отговариваться: «Попозже…» Но все равно, когда просят, стараешься сделать. Лучше, конечно, попросить по-доброму, потому что действительно видишь, что человек устал, ему помочь надо.

Очень сбивает, когда ты начинаешь что-то делать, а человек приходит и говорит, что ты делаешь не так. Прямо, критично, что ты так плохо делаешь. Очень сильно это сбивает. У меня был такой момент: когда я совсем маленькая была, меня мама попросила подмести. Я начала подметать. Подметала нормально, а мама у меня взяла веник и говорит: «Ты не так делаешь, я сама сделаю, иди!» И у меня такое смятение в душу запало – я до сих пор вот этот момент очень живо вспоминаю. У меня обида какая-то прямо возникла, что вот я старалась, я пыталась помочь, я старалась правильно все сделать, чтобы красиво, чисто все было, жалела маму, а она вот так на меня, что я неправильно делаю и плохо вообще все делаю. И у меня было очень сильное смятение, и я не хотела убираться вообще после этого. Если раньше я хоть как-то пыталась что-то делать, то после этого момента, когда мама сказала: «Уйди, лучше я сама сделаю», – у меня вообще всякое желание отпало, нельзя так ни в коем случае говорить ребенку.

Если ребенок что-то не так делает – лучше потом переделайте сами или покажите ему, как правильно, но ни в коем случае нельзя говорить, что ты плохо делаешь, ты тупица, бестолочь, неумеха и так далее. Нельзя так детям говорить ни в коем случае.

Если мне что-то приказывают, давят, жестко заставляют, у меня возникает желание сделать все наоборот. Я вообще очень свободолюбивая. Если со мной в таком тоне общаться, то я вообще буду бука. Если меня заставлять – я вообще все буду делать из-под палки, стараться, чтобы как можно хуже получилось, лишь бы от меня отстали. Нельзя заставлять человека силой, показывая властность. Я очень плохо воспринимаю над собой давление. Так нельзя. Ни в коем случае нельзя давить. Если человек хочет со мной общаться продуктивно, чтобы у нас диалог какой-то был налажен, не надо в приказном тоне общаться.

Если ребенок эмоционально возбужденный, подвижный, неуправляемый, в этот момент его нужно занять чем-нибудь, переключить его внимание на что-нибудь интересное. Его очень легко занять, его интересует все на свете. Помню, в детстве у меня был такой эпизод: детишек бреют «налысо», чтобы лучше росли волосы, а я не хотела бриться. Что родители мои сделали: они не стали давить, они не стали уговаривать, они мне дали мешок семечек большой, в который я с удовольствием руки свои запустила, копалась в нем, меня уже ничего не интересовало вокруг. И в это время они меня побрили. Самое эффективное – это отвлечь ребенка, переключить внимание на другое, чтобы он забыл про что-то.

Если ребенок эмоционально возбужден, плачет, привлекает внимание – лучше не реагировать, быть спокойному, как будто ничего не происходит. Вообще не реагировать на вопли на эти. Потому что, если начнешь уговаривать и успокаивать его, он добивается, чтобы его уговаривали и успокаивали еще больше, и он вам будет театр показывать. А если не реагировать, он поймет, что это не действует, и он угомонится. Ему самому-то неохота все время плакать, он успокоится, как будто ничего не происходит. Дать ему другое занятие и не показывать того, что вы реагируете на его эмоции. И все будет нормально. Он сам успокоится, сам займется чем-нибудь. Он подуется, конечно, что вот, не обратили на меня внимания, я тут начал плакать, а никто не реагирует. Это обычно, когда такой ребенок активно и громко плачет – он привлекает к себе внимание. Если вы хотите, чтобы он вами не манипулировал – пусть он прокричится и успокоится. Он может обидеться, но угомонится.

У такого ребенка много вопросов. В маленьком возрасте особо сложные ответы не нужны. Если мне будет недостаточно подробно, я еще спрошу. А если что-то рассказали и ему этого достаточно, никаких еще вопросов ребенок не задает, значит, ему достаточно, нормально. Если ребенок что-то спрашивает – отвечать надо обязательно. Если ему что-то непонятно – надо попытаться объяснить ему на таком уровне, на котором находится ребенок, доступно, а отмахиваться не надо. Если ребенок спрашивает – значит ему интересно. Если его любопытство не удовлетворить, у него останется, что ему не рассказали, а он хотел это знать, и рано или поздно он или опять спросит, или у кого-то еще будет спрашивать. Когда тебе родители или взрослые рассказывают и хотят, чтобы ты действительно понял, с желанием рассказывают, или когда тебе рассказывают абы как, лишь бы только ты отстал – этому ребенку это видно. Когда взрослый относятся к вопросу ребенка небезразлично, то он у него становится уважаемым. Но если даже и не совсем с охотой взрослый отвечает на вопрос, такой ребенок может увидеть, что, например, взрослый устал.

Такого ребенка необходимо приучать заботиться об окружающих. Мне все время мама говорила: «Папа пришел с работы – тихо, не шуми, папа спит». Я знаю, что если человек спит, то не надо шуметь, не надо топать, ходить, кричать, надо тихо посидеть, чтобы он поспал, потому что он устал. К заботе надо обязательно приучать. Меня очень раздражает, что у меня сестра, и ее не приучали к этому. Ты спишь, а она шумит. Человек не понимает: другой спит – надо тихо. А у меня, если человек спит, я уйду в другую комнату, почитаю, чтобы он чувствовал себя хорошо. Если меня попросят в чем-то помочь – я откликнусь на просьбу. Такому ребенку нужно объяснять, что людям нужно помогать. Если ты не будешь помогать, потом и тебе никто не поможет. Родители на своем примере должны показывать, что к людям нужно с состраданием относиться. Мама вообще с самого детства, сколько я себя помню, говорила мне и сестре, что нельзя смеяться над калекой, нельзя над инвалидами издеваться, это нехорошо, это плохо и ни в коем случае так нельзя делать. У меня всю мою жизнь есть сострадание к людям. Помощь, сострадание, заботу об окружающих ребенок воспринимает только через родителей. Такой ребенок, если он может отдать, позаботиться, сам получает энергию. Ты себя хорошо чувствуешь после того, как в чем-нибудь поможешь человеку, начинаешь чувствовать себя более уверенным. Но когда не ценят твою помощь – тебе плохо. Потому что раз помог, тебя похвалили, сказали, какой ты хороший, два помог, потом это становится обыденностью, тебя никто не хвалит, и отпадает желание делать. Надо, чтоб ты делал, а тебя хвалили, показали, что тебя действительно ценят за то, что ты помог, а не так, чтоб ты сделал, а все молча там съели, и никто ничего не сказал. Надо хвалить обязательно, потому что без этого такому ребенку делать что-то сложно. Если бы ему был безразличен тот, кому он помогает, он бы не стал это делать. Он делает это из-за того, что он хорошо к нему относится. Сам по себе он бы не стал этим заниматься.

Такого ребенка кормить надо вкусно и много. Даже если он не говорит, что есть хочет, все равно надо кормить, потому что я не чувствую, когда я хочу есть. Я могу целый день не есть, но в то же время постоянно присутствует чувство голода, оно есть. Оно не острое, но постоянное. Я очень люблю, когда меня кормят, обо мне заботятся. Крем какой-нибудь для рук дадут, кофту какую-нибудь дадут, когда холодно. Я сильно-сильно это люблю. Я готовить сама не люблю, а люблю, когда человек мне дает есть не просто щи, а, допустим, щи и еще картошку с тефтелькой, салатик и чай с лимончиком, и еще булочку. Мне так хочется, чтобы это было все так, полностью. Я непривередливая, я могу вообще питаться чем попало, но так хочется, чтобы было вкусно. Меня пытались учить готовить. Но это воспринималось с отторжением, пока я не стала жить одна. Если ты сам себе не приготовишь, тебе никто не приготовит, и будешь голодная сидеть целую неделю, тогда я стала готовить. И то, готовлю по минимуму, без разносолов, в воскресенье или в субботу я варю кастрюлю или супа, или щей и ем потом неделю. У меня получается готовить, у меня и вкусный борщ, и вкусный супчик, и вкусные драники, очень вкусные, но я не хочу этим заниматься, мне не нравится. Мне неинтересно. Надо постараться такому ребенку привить любовь к домашним делам.

Часто мне хочется показаться уверенной среди других. Когда люди видят уверенного в себе человека, они начинают к нему относиться с большим уважением, чем если бы он был неуверенный и пытался перед ними заискивать как-то. Человеку приятно общаться с равным или с более высоким человеком, за которым есть куда тянуться, а не с тем, кто ниже его, кто, наоборот, до него пытается дотянуться. Когда с людьми общаешься и ведешь себя более уверенно, более масштабно, сам себя хорошо чувствуешь. Но долго так себя трудно вести. У меня была ситуация: я была самой старшей во дворе, детей было много. Я была лидером, у меня изначально была такая позиция, что меня все слушались. Если, например, начинаем обсуждать, кто во что хочет играть, все смотрят, что я скажу. Я говорю: «Давайте вот в это играть», и все начинают играть в это. У меня изначально так было, но это сыграло плохую шутку во взрослой жизни, потому что сейчас мне очень тяжело воспринимать, когда люди не реагируют таким образом на меня. Это идет именно из детства, я это понимаю, потому что у меня с детства не было конкуренции, у меня изначально такая позиция была, что я — лидер, и все будут делать, как я скажу. А людям взрослым сейчас без разницы, что ты думаешь, они ценят тебя по своим каким-то критериям. Надо учить ребенка бывать на разных ролях в жизни, а не только в позиции лидера.

Нужно одобрять увлечения ребенка, чтобы он чувствовал, что то, что ему интересно и значимо для него, стоит того, чтобы он занимался этим и что взрослые уважают его право заниматься этим. Вот именно такое уважение к ребенку, как к взрослому, как к Личности, не то, что «ой, муси-пуси, мой маленький ту-ту-ту», – нет. С тобой обращаются ласково, тебя называют не Надя, а Надюша, или Надюшка, но это не муси-пуси, это просто хорошее отношение, и люди тебя уважают, они ценят то, что ты делаешь. Вот это – одобрение твоих решений, может быть, и не очень правильных – тогда нужно просто объяснить, как правильно. Не то, что ты там маленький, глупенький, а ты – Личность!

Увлечения у такого ребенка короткие, заинтересовало одно – клево, красота, я буду этим заниматься, это мечта всей моей жизни. Позанималась несколько дней, неделю, месяц, уже неинтересно, надоело. Потом следующее увидела – опять восхищение, и так каждый раз. Долговременных увлечений мало, у меня было и фотографирование, и театральный кружок, рисование, сборка моделек машин, короче, много-много-много увлечений было, но они были все короткие. И до сих пор – тоже короткие.

Я с детства очень много читаю. Надо, чтобы дома книжки были – и были разные. Вот у нас дома был шкаф, и там целая секция была детских книг всяких, мне нравилось самой читать. Мне говорили: иди, делай уроки, а не читай книжки. У меня была раскладная книжка: когда ее разворачиваешь, там всякие фигурки встают, там про царевича, все красиво, красочно, с домиками, с замками. Эта книжка мне сильно нравилась. Были детские книжки про зоопарк, где всего две строчки на странице написано, а в основном картинки. Я не помню, чтобы мне в детстве много читали. Сколько я себя помню, у меня самой была тяга к книжкам, я и приключенческие читала, и про любовь читала, и все на свете я читала. Мне не нравились многие произведения, которые по школьной программе проходили, потому что они были неинтересные. Сейчас я думаю, что мы их просто рано проходили. Не хватало ума все это понять. Я читала Майн Рида, читала Беляева. Все у них прочитала. Джека Лондона читала много, мне нравились приключенческие книжки. Это примерно класс седьмой. Потом, когда повзрослей стала, любовные романы стала читать. Как приучить ребенка читать? Надо с раннего детства каждый день ему читать интересные книги.

У меня постоянная необходимость узнавать что-то интересное. Я сейчас на работе в Интернете сижу целый день, мне работать некогда, мне и это интересно, и это интересно, и это интересно, я раскидываюсь, мне все хочется посмотреть, все скачать, все узнать, глаза болеть начинают, а мне все интересно, мне всего хочется. Домой накачала себе целую флешку книг. У меня дома на компьютере этих книжек электронных лежит куча, наверное, библиотека целая. Постоянно хочется интересного и интересного.

Этому ребенку память нужно развивать, внимание нужно развивать. Сейчас полно разных современных методик, у этого ребенка и памяти часто нет, и рассеянность очень большая, и часто забываешь все. В голове мало что задерживается. Интересно все, а запоминаешь мало.

У такого ребенка много разных идей. Если взрослый сам не верит в какую-то безумную идею ребенка, то нужно хотя бы сделать вид, что поверил. Мои родители плохо относились к моим безумным идеям. Мне было обидно из-за этого, потому что я знаю, что можно так сделать, и клево, супер было бы. А они мне говорят: «Что ты сказки рассказываешь. Такого не может быть, и вообще это глупости какие-то, взрослые люди так не делают. И вообще, этим не надо заниматься, это все белиберда, то, что ты говоришь». А ты же видишь, что это вообще клево, если эскалатор из дома прямо до остановки сделать. Встал на него – и вот ты на остановке. Но ты не понимаешь, что это не совсем реально. Ребенку не надо рушить мечту и фантазию жестко. Ему надо объяснить, например: «Если ты сделаешь такой эскалатор, его нужно будет чистить от снега, иначе он не будет у тебя работать, от воров его оберегать. Представляешь, сколько тебе надо будет работать с этим эскалатором, сам подумай?!». Ребенок подумает: и это надо делать, и это надо делать, и это надо делать, а делать неохота. Дойду до остановки без эскалатора. Не надо ребенка разочаровывать и обрубать ему концы фантазии, не надо ему говорить, что вот ты глупости рассказываешь, белиберду всякую. Если он говорит глупости, объясните ему, но не надо его самого дурачком перед ним самим представлять.

В школе ему нужно показать, и другим нужно показать, что он хороший ребенок. Смотрите, какой он замечательный, он такой неординарный, чтобы он сам увидел, что его действительно таким считают. Когда мы пришли в восьмой класс, у нас была учительница по физике. Я физику не лучше остальных знала, но как-то я решила вместо одного задания два, и учительница мной повосхищалась: «Ой, Надя, какая ты молодец, ты два задания решила, ты просто умница-разумница. Вот смотрите, Надя – это вообще». И Надя после этого в течение чуть ли не года решала все задачки по каждому параграфу. Только чтобы учительнице показать: «Смотрите, вот я прорешала». Она посмотрит: «Да, слушай, ну ты вообще молодец, как ты и здесь придумала, и вот это сделала». Когда учительница скажет: «Вот какая у вас Надя, она прорешала все задания, она молодец!» И ты будешь делать. Будешь сидеть тихо, смирно, если всем скажут, какой ты тихий, смирный, какой ты замечательный. Нужно говорить: «Хороший», плюс желаемое качество, какое ты хочешь, чтобы в нем было. Какой хороший и послушный. Какой он хороший, каждый день цветок поливает. Какой он хороший, он три книжки прочитал за неделю, он будет это делать, потому что он такой хороший. Ну ладно, я сделаю это, но я зато такой хороший… Похвалите плюс авансом то, чего вы хотите от него добиться. Малейший плюсик ему в этой области, даже случайно раздуть – и он будет делать, потому что он понимает, что он такой особенный, такой уникальный, и он это сделает. У такого человека чувство не только своей уникальности, но и уникальности всех. Нет такого, что ты над кем-то, но есть такое, что ты другой. И Вася другой. И Петя тоже. И Вера ни на кого не похожа, она тоже другая. Нет какого-то повышенного самомнения по этому поводу. И нет такого, что все на одной линии, все одинаковы. Каждый уникален по-своему, и ты уникален тоже. Такой ребенок хочет, чтобы его выделили, заметили его уникальность, выделиться очень сильно хотелось, и до сих пор хочется. Первый сотовый телефон я купила, когда еще на нашем курсе ни у кого не было телефона с фотокамерой. Волосы у меня длинные были и коса длинная, ни у кого не было. Все говорили: «Ай-ай-ай, ах какая коса», пели дифирамбы. То есть хочется все время выделяться, чем угодно. Если ты умеешь что-то делать лучше других – то этим, если не умеешь, то что-то купить. Если все восхищаются сотовыми телефонами – то сотовый телефон купить лучше, чем у других. Если все спортсмены, или, например, диета – я просидела на этой диете два месяца, талия стала пятьдесят девять сантиметров. Чем угодно, но хочется выделиться, и чтобы этим восхищались. Нужно показать еще человеку, который действительно разбирается в этом, чтобы он оценил. А уж если и он оценит, то уж точно хорошо я выделилась.

А еще кроме как выделиться – еще и внимание к себе привлечь. В ребенке эту изюминку надо замечать, хвалить, давать внимание, ребенку нужно это, чтобы его видели, чтобы он был в центре. Кому-то нравится, чтобы он сидел в уголочке, чтобы его никто не трогал, а мне, наоборот, нравилось, чтобы на меня все внимание обращали.

К вечеру у такого ребенка подъем энергии, и ему хочется чем-то заниматься – пусть занимается до «отбоя». Но укладывать спать такого ребенка лучше в одно и то же время.

Утром, в выходные дни, такому ребенку обязательно нужно давать выспаться. Я часто дольше, чем до двенадцати сплю. Я знаю, что я целую неделю просыпаюсь в семь, ложусь около одиннадцати, я знаю, что суббота и воскресенье – это у меня дни, когда я намеренно отсыпаюсь. Никто никуда меня не потянет, никаких встреч не назначаю, это очень важно, и хочется поспать, и надо поспать. Надо давать поспать человеку, чтобы он отдохнул, потому что невозможно все время быть в жестком режиме. Обязательно надо, чтобы какое-то расслабление было.

Меня обижало в отношениях в детстве, когда на меня давили. Когда возникает сила или угроза силы. Я боюсь этого, я не могу противостоять против этого, и мне это сильно не нравится. Когда ты видишь, что человек сильнее тебя и он пользуется этим, он давит на тебя, подавляет, это мне очень сильно не нравится. Вообще тяжело воспринимается. Самое главное – ты понимаешь, что ты ему не можешь ничего противопоставить против этого, и плохо себя ощущаешь, неуверенно. Самооценка падает. Не люблю, когда давят на меня.

Еще не люблю жесткий режим. У нас на прежней работе вообще было строго с этим. Приходить человек должен был к определенному времени каждый день. Каждый день ты приходишь и идешь в специальный кабинет, там лежит журнал, часы висят и девушка сидит. Ты расписываешься, в журнале отмечаешься, во сколько ты пришел, а она расписывается за тобой. И когда уходишь – тоже записываешься, вообще жесткий режим. Если опаздываешь – тебя ругают за это, если задерживаешься на обеде на десять минут – тебя еще наругают, вообще как в армии. Мне это сильно не нравилось. Вообще ужас какой-то.

Напрягает, когда жестко заставляют выполнять обещания. Часто обещаешь, но приходится переносить, или какие-нибудь обстоятельства возникают непредвиденные, и плохо, когда человек тебе это в укор ставит. Ты ж сам стараешься не подвести его, выполнить, но обстоятельства возникли такие.

Когда иерархия, тоже мне не нравится, когда человек общается только как руководитель с тобой. Как с человеком – он с тобой не общается, он только как с должностью с тобой общается, с исполнителем работы какой-то, мне это не нравится. Сама я могу к любому руководителю подойти, хоть к директору института, без малейшего колебания. У нас сидит, например, заместитель директора института, второй по важности человек, и мы должны подписывать документы, сначала секретарю положить, а потом секретарь несет к нему, а я к нему напрямую хожу, говорю: «Иван Петрович, подпишите документ», потому что я к нему не как к должности обращаюсь, а как к человеку. Если б я к нему как к заместителю директора обращалась, то я была бы маленькой пешкой по сравнению с ним. А когда я к нему как к Ивану Петровичу обращаюсь, то мы с ним люди оба, и нормально можно общаться. Я и посмеяться могу с начальником, у меня нет трепета перед должностью. Мы все люди.

Хроническое недообщение и недолюбленность какая-то ощущается, если мало людей вокруг, с которыми можно хорошо и интересно общаться. Мне хочется, чтобы с кем-то у меня была душевная привязанность. Надо, чтобы были люди вокруг. Одному тяжело.

Тамара Ш.

Дома я старалась держаться незаметно, много вопросов не задавать, чтобы мне лишний раз не нащелкали по носу. А вот в других ситуациях, когда я где-то была одна, вот это мне нравилось, конечно. Я себя долго одергивала, сейчас вот только научилась себя сдерживать. Порыв внутри, до сих пор есть! Приведу пример.

Я очень любила объяснять. Кто-то, допустим, на остановке стоит и другого спрашивает: «А как туда-то пройти?» или «Почему вот это-то там?» Я-то знаю. И вот мне хочется прямо на улице начать объяснять: «Ну что же вы, вот так и так вот надо», объясню, как проехать. В подростковом возрасте я этим даже баловалась иногда. Кто-то разговаривает друг с другом на улице или в транспорте, и меня-то даже и не спрашивают. А я вижу, что тот человек, кого спрашивали, не отвечает – я обязательно влезу, я же умная вообще, и тем более я знаю.

В школе я не озорничала. А на любой вопрос учительницы я с поднятой рукой. Ну, уж если я хоть чего-то, хоть чуть-чуть, даже видела там краем глаза, может быть: «Я! Дайте мне ответить». Мне уже учительница: «Ну дай другим-то поотвечать». Если уж я вообще ничего не читала, может, такое и бывало, учительница даст наводящее что-то, и я: «О! Я где-то это слышала!» Я могу и с этим влезть, хоть я и учебник не читала. Я стремилась отвечать так, чтобы меня похвалили, естественно.

Хвалить надо за то, что ты такой умный. Если он что-то сделал, похвалить: «Спасибо, как ты хорошо это сделал. Мы ж, прям, без тебя бы вот тут никак уже. Да, и нам бы трудно было бы тут без тебя. А вот ты как пришла, и все, у нас тут все нормально».

Я была сильная, я была спортсменка. Выделиться надо было. Дралась я в исключительных случаях только. Я занималась плаванием. И вот, помню, какие-то соревнования у нас были местные, в бассейне нашем. И я весь класс привела посмотреть, как я там «победю», чтоб показать, что я крутая вообще-то.

А что самая умная – ну это постоянно перло. Это ощущение, оно там где-то глубоко внутри. Его как бы не афишируешь, но оно просто какое-то спокойное осознание там внутри, что кто бы мне тут че-то не говорил – да че они тут, я-то знаю это намного лучше. Чтобы тут, во внешнем мире, ни творилось, я-то все равно вот такая уникальная. Даже если меня там поругают или еще что-то, думаю: «Ну ладно, что вы ругаетесь? Вы просто меня не понимаете, я вот не такая, как вы». Я это не говорила, естественно, но ощущала. Я от вас отличаюсь. Это все внутри проговаривается или просто чувствуется.

Я когда сестре сказала об этом, она мне ответила: «Я не знала, что ты считаешь себя уникальной». Это очень глубоко внутри, это вообще не афишируется. Это как бы вот там внутренний такой островок спокойствия, что ли, вот как якорь внутренний. Что бы тут ни творилось во внешнем мире, у меня там есть вот этот как бы секрет, тайна эта, что я вот какая! Что бы тут ни делалось, а я-то вот какая! Это у меня до сих пор есть. Все приходят на работу вовремя, но я же, я не могу прийти вовремя, я же не такая, как все, я же не могу, как они все, прийти вовремя на работу. Я же вообще другая, другого склада, мне нельзя вовремя приходить на работу. Как же вы, что ж вы беситесь там, эти руководства, переписываете всех, кто во сколько пришел. Думаю: «Ну я-то ж… Зачем меня сравнивать с другими-то?!»

Обсуждать и осуждать людей в присутствии этого ребенка нельзя. Помню из детства. Моя мама, она очень любит давать оценки людям, обсудить какие-то чувства. Мне это слышать было очень больно, тяжело и неприятно. В противовес словам мамы, я всегда внутри себя находила оправдания любому из этих осуждаемых людей. С детства я приучилась, что, чтобы там моя мама про кого-то ни говорила – это у нее свои мысли. Внутри у меня было: «Ну что его осуждать? Он же просто вот потому-то и потому-то так вот сделал» Плохо одет – думаю, потому, что, может быть, у него зарплата небольшая. С детства у меня это все постоянно внутри. Видимо, сейчас я понимаю, что мне неприятно было слушать, когда кого-то осуждают, и я как бы любому находила оправдание. Этот ребенок людей любит. Ему хочется пойти к людям с открытой душой, и он хочет, чтобы и они ему ответили тем же.

Сейчас я чувствую, что мне было бы приятно, если бы мои родители понимали меня и были ко мне ближе.

В последний год перед школой мы переехали на другую квартиру, и, соответственно, я пошла в новый садик. Там детей можно было оставлять на «пятидневку», то есть не забирать домой всю рабочую неделю. Для меня это было мучением, как тюрьма. Большинство детей из группы, как мне казалось, спокойно это переносили: вечером играли или еще чем-то занимались. Меня же нянечка не могла отогнать от двери. Я упрямо стояла, уткнувшись носом в стекло, и ждала, что родители все-таки придут за мной и заберут домой. Иногда такое чудо происходило, и папа приходил за мной посреди недели, но это было всего несколько раз. Тот год, проведенный в этом садике – одно из самых тяжелых и мучительных воспоминаний детства. Когда у меня появился свой ребенок и он попал в садик интернатного типа, я ездила за ним практически каждый день не взирая ни на усталость, ни на погоду, ни на здоровье, хотя на дорогу уходило по два-три часа утром и столько же вечером (а мой садик находился в двадцати минутах ходьбы от дома). Мне даже работу посчастливилось найти со свободным графиком, чтобы успевать ездить за ребенком. Я убеждена, что ребенок, как и взрослый, имеет право после целого дня, проведенного среди чужих людей, вернуться в свой дом, в убежище, чтобы отдохнуть, расслабиться, побыть самим собой, снять маску, не боясь, что тебя станут негативно оценивать.

Помню, в дошкольном и младшем школьном возрасте больше всего меня «убивали» именно оценки моего поведения со стороны посторонних людей. Вот, например, едем мы с родителями к бабушке в пригород. В автобусе встречается какая-нибудь мамина или бабушкина знакомая и начинает при мне обсуждать меня с моей мамой, как будто я пустое место. А если их разговор проходил без меня, то, выйдя из автобуса, мама обязательно мне пересказывала все замечания, которые высказывались в мой адрес совершенно чужой для меня женщиной. Например: я не поздоровалась с кем-то (я помню, что была очень стеснительной), или я что-то не правильно ответила, или я не так посмотрела, или я место не уступила и т. п., и т. п., и так до бесконечности. Мне вспоминается, что в том возрасте я жила в постоянном страхе получить от кого-то замечание: от мамы или от бабушки, а еще хуже от посторонней женщины. Я потом долго ловила себя на мысли, даже будучи уже взрослой, что просто ненавижу и боюсь женщин среднего и пожилого возраста.

Я всегда была большая «копуша»: всегда одевалась и ела дольше всех. Мне за это попадало от воспитателей и учителей. И вот однажды в садике взрослые уже отчаялись дождаться, когда же я соберусь на прогулку, и повели всех детей во двор, а меня и еще одного мальчика оставили одеваться самостоятельно. Но он так смешно одевался, у него все было смешное: и варежки, и валенки, и шарф смешной, в придачу он еще и кривлялся. У меня, видимо, тоже получалось смешно натягивать одежду. Я помню, мы так хохотали, что от смеха не могли даже шевелиться (смех ведь расслабляет). Наденешь один сапог и падаешь на скамейку от хохота, отдохнешь, и дальше. Но потом все-таки нам удалось унять смех, и мы кое-как все же оделись и двинулись к выходу... В этот момент в дверях начали показываться дети, которые уже возвращались с улицы, так как прогулка уже закончилась. Погулять мы не успели, но успели хотя бы одеться. Это самое замечательное и светлое воспоминание моего раннего детства.

Когда я пошла в первый класс, мама, собирая меня в школу, клала мне с собой яблоко или бутерброд. И когда после школы она начинала меня спрашивать, съела ли я его, я обычно отвечала, что, нет, потому что не успела, а само яблоко у меня стащили. На что мама мне говорила: «Другие дети успели стащить яблоко и съесть, а ты просто съесть не успела». Без комментариев! Насколько я помню, я очень стеснялась, а на перемене просто впадала в ступор, не зная, что ожидать от других детей. На уроке было более или менее безопасно, пока дети были под контролем учителя, а вот на перемене – другое дело, постоянно приходилось быть на чеку. Но это только в первом классе, в следующих – я уже носилась с мальчишками по классу, играла в догонялки и т.п.

В школе я училась очень хорошо, особенно в средних и старших классах. В начальной школе у меня были проблемы с математикой и с чтением (медленно читала), да и вообще была во всем очень медлительной. У доски примеры решала тоже очень медленно. Помню, однажды даже учительница устала ждать, когда же я решу пример на доске, отчего я стушевалась еще больше. В начальной школе я получала в основном три и четыре, за что родители меня частенько стыдили. Единственным лучом света в той ситуации был для меня мой любимый дедушка. Когда меня, первоклассницу, привозили к нему в гости, он начинал спрашивать, как мне в школе, нравится или нет и какие оценки я получила. Родители, глядя на меня с укоризной, заставляли рассказать деду, что я получила тройку. Никогда не забуду его замечательную реакцию: «А что? Тоже хорошая отметка, это же не два и не кол! Бабушка, подай мой кошелек. На тебе, внучка, рубль!» (и протягивал мне бумажный рубль!!!). А уж если я приходила и говорила, что получила четверку, он говорил, что это вообще отлично, и за это давал мне бумажную «трешницу». Я была в восторге!

Когда мы перешли из начальной школы в четвертый класс, я как-то постепенно вошла в колею, в учебе наступил какой-то перелом. Учителя стали меня хвалить, сначала по русскому языку, а затем и по остальным предметам. Я сначала сама была удивлена этому. Я считала, что осталась такой же, как и раньше. У меня тогда даже мелькнула криминальная мысль, что, наверное, это родители попросили учительницу хвалить меня (что называется – много ли человеку надо для счастья?!). Не знаю, что там было в действительности, но на такой благодатной почве, как похвала учителей, я вскоре превратилась в лучшую ученицу в классе (пятый-шестой класс), а к седьмому-восьмому классу и в лучшую ученицу в школе. Учителя меня в один голос называли «палочкой-выручалочкой», особенно, если на урок приходила проверка из РОНО, они всегда могли рассчитывать на мои правильные ответы на уроке. К тому же я еще была и спортсменкой, и комсомольским вожаком. Ну, в общем спортсменка, комсомолка, активистка..., вот только, красавицей быть не собиралась. Моими героями в то время были Павка Корчагин и Овод, до глупостей ли тут было! Я даже помню, если у меня вдруг что-то начинало сильно болеть, то я вспоминала, как было плохо Павке Корчагину, как он мучился, и моя боль проходила сама по себе.

Гуманитарные предметы я вообще слушала раскрыв рот, особенно если это преподавалось эмоционально (хоть немного). Больше всего я любила естественные науки: физику, биологию, анатомию. Я, сколько себя помню, хотела стать врачом, и в этих предметах была особо сильна, даже занимала первые места на олимпиадах по ним.

К выпускному классу я стала мечтать о том, чтобы заниматься наукой, постигать неизведанное и путешествовать одновременно. Все эти три задачи вмещала в себя, на мой взгляд, наука – океанология. Я представляла себя спускающейся в глубину океана в батискафе, а кругом подводный мир. До сих пор от этой мечты аж дух захватывает. Но мечта так и осталась мечтой. Чтобы ее осуществить, нужно было ехать поступать или в Москву, или в Ленинград, а я струсила в последний момент и не поехала. Осталась в своем городе и поступила здесь в институт, у которого хотя бы название перекликалось с моей мечтой – Водный.

И вот только в институте я поняла, что же меня так тяготило в школе, несмотря на все мои успехи в учебе. Это – дисциплина и подчинение строгому распорядку! Как говорится, все познается в сравнении – учеба в институте отличалась от школы, как небо и земля. В институте была свобода! Хочешь – ходи на лекции, хочешь – не ходи, был бы результат. Тяжелее всего в жизни для меня соблюдать дисциплину, это мой бич. Затолкать себя в какие-то временные рамки, особенно что-то начать в определенное время или прийти куда-то к определенному часу – это настоящее испытание для меня. По мне лучше позже начать дело и позже его закончить, но заниматься с удовольствием и вдохновением, чем тупо отсиживать время от звонка до звонка, особенно утром, практически еще не проснувшись. Я считаю, что наше общество пытается всех нас «расчесать под одну гребенку» и переделать нас, иррационалов, в рационалов. Мы протестуем!

Дон Кихоты о себе

Софья Е.

Помню в детстве, зимними вечерами, когда я шла по улице и поднимала глаза, то меня поражало это огромное темное небо с яркими звездами. Мне хотелось знать: как это – звезды, как это далеко, что это такое, как это все устроено. Мне всегда хотелось знать, что там.

Потом, когда я стала постарше и училась в школе, иногда я слышала, что кто-то рассказывает политические новости: в такой-то стране, в такой-то стране. Мне трудно было представить себе целостную картину мира. Но мне всегда этого хотелось. Мне все­гда хотелось знать: как что с чем связано, как все устроено, как это все взаимодействует – между государствами, между людьми; устройство мира. Неизвестность – это для меня главное, что вызывает интерес к чему-то.

Помню, совсем была маленькая, мне было, наверное, года три-четыре, я смотрела на взрослых, когда они что-то от меня требовали или разжевывали и объясняли. Я думала: «Господи, неужели они не понимают, что я все понимаю. Чего это они так все мне разжевывают, я уже давно все поняла». У меня это было очень яркое ощущение в раннем-раннем детстве.

Чтобы узнать, понял человек или нет, достаточно спросить у него что-нибудь на основе объясненного материала. Информации, изложенной в объяснении, ему должно быть достаточно для ответа на вопрос. Обычно мне просто видно, понимает или нет человек. Когда понимает, обычно задает попутные вопросы, уточняет, глаза «осмысленные». Когда не понимает или молчит, стоя с «пустыми» глазами (значит, впал в транс), или кивает в тему и не в тему, на вопросы начинает мямлить что-то несвязное, продолжить мысль не может и своих не предлагает.

В жизни я увлекалась очень многим: судебно-медицинской экспертизой – причем меня интересовало всегда самое сложное, в судебно-медицинской экспертизе я занима­лась вопросом времени нанесения повреждения. Еще я занималась восточной медициной, нумерологией. Некоторые вещи могут меня сразу увлечь, и практически мне понятно, куда это в будущем можно приложить. Моя беда, особенно в науке – я беру слишком большой объем. Мне нужно, чтобы все было понятно. Если я чем-то увлекаюсь, иду очень глубо­ко и остановиться не могу. Люди уже лекции читают, курсы проводят, а я все еще разби­раюсь, иду все глубже и глубже. Оформлять и приводить в порядок разработанное мной мне было всегда неинтересно.

Надежда С.

Люблю копать новую информацию. Мне очень многое интересно. Все хочется, интересным наполняется весь мой мир. Не всегда времени хватает, к сожалению, потому что я вижу: и это интересно, и это, и это, и это… И все хо­чется! И за одно возьмешься, а тут по пути еще много интересного – и здесь уже закопа­лась. В Интернете за чем-нибудь пойдешь, а уйдешь так далеко от этого. Сохраняешь, сохраняешь, уже флэшка забивается – еще много надергала по пути интересного.

«Копаю», пока тема мне интересна, а как только перестает быть интересной – все, мне не надо. Если мне что-то интересно, я наполняюсь этим вся – «идея фикс». Я суще­ствую не здесь, а где-то, в чем-то, в идее. Если в голове идея, я все забуду: сижу, думаю, вдруг в мозг приходит что-то левое – интересное до страсти! И я начинаю думать об ин­тересном. Думаю, думаю, думаю. А как так, а как так, а как так… О! Классно! Я могу го­лодная сидеть… Книжку начну читать – положу, возьму другую – интересно! Я себя корю, если интересное упущу. Я знаю, если пройду и интересного сейчас не возьму, то я про это забуду. Я и за следующее хватаюсь, потому что тоже боюсь упустить, я раскидываюсь сильно.

Интересов очень много. До такой степени за день информации набираю, что вечером еду в автобусе, сижу, глаза закрою – и главное не думать, не думать… Пытаюсь расслабляться, чтобы в голове была пустота, потому что иначе свихнуться можно. Я как наркоман. У меня есть много информации, но пройти мимо новой я не могу. Знаю, что мозги вспухнут, потом разбе­русь, покопаюсь, додумаю. Я очень много покупаю книг и скачиваю из Интернета.

В Интернете я подписалась на многое: научные новости, суперинтересные изобретения, астрономия, открытие древних цивилизаций, нано-технологии. У меня все это приходит по электронной почте – классно!

Моему интересу поменяться запросто вообще – легко, легко!

Идеи в голове рождаются, рождаются, и процесс этот остановить практически не возможно. Идеи приходят постоянно. Зубы чищу: «Вот бы создать жидкость, которой можно прополоскать вместо зубной щетки». Идеи до конца додумываю редко. На будущее смотрю с энтузиазмом.

Я считаю, что самое главное в жизни нашей – это идея. Она переходит в мысль, мысль продуцируется, трансформируется … и ты получаешь, что тебе надо. Главное для меня идея, а не ее воплощение. Я могу ее кому-нибудь сказать, предложить, пусть делают по моим идеям. «О! Пап! Смотри! А клево было бы так сделать?!» Смотрю – пошел, начал ковыряться. Идея не пропала.

Часто бывают мысли-идеи о том, что «было бы прикольно сделать». Некоторые из них я потом вижу воплощенными в разных устройствах и разработках.

Например, сижу как-то вечером за компьютером. Свет не горит и клавиатура чер­ная. Думаю: «Догадались клавиатуру черную сделать, а надписи на кнопках – бордовые. Не видно совсем. Можно было бы подсветку установить, гораздо удобней работать было бы». Через несколько месяцев в компьютерном магазине смотрю – новинка – кла­виатура с подсветкой. Только они клавиши целиком светящимися сделали, а можно было другой вид подсветки сделать. Чтоб только цифры светились и окантовки клавиш. И в энергопотреблении выиграли бы, и в дизайне. Ну ладно, хоть так сделали. Молодцы.

Сегодня ночью посетила меня еще мысль о бумаге, которую будет видно в темно­те. На нее должна быть нанесена фосфоресцирующая разметка. А в комплекте к ней мож­но будет выпускать ручки со светящимися чернилами. Будем ждать, наверное, скоро по­явятся в магазинах.

Маленькая была, не доставала до раковины. И думаю: «А клево было бы ее взять и опустить на нужную высоту. Нажал кнопочку – и готово. А мама с папой придут, себе поставят как надо им». А еще я мечтала, чтобы лампочка на свист загоралась. Мне всегда хочется соединить несоединимое.

Люблю размышлять над тем: «Что было бы, если бы…», дальше выдвигается ка­кая-нибудь фантастическая гипотеза, типа: «Пропала сила тяжести, люди стали читать чу­жие мысли, открыли проход во времени, океан заселили неизвестные науке существа, об­наружили обитаемую планету, изобрели вещество-невидимку и т.д.» Начинаю размыш­лять о разных вариантах развития событий, возможных последствиях и т.д.

Люблю пого­ворить, причем не просто так, а со смыслом, обстоятельно, на конкретную тему.

Я себя в настоящем не вижу. Меня, если честно, в настоящем нет вообще, я посто­янно где-то далеко, в основном в будущем. Оно рисуется радужное. У меня в будущем бу­дет успех, позитив, много активности, интересные события, путешествия, презентации, новая информация.

Будущее многовариантно. Причем события из него являются перспективой происходящих в настоящем. Вероятность наступления разных событий можно оценить, как и их направление развития и последствия.

То, что будет действительно в будущем, вообще не пугает. Я спокойна насчет бу­дущего, насчет перспектив, будущих возможностей. Даже если сейчас трудно, впереди бу­дет обязательно хорошо. Я внутренне свободный человек – я в своем будущем.

У меня на рабочем столе заставка: птица в полете и видны окрестности – земля. Птица – это я, свободный человек.

Мне нравится, когда дело только начинается. Дело может развернуться по-разно­му: может так, а может по-другому. Перспективы радуют меня. Я их люблю очень сильно и все оцениваю с точки зрения перспективы.

Каков мой мир? Это мир будущего. Высокотехнологичный, светлый, удобный, добрый. В нем много интересного и каждый может реализовать себя, делая полезное и для остальных. В этом мире с восторгом принимают новые идеи и предложения и помогают их воплотить. В мире живут счастливые люди, каждый в нем доволен собой и окружаю­щими. В этом мире все любят друг друга. В нем царит доброжелательность, и людям не из-за чего бороться. Это мир рождения и развития, мир новых открытий и волшебных перспектив, вы­сокой науки и свободной души.

Мой мир – мечта.

Если у меня будет много-много денег, то я разверну грандиозный благотвори­тельный проект (типа борьбы с глобальным потеплением, поиска лекарства от старости, озеленения пустынь, бесплатных частных клиник для бедных, возрождения и охраны ред­ких видов животных, финансирования уникальных научных разработок и исследований и т.д.). Он будет полезен для людей и сделает их счастливыми.

Я много думаю, словами. Спрашиваю у себя, сама отвечаю, недоумеваю про себя, делаю оценки, рассуждаю, ищу ответы и решения.

В мыслях меня чаще всего интересует вопрос «почему?». Есть один советский мультик, в нем главный герой – мальчик, который задает кучу вопросов. Почемучка. Так вот, это, наверное, я. Начинаются мои вопросы обычно с удивления: «Ух ты», «Ого!» – возникает интерес, а вместе с ним лавина вопросов.

Сейчас я приведу пример моих внутренних размышлений. Иду я по улице и вижу, что столб, который держит троллейбусные про­вода, сильно наклонился. Мои мысли. «Ого! Столб наклонился. Сильно – упасть может. Как он хоть до сих пор не упал? Почему?»

И начинаю размышлять: «Сломаться сразу он не мог, потому что сделан не из де­рева (хрупкого материала), а из металлического сплава. Сплав имеет определенный запас прочности на изгиб. К тому же, столб не может упасть, пока его центр тяжести не сме­стится за пределы периметра площади опоры. Для этого он сделан книзу утолщенным, а кверху – потоньше. Из-за вязкости материала, даже при превышении запаса прочности, столб начнет сначала изгибаться, все еще находясь неподвижно в месте его закрепления в земле. Он врыт в землю на определенную глубину, где его для большей устойчивости, скорей всего, держит вертикально бетонное основание. В дальнейшем возможно смеще­ние бетонного основания и, как следствие, столб вместе с ним будет выворочен из земли».

После такого мыслительного анализа следует предположение: «Может, это, нача­ло конца? Когда столб уже начал изгибаться, так как сила натяжения проводов, постоянно действующая на его вершину, уже близка к критическому значению запаса прочности ме­таллической конструкции? Тогда возможны варианты. Или его заменят до того, как про­явятся негативные последствия (в виде его падения), или столб упадет (маловероятно). Падение приведет к обрыву линии проводов, встанут троллейбусы, образуется несколько пробок по городу, будут вызваны ремонтные бригады, они найдут причину (если до этого никто не позвонит и не сообщит ее) и ее устранят примерно за полдня. Второй вариант развития событий маловероятен, так как, скорей всего, все столбы периодически проходят технический осмотр, и наверняка этот столб просто скоро заменят».

На этом мысль завершается и убирается в память, откуда при необходимости мо­жет быть извлечена в сжатом виде. При распаковывании она будет звучать при­мерно так: «О! Наклонившийся столб – его скоро заменят». Процесс анализа ситуа­ции вместе с додумыванием и предположениями возможных вариантов обычно занимает от нескольких секунд до нескольких минут.

Я люблю подробно объяснять. Могу вообще долго-долго. Если вижу, что человеку надо это и что он вникает действительно, я могу вообще сильно-сильно загрузить. И некото­рые подвисают – отрубаются. А некоторые не подвисают, и я вижу, что человеку нравится то, что я ему объясняю. Я ему еще сильнее объясняю, еще несколько вариантов предложу, по-разному ему объясню, чтобы дошло наверняка. Если вообще не понимает, я могу пря­мо подробно, вообще примитивно объяснить, чтобы любой первоклассник понял. Я ему буду всякими способами объяснять: на букашках, на листочках – чем угодно. Я прямо распаляюсь, мне хочется посильней, чтобы ему еще понят­ней было… Буду объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять – не может быть такого, чтобы че­ловек не понял из моего объяснения.

Я могу и на следующий день прийти, если будет надо дополнительную информа­цию. Ведь я не знаю, что ему нужно.

Я натренировалась видеть – зависает (в трансе) от моих объяснений или не зави­сает человек. Если я увижу, он уже в трансе, зависает, я ему говорю: «Ну ладно, давай тогда с то­бой завтра разберем, ты отдохнешь». И если он еще более менее вменяемый, если он способен еще что-то воспринимать – я ему могу написать, на что в данном вопросе особо акцентировать внимание, если он сам захочет разобраться. Если он способен что-то еще воспринимать. Но я ему скажу: «Ты приходи, я тебе еще подробнее объясню, чтобы ты понял». Ну, он просто уморился сейчас. Я ведь почему объясняю: бывает, что человеку самому неохота искать какую-то информацию, а я знаю. Если даже «тормоз», но ему это нужно – нужно объяснить, помочь разобраться. А когда я чувствую, что у него уже мозги не работают – говорю: «Отдохни, погуляй – мы потом договорим, если будет охота тебе ко мне прийти».

Молчать, не давать никому информацию – тяжело. Тяжело, когда долго ничего не спрашивают. В таких случаях я начинаю спрашивать человека сама про чего-нибудь, что­бы завести беседу.

Необходимо учитывать разницу между объяснениями и поучениями. Когда по­учают, не люблю, особенно если человек пытается таким способом самоутвердиться – на­чинаю злиться. Злюсь обычно про себя, с негодованием, «закипаю». Еще не люблю, когда много теории объясняют, особенно если с формулами и незнакомыми научными названия­ми – впадаю в транс, появляется чувство неотвратимости происходящего, хочется куда-нибудь убежать. Трудно переносится акцентирование внимания на некомпетентность в том, что я вроде бы должна была знать. Лучше если просто объяснят.

Объяснения, кстати, воспринимаю очень даже положительно. Очень повышает самооценку, когда на мой вопрос или просьбу объяснить что-то человек начинает с готовно­стью объяснять. Особенно если еще и наглядно, неторопясь, отслеживая, поняла я или нет, и отвечая на возникающие попутно вопросы. Люблю, когда показывают, как надо де­лать на собственном примере. Очень не люблю, когда на вопрос или просьбу объяснить отвечают односложно, или буркают что-то невнятное, лишь бы отстала. Чувствую неу­довлетворенность: вроде и ответили, а все равно непонятно и переспрашивать стыдно.

Не знаю, можно ли меня назвать упрямой. Если мне объяснят и я пойму, что не права, то только из принципа держаться за убеждение не стану. Иногда могу просто пове­рить, когда сама не уверена, а человека считаю знающим в этом вопросе. Если человек просто противопоставляет свое мнение моему, буду держаться своего. Чтобы меня не оби­деть при защите своего мнения, достаточно просто высказывать его в доброжелательном тоне, оставляя при этом мне право на мое мнение. Другое дело, что не всегда это показы­ваю. Доказывать то, что упрямо отрицают, только чтобы доказать – не стану. Вообще счи­таю, что спорить бесполезно – человек все равно останется при своем мнении, а отно­шения испортятся.

Мне нравится работа, где надо про перспективу думать. Настоящее и прошлое неинтересно.

В работе мне нравится объяснять, особенно если тема интересная. Мне не нравит­ся монотонная работа. Вот у меня тетя вяжет. Я на нее как посмотрю! Ой! Мамочки! У меня аж внутренний переворот какой-то случается. Я как представлю себе: я сидела бы и вязала кропотливо каждый день одно и то же… Жуть!

Совершенно не вдохновляет кропотливая, нудная и однообразная работа, типа оформления документации, всяких отчетов, проработки деталей, «доведения до ума» уже сделанного. Мне гораздо легче обрисовать основную концепцию с небольшими уточнения­ми, а доводит до ума пусть кто-то более усидчивый. Часто откладываю непри­ятную работу «на потом», чтобы в последний момент в аврале все сделать.

Жуков

«Командовать «парадом» буду я!»

%d0%b6%d1%83%d0%ba%d0%be%d0%b2.psd

Профориентация

Лидер. Прекрасный организатор. Полководец.

Способность быстро и эффективно действовать в экстремальных ситуациях. Руководитель разных уровней вплоть до самых высоких. Умеет организовать людей, расставить по рабочим местам и потребовать выполнения ими обязанностей.

Политика

Финансы

Юриспруденция

Правоохранительные органы

МЧС

Военное дело

Техника (конструирование)

Информационные технологии

Материальное производство (начальник производства)

Административно-хозяйственная деятельность

Медицина (хирургия)

Авиадиспетчер

Рекомендации для родителей
ребенка – Жукова

Природой социотип Жуков создан сильнейшим организатором для экстремальных ситуаций, в которых нужно думать очень быстро, быстро принимать решения и организовывать всех окружающих для ликвидации какой-то опасности. Поэтому такой человек выстроен на то, что все ему должны подчиняться.

В повседневной и спокойной жизни ему сложно. Командовать хочет не он один.

Такому ребенку нужно постоянное движение вперед на цель, а цель – это его «ХОЧУ». «Если мне что надо – я хочу, то мне все надо бешено и немедленно! У меня всегда так. Мне своему «хочу» отказать трудно. Хочу и все тут». Действия, действия и действия. В движении и действии он набирает очень много энергии, ему нельзя сидеть. В это движение и действие он вовлекает окружающих, и, конечно, они должны ему подчиняться беспрекословно. С ним лучше соглашаться.

«С дочерью мы очень конфликтовали. Чтобы как-то защитить себя от моих жутких стрел и давлений, она изобрела такую фразу: «Будет все, как ты захочешь!» И у меня сразу наступает расслабление. Когда во мне начинает закипать гнев, если она не следует моим указаниям, она вдруг быстро говорит эту фразу: «Будет все, как ты захочешь!» Все! Тут меня можно брать голыми руками».

Главный метод в воспитании – дать Жукову свободу, полную самостоятельность и ответственность за себя. Ему нужно доверять. «У меня самое главное – контроль внутри меня, если мамы нет рядом. Гиперопека меня выбешивает». Нужно, чтобы Жуков нес полную ответственность за все свои поступки, а вы ему доверяли.

Такому ребенку очень важна свобода. Свобода – это не значит вседозволенность, это значит принятие интересов ребенка, уважение его как личности, взаимодоговариваемость.

«Мне нужен был простор, мне нужно было поле деятельности, бесконечные какие-то игры. Спортивные, лапта, с мячом что-нибудь, где-нибудь лазить по каким-то стройкам, прыгать с дерева на дерево. Я с мальчишками все водилась. Весь двор был в моем подчинении, все мальчишки были в моем подчинении».

«Для ребенка-Жукова важно ощущение, что он не один, а с какой-то компанией. Очень важно именно верховодить. Мне все время нужна была какая-то группа, в которой я могла лидировать». Взрослым очень важно быть авторитетом у такого ребенка, тогда он будет слышать его, и взрослый сумеет направлять интересы этого ребенка и его окружения (компании)».

«Если у меня есть уважение к родителям, серьезное уважение, я никогда не скажу плохого слова, никогда не скажу что-то против этого человека, перечить не буду, если я человека уважаю».

«Если у меня родители друзья, значит они у меня не в авторитете. Если я их уважаю, значит это авторитет. Если это авторитет, я буду ему подражать, копировать, изучать положительные моменты. Я смирюсь со всеми его недостатками, если это будет уважаемый мной человек. Он будет мной уважаем за проявление ко мне искреннего интереса, за принятие моего увлечения, за поощрение меня в каком-то начинании. Если я что-то сделал и для меня это важно да меня еще и похвалили в этот момент – все, это хорошо. А если мне еще совет нужный дали, значит, что человек разбирается в этой теме. Он проявил ко мне интерес, он знает больше меня в этой теме – он для меня авторитет.

Стоит только авторитету меня унизить, он может потерять свой авторитет.

Если человек для меня авторитет и чуть-чуть давит, это не страшно, если он не унижает».

«Если я виноват, но вины не чувствую, вы мне объясните популярно, в чем дело. Не надо говорить: «Ты, говнюк…» Не надо оскорблять. Надо объяснять все просто, четко, нормальным языком».

«Главное, чтобы позволяли быть такой, какая я есть – не сдерживали, не ограничивали, не давали занудных рекомендаций, не делали жестких замечаний». Жуков крайне тяжело переносит критику и приказы, ответная реакция – сделать наоборот, повоевать.

Если такой ребенок чувствует давление на себя, напор, то у него внутри возникает сразу «ответный удар». Чтобы он вас услышал, общаться с ним надо доброжелательно, уважительно, мягкой интонацией голоса. Хорошо, если вы его за что-нибудь похвалите, расскажите какой он неординарный, что он прав. Вот тогда он начнет вас слышать. И будет лучше, если вы будете давать информацию языком фактов, а не своим мнением.

«Признания моего какого-то внутреннего мира, уважения ко мне, чтобы со мной считались. Вообще у меня, образно говоря, есть очень глубокая внутренняя установка: есть какой-то построенный в шеренгу ряд людей, а я стою отдельно. Мне важно, чтобы другие люди понимали, что я там ни Маша, ни Света, ни Оля – вообще я одна такая на свете и на планете Земля также. Мне важно, чтобы люди признавали меня такой. Уважительное отношение ко мне очень важно».

Как общаться с таким ребенком. «Не делать замечаний, не повторять дважды, не грузить лишними объяснениями. Это меня все выбешивает, как бы крылья мои связывает, свободу мою ограничивает, не дает мне быть самостоятельным. Я чувствую в этот момент, что мама мне не доверяет, сомневается в том, что я вменяемый и дееспособный – вот именно так я это воспринимаю».

«Стоит меня только в чем-то ограничить, то это все! Я пойду тараном! Главный метод воспитания был – мама вообще дала мне полную самостоятельность. Это воздействовало на меня очень сильно. Для меня до сих пор слово мамы закон…»

Не надо воспитывать Жукова правильно, загоняя его в жесткие рамки – как это принято в обществе. Ему нужно все делать по-своему. «Переделать по-своему – это мое». Жуков устроен так, что ему крайне сложно согласиться с мнением кого-то, выполнять какие-то жесткие правила. Везде и на все у него есть свое мнение. Он очень внимателен к окружающему материальному миру, все видит вокруг, голова постоянно думает и делает выводы, поэтому он в своем мнении уверен.

«У меня протест против четко выстроенных правил. Правило – это бред. В каждом правиле есть исключения. Я – как раз это исключение. Нарушая правила, я ощущаю себя свободным. Вам нельзя, а мне можно. Запреты – это не для меня. Что значит нельзя? А почему нельзя? У Жукова всегда протест против установленных правил. А кто эти правила устанавливает? А он вообще авторитет?

У такого ребенка есть какое-то глубинное понимание: хорошо – плохо, нужно – не нужно, правильно – неправильно. Вот эти вещи непоколебимы. Если что-то вписывается в правило правильности для меня, значит, оно так и будет.

Что хорошо, а что плохо закладывается в таком ребенке с самого раннего детства, как было заведено в семье. Очень важно, какое «правильно – неправильно» заложат родители в ребенка».

«Такому ребенку объяснять все нужно просто, без эмоций, без угроз, без давления, тем более без давления. Никакого давления. Если давят, даже если слышится только приказ в голосе – огромное желание физической расправы возникает. Вообще никаких жестких указаний такому ребенку давать не следует».

«Я вот думал, как можно управлять ребенком без давления. Считаю, что было бы неплохо попробовать через игры. «Так, будешь сегодня капитаном. Выучишь уроки, поплывем в Персидский залив. Персидский залив на кухне будет. Там будем нападать на пещеру дракона…» Ребенок моментально сделает уроки. Воображение в этот момент играет очень сильно. У меня были свои миры, я там мог долго ходить. Это была целая жизнь. Если на меня давили, заставляли что-то делать, то я сразу – не могу. Естественно, я затыкался, сопли свои на свой кулак наматывал. Чтобы выйти из этого состояния дурацкого, я уходил мечтами в какой-то свой мир, где я мог драконов погонять, на корабле на древнем поплавать, на танке погонять, пострелять. Воображение очень разнообразное. Поэтому, задав момент необычной игры в жизни ребенка, вы сделаете его более послушным. «Сегодня у нас испанский день. Говорим на испанском, едим испанскую еду, ходим по-испански, смотрим испанские фильмы. Все. Шикарно. Дон Педро быстренько уроки сделал, и играем. Пока я делаю спагетти – ты делаешь русский, а потом переходим на испанский».

Если вы хотите, чтобы такой ребенок что-то сделал или выучил уроки, ему надо просто объяснить, чтобы он четко понял, какую конкретную пользу это ему принесет.

«Если я не понимаю, для чего это, и есть возможность этого не делать, я лучше этого делать не буду. Если это надо сделать, то получаю три – два, три – два, хоть как-то надо сдать, потому что я не понимаю, для чего это надо учить. Мне нужна обязательно польза. Я до сих пор не понимаю, для чего мне преподавали высшую математику: производные, дифференциалы, синусы, косинусы. Мне что, от этого жить легче стало?»

Очень важно, если такой ребенок будет начитанным, во многом будет разбираться. Если его заинтересовывать какой-то информацией, он все схватывает налету и знания набирает быстро. Это придает ему уверенности в себе. Если у Жукова будет «пустая голова», может возникнуть боязнь выглядеть глупым.

Не у всех учителей Жуков может учиться хорошо. «Если учитель ко мне был с расположением, что было редко, то у меня всегда пятерки были по таким предметам. Я обязательно старался, когда интерес ко мне проявляли преподаватели. Если один раз мне давали авансом, что я молодец, то я этот аванс отрабатывал по полной».

Ребенок-Жуков крайне слабо разбирается в людях, и поэтому часто метод общения он выбирает «командовать, подчинять», «проламываться». Научиться уважительному, доброжелательному отношению к людям, правилам этикета и этики он сможет только на примере взрослых. Как будут его родители и близкие обращаться с окружающими, так и он будет это делать в будущем. Если в семье будут осуждать людей, вешать им ярлыки: «Дурак, бестолочь…», то Жуков тоже будет осуждать всех и всю жизнь «биться с идиотами». А для него важнее, если он научится с позитивом относиться к людям, помогать им.

Такой ребенок внутренне доброжелательный.

Родители должны приветствовать добрые поступки ребенка. Важен пример родителей. Ребенка-Жукова обязательно нужно растить в заботе и помощи окружающим. Это очень важно. Чем доброжелательней он будет, тем выше будет его самооценка, так как люди на добро отвечают добром, а это самое главное для такого человека: чтобы его признавали, уважали, встречали, ждали и радовались ему.

Для такого ребенка очень важна атмосфера понимания с родителями. «Мне очень повезло с моей мамой. Повезло в том, что она всегда шла мне навстречу, всегда меня понимала. Детство у меня было просто лучезарное, и все благодаря маме. Главное, что она мне обеспечивала – это выслушивала. Да, главный фактор, который мне был нужен – чтобы она меня выслушивала, мои впечатления за день. Где-то я бегала, где-то я чего-то делала, и вот я влетала домой и ни есть, ни пить, а сразу – ля, ля, ля, ля, ля, ля – бесконечно все начинала рассказывать, вываливать на нее эмоции, впечатления. Мне было очень важно, чтобы меня выслушали, мои эмоции, мои впечатления за день. Я как бы вываливала на маму «мешок» своих переживаний. Она вообще молчала. Я два, три часа разговаривала, рассказывала. Потом я уже со временем стала понимать, что она не все внимательно слушает, но она знала, что надо молчать и дать этому потоку вылиться, чтобы я могла освободиться от своих переживаний. Через этот поток она знала мою жизнь, ей не нужно было выспрашивать, не нужно было контролировать меня – вот, видимо, таким образом она получала информацию. Информацию о том, что все спокойно у меня, ничем плохим я не занимаюсь».

Нельзя такого ребенка публично наказывать. «Очень мне не нравилось наказание публичное, я считал это личным унижением, хуже нет. Не должно быть публичных наказаний, несправедливых наказаний».

Жуков очень умный ребенок. Если вы у него будете авторитетом и будете показывать ему те факты в его поведении, которые вам не нравятся, показывая, к чему могут привести такие поступки – ребенок сделает выводы сам, без всяких наказаний.

У такого ребенка прекрасно развито воображение. В голову приходит много оригинальных идей. «Я придумывал очень необычные вещи, такие вещи редко приходят в голову. Мне было необходимо, чтобы родители искренне интересовались моими увлечениями. Надо поощрять, удивляться и подогревать воображение ребенка.

«Где есть момент для творчества, возможно изменение каких-то устоев – уж в этом мне равных нет. У меня всегда много идей, если бы их поощряли… Жуковы гениями могут быть. Стоит только чуть-чуть похвалить их – и все!

Если близкий человек не поддерживает Жукова в его начинаниях, это полная трагедия. Я неинтересен. Мои представления неинтересны. Главное не прокомментировать это отрицательно. Отрицательный ответ мне не нужен. Мне нужен рождественский ответ. Мне нужно, чтобы взрослые удивились и приняли мое начинание». Вот если удивились: «Слушай-ка, а в этом есть что-то. Попробуй-ка покачать эту тему дальше». Ты, допустим, знаешь сам, что эта тема утопическая, но когда тебе говорят: «Ты дурак, это не то, это не так. Иди, думай дальше!», я вообще думать не буду больше на эту тему. А если скажут: «О, слушай-ка, да, классно. Давай-ка, давай-ка, поразвивай-ка эту тему», я поразвиваю, я сам догадаюсь, где ошибся».

«Нельзя Жукову говорить: «Нет, это не пройдет, тут столько опасностей». Да если бы я не знал, что там опасности… Я прекрасно оцениваю степень риска. На неоправданные риски я никогда не пойду».

Жуков – это зачастую мечтатель-теоретик. В его голове очень много фантазийных планов. Взрослый Жуков, например, видит себя директором, управляющим большим учреждением или предприятием и получающим миллионный оклад. И такой человек может просидеть всю жизнь охранником, дожидаясь, когда эта мечта свалится ему на голову. Взрослым нужно научить ребенка спускаться с небес на землю, работать в материальном мире, получая от этого реальные доходы. Нужно привить вкус работы, хорошо, если он научится все делать руками, а талант организатора у него очень сильный от природы.

Жуков – сенсорик, логик, экстраверт, иррационал.

Сенсорик

«Живет в материальном мире». Это человек, адекватно воспринимающий информацию, поступающую из окружающего пространства, через пять каналов восприятия: слух, зрение, осязание, обоняние, вкус. Он точно чувствует ощущения и потребности своего тела (холодно – жарко, голоден или нет, где что и как болит).

Сенсорик – хозяин материального мира. Из него нужно «делать хозяйственника».

Ему присуще чувство хозяина территории. Такому ребенку необходимо объяснять, что нужно уважительно относиться к «территории» окружающих людей, а командовать можно только на своей «территории». Он стремится навязывать свою волю другим. Не рекомендуем в нем развивать агрессивность (заниматься видами спорта, наносящие физические страдания противнику).

По своему внутреннему ощущению он больше живет в настоящем времени, чем в прошлом или будущем. Поэтому ему часто кажется, что наступившая неприятность никогда не пройдет. Ребенку надо объяснять, что все неприятности проходящи, так как время не стоит на месте, и «все течет, все изменяется», «все приходит и уходит».

Свойство его психики – наличие одного варианта развития событий. Его сознание нужно приучать к тому, что может быть множество вариантов развития событий.

Его сильно напрягает ситуация неизвестности, поэтому нельзя такого ребенка оставлять в ситуации неопределенности – ему нужно давать, желательно, подробнейшую информацию о предстоящих событиях.

Логик

«Живет головой». Ум, хорошо развитый мыслительный анализ. На все имеет свое мнение, и упрямо отстаивает его. У него есть внутреннее ощущение, что он во всем прав. Такому ребенку нужно объяснять, что необходимо уважать чужое мнение, каждый человек имеет право на свое мнение.

Чтобы поменять мнение такого ребенка, необходимо дать ему факты, противоречащие его пониманию, и возможность обдумать эти факты. Процесс мышления займет некоторое время, поэтому нельзя требовать быстрой реакции. Ребенок умный, и во многом способен разобраться сам.

Логика волнуют вопросы: «Выгодно ли это?»; «Вписывается ли это в имеющуюся систему или выпадает из нее?»

Ему необходимо много интересной и разнообразной информации, которая будет включать его голову в процесс мышления, поэтому с самого раннего детства нужно приучать его к чтению книг.

Логика необходимо обучать нормам этикета и правилам поведения в обществе. Воспитывать такого ребенка нужно с позицией сочувствия, сопереживания и помощи людям. Никогда в присутствии ребенка не давать отрицательных характеристик взрослым.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Иррационал

Спонтанность: «Сначала делаю, потом думаю!» – действия без подготовки, подчиненные импульсу.

Нет четких планов в распределении времени – внимание переключается по обстановке. Импровизируют, действуют по вдохновению, творчески приспосабливаясь к ситуации.

В поведении присутствуют импульсивность и непоследовательность.

Легкость переключения с одного дела на другое, особенно, если эти дела увлекательные.

Любит быть свободным от обязательств. Его угнетает ежедневное и планомерное исполнение обязательных действий.

У него всегда много начатых дел, их решение он откладывает на последний момент и не всегда умеет их завершить.

Чтобы закончить работу вовремя, ему необходим неожиданный взрыв активности, который охватывает его в «последний момент» и ему, обычно, удается уложиться в срок, но окружающие могут придти в замешательство от того, как это ему удается.

Если вам необходимо, чтобы ребенок выполнил какую-то работу, нужно четко обозначить время, к которому должна быть выполнена эта работа. Заранее что-то делать ему очень сложно. Его психика включит его в работу, когда уже будет «некуда деваться». Возможно, это будет за 15-20 минут до поставленного срока.

У иррационала работоспособность по настроению, повышается и понижается без видимых причин.

Планирует он намного больше, чем может сделать или вообще ничего не планирует.

Вечером у такого ребенка энергетический подъем, поэтому необходимо в это время его физически нагружать, давая возможность израсходовать приток энергии.

Укладывать спать этого ребенка необходимо строго в одно и то же время, тогда он будет хорошо засыпать.

Иррационал трудно просыпается по утрам. Такому ребенку необходимо давать выспаться – это будет залогом хорошего настроения и желания работать.

Характерные понятия признака:

находчивость,

импульсивность,

внезапно,

авантюра,

воспламениться,

спонтанный,

случайный,

гибкий.

Жуковы о детстве

Татьяна Н.

Мне очень повезло с моей мамой. Повезло в том, что она всегда шла мне навстречу, всегда меня понимала. Детство у меня было просто лучезарное, и все благодаря маме. Главное, что она мне обеспечивала – это выслушивала. Да, главный фактор, который мне был нужен – чтобы она меня выслушивала, мои впечатления за день. Где-то я бегала, где-то я чего-то делала, и вот я влетала домой и ни есть, ни пить, а сразу – ля, ля, ля, ля, ля, ля – бесконечно все начинала рассказывать, вываливать на нее эмоции, впечатления. Мне было очень важно, чтобы меня выслушали, мои эмоции, мои впечатления за день. Я как бы вываливала на маму «мешок» своих переживаний. Она вообще молчала. Я два, три часа разговаривала, рассказывала. Потом я уже со временем стала понимать, что она не все внимательно слушает, но она знала, что надо молчать и дать этому потоку вылиться, чтобы я могла освободиться от своих переживаний. Через этот поток она знала мою жизнь, ей не нужно было выспрашивать, не нужно было контролировать меня – вот, видимо, таким образом она получала информацию. Информацию о том, что все спокойно у меня, ничем плохим я не занимаюсь.

И второе, это, может быть, еще более главное, что мама мою свободу не ограничивала. В детстве в основном я все время во дворе пропадала, у меня не было какой-то клетки, что ли, образно говоря. В общем, свобода была.

Еще нужно сказать, что надо доверять такому ребенку. Вот этот фактор очень важен. Если я куда-то пошла, мама мне полностью доверяла, что я не буду ничем плохим заниматься, если это ребенок пяти-семи лет – я со двора не уйду, не потеряюсь. Если это, допустим, школьница старших классов, что я не запью, не закурю, не загуляю. Если это работающая девушка, значит, я буду работать и т.д.

Вообще никаких жестких указаний такому ребенку давать не следует. Есть такое выражение, которое мне когда-то понравилось: «Барсик против шерсти не любит».

Главное, чтобы позволяли быть такой, какая я есть – не сдерживали, не ограничивали, не давали занудных рекомендаций, не делали жестких замечаний. Но в детстве, конечно, были, наверное, какие-то рекомендации. Вообще-то в чем-то я послушная была, в том смысле, что вовремя прийти домой, оставить записку, куда я ушла. Вообще вот это у меня самое главное – контроль внутри меня, если мамы нет рядом. Я в семнадцать лет уехала, мамы не было рядом, но я не могла сделать то, что мама не одобрила бы. У меня какие-то моральные принципы были. Она мне ничего не запрещала никогда. Говорила, допустим: «Будешь задерживаться, позвони». У нас вообще так в семье было заведено. Вот сейчас даже, когда я, например, у мамы в гостях, и она ушла в магазин, а я пошла в другое место, то я пишу записку: «Ушла туда-то, буду во столько-то». Ее очень радует эта информация.

В семнадцать лет я уехала учиться, и мы с тех пор живем с мамой отдельно. Когда мы встречаемся, у нас бывают конфликты, потому что, невзирая на то, что мне сорок семь лет, у мамы до сих пор есть желание заботиться обо мне. Допустим: «Надень шарфик, застегни курточку, ветрено. В холодильнике творожок, поешь ягодки». Гиперопека меня выбешивает, я говорю: «Мам, я знаю все, что есть в холодильнике, я возьму, когда захочу. Я много лет живу отдельно. Я знаю, какая погода. Я же выжила все эти годы». Тридцать лет живем отдельно, в семнадцать лет я уехала из дома.

Пару лет назад мы пришли к тому, что я написала на листке свои пожелания. И вот я приезжаю к маме. Она прочитала эти пожелания: не делать замечаний, не повторять дважды, не грузить лишними объяснениями. Причем эти пожелания были и в прошлом году, и в позапрошлом, и десять лет назад. Это меня все выбешивает, как бы крылья мои связывает, свободу мою ограничивает, не дает мне быть самостоятельной. Я чувствую в этот момент, что мама мне не доверяет, сомневается в том, что я вменяемая и дееспособная – вот именно так я это воспринимаю. Хотя вообще-то это забота, наверное, но на этой почве у нас конфликты есть.

Мама у меня любит проговаривать бесконечно какие-то хозяйственные дела. Например, с утра: «Так, нам нужно сейчас составить список продуктов, нам надо сходить за творогом, не забыть купить кефир, и т.д.». Вот это я называю «грузить». «Грузить» меня не надо. Или, например, мысль ей какая-то пришла о здоровье. Она говорит, что для сосудов хорошо то-то, из книжки начинает вычитывать. Я говорю: «Не грузи меня сейчас. Вот мы сядем, выделим для этого специально время, ты мне все по пунктам расскажешь, что надо для вен, что надо для головы, что надо там для того-то. Все, что тебе в голову приходит, ты пока записывай куда-нибудь». Или, например, дела какие-то там у нее: я приехала, она ко мне: «Я прошу тебя – сделай то-то, то-то, там вот покрась, там вот закупи», и меня это очень раздражает, когда она это говорит в разные дни, в разные моменты. Я ей говорю: «Запиши. Вот все, что тебе приходит в голову, все пиши и пиши, и пиши, что отремонтировать, что куда отнести». Потом я этот список смотрю, планирую, составляю маршрут: вот здесь магазин, вот здесь парикмахерская, вот здесь это и прочесываю сразу все. За три часа я все дела разом делаю. Вот так я работать люблю.

Я приезжаю к маме на отдых, а отдых мой заключается самое главное в том, что я хочу быть в полном расслаблении. У меня все время идут какие-то мысли свои, какие-то образы, что-то там я перевариваю, и вдруг меня как бы выдергивают, и, значит, вот творог, вот надо отремонтировать, вот не забыть там то, се. Не надо около меня трындеть. Чтобы ребенку-Жукову было комфортно, ему нужно в письменной форме составлять задания.

До семнадцати лет я мало чем занималась по дому. В магазин я ходила за хлебом, за молоком, старший брат – за картошкой ходил. Все свое детство я вспоминаю так, что лет до пятнадцати я носилась во дворе целыми днями, с утра и до вечера. Мне нужен был простор, мне нужно было поле деятельности, бесконечные какие-то игры. Спортивные, лапта, с мячом что-нибудь, где-нибудь лазить по каким-то стройкам, прыгать с дерева на дерево. Я с мальчишками все водилась. Весь двор был в моем подчинении, все мальчишки были в моем подчинении – брат, хотя и старше меня на три года, его друзья, которые лет на пять меня старше, на шесть. Я могла даже драться. Вот был случай – я за брата заступилась. Я, как обезьяна, залезла на парня огромного, мне было лет девять, а ему – семнадцать. Я прямо вцепилась в него, повисла на человеке: «Отстань от моего брата!»

Однажды кто-то старший у кого-то младшего отобрал велосипед. Я тут же подошла к тому, кто отобрал велосипед, и отобрала его. Он мне даже нож показал, но я не испугалась, мне было тогда лет двенадцать. Он сказал: «Получишь». Я говорю: «Иди отсюда, не трогай никого из младших, отдавай велосипед». Я не боялась. Возможно, в семнадцать лет, будучи девушкой, я уже на нож бы и не полезла.

Все детство я постоянно отсутствовала дома. В два годика я вышла во двор со старшим братом, с шести лет осваивала уже близлежащие дворы, а с одиннадцати у нас была компания, в ней был один интересный мальчик со двора. Потом он стал художником, в Москву уехал. У него книг было много интересных дома и всего прочего, и он нас уводил куда-нибудь, в ближайшие леса. Это вообще была окраина города, несколько километров. Когда мне было двенадцать лет, мы шарились по лесам, на какие-то обрывы он нас водил. Однажды мы по какой-то трубе шли над обрывом на высоте четвертого этажа. Нас было три мальчика и я. Он прошел часть трубы и сел на нее, испугался и не может ни вперед идти, ни назад, он как бы над обрывом оказался. Я за ним туда пошла, начала его уговаривать и привела обратно. Я нисколько не испугалась высоты.

Потом еще такой случай произошел: мне было двенадцать лет, это было в лагере «Орленок», меня туда послали за общественную работу. Нужно было прыгать с парашютной вышки. Я поднималась по парашютной вышке, дошла до верхней площадки, и там нужно было откинуть цепочку перед тем, как прыгать. Эта вышка высотой двадцать пять метров, и чисто психологически прыгаешь в никуда. С самолета прыгать с парашютом легче, чем с парашютной вышки – там высоко, и как бы чувство нереальности – а тут кажется, что вот она, земля. Передо мной даже один или два мальчика дошли до этого края и стали возвращаться обратно, по лестнице стали спускаться мне навстречу, то есть увидели землю и не смогли прыгнуть. Когда прыгаешь, за спиной раскрывается парашют, и летишь несколько секунд. Даже если лететь несколько секунд, все равно страшновато. Несколько секунд, а кажется, что это очень долго. Я помню, что один мальчик на моих глазах подошел, и чуть ли не слезы у него, и лицо стало бледное, и он отшатнулся и пошел назад. У меня было несколько секунд такое же что-то внутри, но я приказ себе дала: «Вперед!» – и прыжок сразу. Дальше несколько секунд я летела, натянулись стропы, и тут я уже начала хулиганить, ногами хлопать, руками выделываться, «Бац», и земля очень быстро.

Для ребенка-Жукова важно ощущение, что он не один, а с какой-то компанией. Очень важно именно верховодить. Мне все время нужна была какая-то группа, в которой я могла лидировать. Второе, что у меня проявилось с семилетнего возраста, – я была везде организатор. Всегда. Если это игра во дворе, то именно я назначаю, как арбитр какой-то, устанавливаю правила, исследую справедливость. Например, говорю: «Ты нечестно играешь». Я всех перевоспитывала во дворе, ни один из мальчишек не матерился. Все строго соблюдали правила, иначе вообще я не знаю, что бы я с ними сделала.

В первом классе было такое. Была проблема такая – я не могла усидеть на месте и начинала ходить между рядами. Учительница оказалась какая-то такая нормальная, она мне позволяла это делать.

Следующий эпизод. С первого же класса меня направили в группу продленного дня. Кабинет был в цокольном этаже, и после продленки я вылезала через окно, а не выходила в дверь. Мне так было комфортнее, удобнее, ближе, напрямую, ни спускаться, ни обходить, ни подниматься по лестнице.

Я люблю мечтать. В детстве у меня была такая мечта: вот дом мой, и прямо напротив него школа. Мои окна – вход в школу. Мне все время хотелось лестницу такую – из своего окна прямо «вжих», и я в школе, вот такая прям натуральная эта моя мечта была. Меня очень раздражало спускаться, обходить свой дом, потом угол какой-то…

Такому ребенку просто необходимо заниматься спортом, двигаться – как можно больше времени находиться в движении. Совершенно невозможно заставить было меня сидеть, молчать, говорить негромко, то есть я очень шумная была.

У меня есть фотография из первого класса: всклокоченные волосы, два хвостика, один – уже лента спустилась, развязалась, здесь челочка такая вся вспотевшая, воротничок весь набок, то есть меня просто как зверька поймали, посадили, и фотограф щелкнул. Фотография в третьем классе: у меня просто такие вытаращенные глаза, то есть опять меня поймали.

Еще мама мне сказала, что, когда родился мой старший брат, ей принесли младенца с огромными голубыми глазами, спокойного-спокойного, умиротворенного. А когда принесли меня – младенца, то у меня были глазищи, в которых была требовательность. «Ты взглянула и прямо дай, дай, хочу…», – рассказывала мама. И вот она как бы с моего самого раннего детства поняла, видимо, что стоит меня только в чем-то ограничить, то это все! Я пойду тараном! Видимо, это проявилось в совсем ранние годы, и поэтому главный метод воспитания был – мама вообще дала мне полную самостоятельность. Это воздействовало на меня очень сильно. Для меня до сих пор слово мамы закон…

Я помню, что мне взрослые бесконечно давали поручения. После первого класса я в первый раз поехала в пионерский лагерь. До него надо было ехать сорок километров, а у меня громкий голос сам по себе, и низкий как бы такой, немножко мужской, и пока мы ехали в автобусе, меня назначили председателем совета отряда. И так было каждый год: стоит мне открыть рот, то я предлагала песни петь, чтобы там веселее была дорога, то еще что-нибудь. Воспитатель сразу видит, что тут можно положиться, поручить, и сразу меня делает председателем совета отряда. Дальше я приезжала в лагерь, в этот же день нас собирали на совет дружины, и мне сразу предлагалось стать уже не председателем совета отряда, а буквально на следующий день приезда – председателем дружины или лагеря, или еще что-то. В общем, с самого раннего детства меня бесконечно назначали, бесконечно двигали, и я очень легко откликалась. Я так думаю, что они мне потому и поручали, что знали, что меня можно вообще не контролировать. Вот сказано – такого числа в два часа всех собрать, матч какой-то будет, или самодеятельность подготовить, то можно было вообще не контролировать, то есть взрослый мог балдеть, отдыхать, а все будет сделано. Организаторские методы с детьми я применяла негибкие, а вопросы решала давлением, в основном прямо приказом. И вот сейчас, может быть, на работе люди просто как бы не хотят со мной связываться, чувствуют, что моя сила или моя энергетика, она прям прошибает, и они чувствуют себя слабыми по сравнению со мной. И если им иногда, может, и не хочется что-то делать, но, чтобы отвязаться, они будут делать. Я всю жизнь диктовала свое окружающим. Если я что-то делаю, то во мне просыпается настырность, настойчивость, я обязательно все доделаю, все завершу.

Когда я поступила в институт, то тоже сразу стала организатором, сразу мне все поручали. После института я пошла работать в школу. Там мне давали бесконечно много поручений, и буквально через несколько месяцев меня уже сделали руководителем методобъединения своих преподавателей. Через пару лет предложили стать руководителем методобъединения всего района. Сразу буквально с первого года, я попала в профком, потом меня сделали быстро председателем профкома. Потом я стала профсоюзным лидером всего района, всей территории – это примерно сто образовательных учреждений. Дальше я поехала в Госдуму в Москву, прошла обучение в Московской академии труда и социальных отношений. Там познакомилась с секретарями московского уровня ЦК и профсоюзов работников образования. И чуть не получила приглашение уже в московские структуры. Побеждать мне было интересно, но по содержанию работы мне это было неинтересно.

У меня никакого страха нет зайти в кабинет начальника любого ранга. Я любую дверь открываю и захожу по-хозяйски. Если мне за кого надо заступиться (за себя, может быть, ладно), а за кого-то – я все там снесу, все разломаю, образно говоря, пока мне не дадут что-то для этого человека. Я поработала на выборной должности, потом наступили новые выборы, и так как мне это было неинтересно, то я не пошла уже на следующий срок. Я осталась рядовым учителем. Наверное, работа в школе долго меня держит потому, что в школе есть, кем верховодить. Причем достаточно жестко. Хороший аттестат, хорошие оценки. Я как бы люблю своих учеников с одной стороны, но не дай Бог кто-то пойдет против… Если вдруг кто-то повернулся затылком, когда я рассказываю, то сразу все. Поэтому дети, которые у меня некоторое время учатся, делают так: «Я просто повернулся за резинкой». Если ребенок опоздал: «Вот справка, я задержался в медпункте». Притом, если не верю, что был в медпункте, я сразу набираю телефон медпункта и спрашиваю: «У вас был сейчас ученик…», и они уже это знают.

Нужно беспрекословное подчинение моим требованиям. Главная хитрость, которая проходит со мной со стороны учеников, если они ласково со мной обращаются, как бы показывают мне, что им действительно со мной комфортно. Еще если кто-то разглядит во мне человеческие стороны, тогда между нами какая-то дружба завяжется, в том смысле, что я их консультирую на переменах, еще что-то… К таким детям я как бы мягко отношусь, где-то могу что-то простить. Мой главный фактор взаимоотношений абсолютно с любыми людьми – чтобы сначала мне показали, что я ценна, что меня признают, и тогда я расслабляюсь.

Но вот с дочерью мы очень конфликтовали. Чтобы как-то защитить себя от моих жутких стрел и давлений, она изобрела такую фразу: «Будет все, как ты захочешь!» И у меня сразу наступает расслабление. Когда во мне начинает закипать гнев, если она не следует моим указаниям, она вдруг быстро говорит эту фразу: «Будет все, как ты захочешь!» Все! Тут меня можно брать голыми руками.

С детства у меня обостренное чувство справедливости. Оно заключается в том, чтобы кого-то там не обижали, чтобы кого-то не унижали, во дворе это все создавало свою среду, свои правила какие-то. Мне важна справедливость во всем.

Мне было нужно, чтобы и мама, и умные учителя делали все для признания моего какого-то внутреннего мира, уважения ко мне, чтобы со мной считались. Вообще у меня, образно говоря, есть очень глубокая внутренняя установка: есть какой-то построенный в шеренгу ряд людей, а я стою отдельно. Мне важно, чтобы другие люди понимали, что я там ни Маша, ни Света, ни Оля, вообще я одна такая на свете и на планете Земля также. Мне важно, чтобы люди признавали меня такой. Уважительное отношение ко мне очень важно.

Пусть мой внутренний мир, может быть, и не понимают, пусть еще что-то – главное, чтобы меня слушали, чтобы было по-моему, причем во всем буквально. Важно, чтобы человек демонстрировал готовность к диалогу, готовность согласовывать какие-то вопросы. Мы должны выработать совместные правила, и чтобы мой голос был учтен. Если человек уступил мне, проявил уважение, согласился считаться со мной, то дальше я могу значительно уступить, и в очень большой степени наступить на горло своей песне ради этого человека, сделать что-то для него, и довольно много, и даже чем-то жертвовать, и даже себя в чем-то контролировать, и от каких-то своих привычек отказаться смогу, может быть. Я счастлива, когда я живу для других, когда я чувствую себя нужной, когда моим советам следуют, когда мой какой-то опыт перенимают для себя.

Я готова прийти на помощь в ситуации, когда надо подставить плечо, больше морально, именно морально, а денег-то я не дам. Могу поддержать морально, подбодрить. Вот эта моя жизнерадостность, вот это мое неиссякаемое жизнелюбие. Я поделюсь этим, если человек в грусти сегодня, человек в кризисе, а я говорю: «Все будет хорошо, ты встанешь, ты снова пойдешь, ты добьешься». Я окажу моральную помощь, я – «жилетка», в которую можно поплакаться.

Детство я помню как лучезарное вообще. Мама, умные педагоги, мне все всегда прощалось, меня всегда баловали. Все понимали, что мои проступки не со зла или по неопытности.

Единственная у меня травма была довольно такая сильная в детстве – семь лет мне было, у меня родители развелись. Меня и брата мама воспитывала одна. Мужской энергетики в доме не хватало категорически, и по отцу я страдала вообще просто жутко. У меня, видимо, с отцом в какой-то степени был контакт.

Раз в год отец приходил ко мне на день рождения. Мы ежегодно виделись, мама никогда его не ругала. Уважение в наших глазах к нему сохранилось, но мне очень не хватало отца. Вот это, наверное, с детства был травмирующий фактор. Мой дедушка заменил мне отца в моральном, психологическом плане. Он мне показал модель мужчины, модель отношений с мужчиной, но нехватка мужской какой-то составляющей в моей жизни осталась у меня до сих пор. Когда отец скончался, хотя я и не жила с ним с семи лет, у меня было физическое ощущение, что у меня осталось одно крыло, то есть второго крыла не стало. Я сильно это переживала, хотя мы жили вообще в разных городах.

И второй плохой фактор у меня появился с тринадцати лет. Этот фактор связан с тем, что я все водилась с мальчишками, а в тринадцать лет надо было как-то начинать быть девочкой, а я ни банты носить не умела, ни юбки, ни краситься, вообще ничего. И характер такой, что кого плечом задену – упадет… У меня вот эти сложности были. Но когда я вышла замуж, родила ребенка и долго жила замужем, мой бывший классный руководитель сказал: «Таня смягчилась, стала другая…»

Я думаю, что девочку нужно больше выводить по женской линии. Отрицательный момент заключался в том, что я ходила в шортах, с коротенькой стрижкой, лазила, верховодила среди мальчишек, для построения отношений с мужем это как бы плоховато. До сих пор я не компенсировала это, то есть до сих пор я не стала женщиной в полной степени. Я все равно какой-то свой парень, товарищ. Вот модель отношений с мужчинами я строю по этому типу. В девочке нужно развивать женственность.

Моя бабушка маме говорила: «Танечке нужно вязать бантики, на Танечку нужно надевать платьица, что ты ей все вещи старшего брата передаешь?» Брат из них вырос, переодеваем на Таню. А я была очень счастлива, мне лишь бы носиться в одеждах, в которых удобно в футбол играть, в хоккей, на воротах стоять, то есть я же еще ребенок, я же этого еще ничего не понимаю, а мама тоже одна тянула двоих детей. Материально было не очень-то благополучно. Мама себя теперь в какой-то степени ругает.

Когда за мной ухаживали, ухаживаний довольно-таки много было. Может сильная женщина кому-то и нравится. Даже пять человек мне сделали предложения, трое в один день. Один из них стал моим мужем, причем там была такая борьба за меня, так сказать, а меня ни один не устраивал. Ну ладно, так уж я согласилась, думаю, ладно, попробую с этим. Я все отношения выстраиваю головой.

У меня методика даже есть общения с мужчинами. Если он мне неинтересен, прежде всего, конечно, для общения, или начинает проявлять себя энергично, то я вообще не буду даже связываться и очень быстро прерву такие отношения. А если интересен, то я буду действовать как полководец. Я буду разрабатывать план, я начну ткать паутину и расставлять ловушки. И не было ни одного, который бы не попался в мою сеть. Например, если я хочу, допустим, сходить в кино, то я хочу собеседника – мужчину. С женщинами мне скучно, потому что начинают нудить, какие-то бытовые проблемы обсуждать, всякие тряпки, кольца... А с мужчинами мне интересно, прежде всего интересно интеллектуально. Вообще в мужчине для меня главное ум, чтобы интересно было поговорить с ним о каких-то интересных вещах.

Дмитрий А.

Воспоминания детства меня просто вывели из равновесия: я понял, какая же несправедливость вообще в детстве была. Жуков всегда отслеживает, справедливо или несправедливо с ним поступают.

Расскажу про то, как я Руше набил рожу. Руша – это мой троюродный брат. Мы с мамой приехали в Москву к родственникам. Мне, наверное, лет пять было всего, а анализ этой ситуации я сделал лет в семь-восемь. Там, значит, был этот троюродный брат московский, Руша – Дима Федотов, а Руша не знаю почему. Его мама Рушей называла, мне это так понравилось, потому что его можно унизить вот таким словом – Руша. «Фу, Руша!» Но он был старше меня. А для маленького ребенка-Жукова любое старшее существо – это авторитет, как минимум. Видимо, я ему не очень нравился. Мы гостили у них на даче в Подмосковье. Руша общался с каким-то другом, а друг был еще старше меня, чем Руша. Так как Руша не мог прямую агрессию против меня выказать, он подговаривал своего дружка как-то там поиздеваться надо мной. Очень мне было неприятно. Я понимал внутренне, что я просто не вписываюсь в их комфортный отдых: приехали здесь какие-то из города «Кислого» какого-то. Они меня спрашивают: «Откуда вы приехали?». Я: «Из Горького». Они мне: «Из Кислого? Ха-ха». Меня это так раздражало, из какого Кислого, сейчас как дам в дыню! Но я не могу ему дать, он родственник, а я правильный мальчик. Думаю: из Кислого, ну ладно, из Кислого. Они доводили, доводили, доводили меня вдвоем исподтишка, потом этот друг куда-то уехал, и нам надо было тоже уже уезжать. И вот я в последний день навалял Руше. Я просто все на нем выместил. Я разрешил себе все. Я разбил ему нос. Помню, Рушу увели бабушка с мамой, у него из носа текла кровь, а я был такой гордый, у меня было такое облегчение, что я ему за все свои обиды дал в дыню.

Анализ моего детства показывает, что меня воспитали очень правильно, и это очень сильно мне мешало. Вот эта правильность как раз и привела к тому, что я Руше дал в нос, потому что при агрессии против меня свое негодование я вынужден был скрывать. Я же в гостях, я же правильный, я же должен себя правильно вести. Я зажимал свое недовольство, которое могло бы дать промеж глаз. А если бы я разрешил себе просто быть собой и показать: «Ребята, еще слово и я просто зубы вам выбью все передние!» Тогда к рукопашной не надо было бы вообще приступать. Почему? Потому что я звучал бы по-другому. Ребята бы понимали, что их зубы у меня просто уже на кулаки намотаны. И уже со мной лучше не связываться, лучше бы меня не доводить. А они почему доводили? Потому что я – «кислый», потому что я – тютюня. А тютюня почему я? Потому что я правильный. Они понимали, что я им не дам в зубы.

Мне очень понравилось, что меня не наказали за то, что я Руше дал в нос. Меня просто отвели в другую комнату. Нас развели по разным комнатам, ругать меня просто вообще никто не стал. Сказали просто: «Ну да, разбил Руше нос, ну, ладно…» Но никакой агрессии, никакого слова против не было. Вот это меня порадовало.

В нашей семье надо было быть правильным. Правильно – это значит: мойте руки перед едой обязательно, ложкой об тарелку не звякать, когда ложку с супом в рот кладешь, чтобы она об зубы не стучала, когда размешиваешь чай, чтобы не дзинькало ничего. Мы же из приличной семьи. Вот какие-то неприглядные деревенские могут себе позволить, потому что они невоспитанные, а мы же воспитанные.

А какие мы воспитанные? Я больше скажу. Я вот тут повспоминал и пришел к выводу, что самая классная издевка над Жуковым – это отправить его учиться игре на скрипке. Это было атас. Меня до школы еще, это мне было, значит, шесть лет – отправили учиться игре на скрипке. Я же в правильной семье, профессорской рос. Я должен был соответствовать этой семье, Димочка должен пойти обязательно учиться играть на скрипке. Ни в бокс, ни в самбо, ни топор метать, ни по деревьям лазить, а играть на скрипке, даже не на баяне. Ладно, этот удар судьбы я с достоинством перенес.

Когда я играл «Робин Бобин Барабек», плакали все. Самое интересное, что мы дети маленькие были, мы, естественно, какими-то постановками учились играть на скрипке, и у меня были самые лучшие роли. Вот «В лесу родилась елочка», там зайка пробегал, серый волк, а потом пришел этот самый лесоруб и срубил елочку под самый корешок. Я был этим лесорубом. Дед мне выточил из дерева нормальный топор. Видно было, что я держу реально натуральный топор. Я, как правильный, выхожу, и, играя на скрипке, этим топором срубаю елку. Нормальная роль для Жукова.

Еще мне очень нравилась песня «Робин Бобин Барабек», потому что она была про еду. Меня трогают все песни про еду. А там он как раз скушал сорок человек, и корову, и быка, и седого мясника… Мне нравилось, что вкусно ел этот чувак. Он кайф получал, это пелось хорошо, такое стихотворение забавное. Как чувак хотел оторваться и поесть нормально, а потом и говорит: «У меня живот болит».

Скрипка у меня была особенная. У всех была обычная скрипка, а у меня была красная. Мне досталась красная скрипка. Мне ее выдали бесплатно вот в этом училище. Я проучился год. Когда мы заканчивали обучение, наш преподаватель сказал: «Тебе надо идти в дирижеры». Меня это порадовало, потому что в оркестре я мог слышать каждый инструмент отдельно, то есть слышал не всех полностью, а мог ухом выделить в любой момент любого музыканта вместе с его исполнением, как он играет на общем фоне. В аудитории идет общий гул, но я могу там – шестой ряд, второе место, услышать, что они говорят. Меня порадовало, что мне поступило такое пожелание – стать дирижером. Такое пожелание было только мне, остальные просто были музыкантами. Так что в общем жуковское я не посрамил, даже при такой издевке, как игра на скрипке.

Очень мне не нравилось наказание публичное, я считал это личным унижением, хуже нет. Не должно быть публичных наказаний, несправедливых наказаний. Вообще не надо никаких наказаний. Меня не пороли, я не знаю, что это такое. У нас этого не было принято. А когда мне на улице что-то высказывали, ругали, особенно при всех, не дай Бог, чтобы там еще знакомые были, это было хуже всего. Очень много тому примеров.

Однажды я побоялся съехать с горки в речку. Для родителей речка была мельче, чем по колено, а мне-то была практически с головкой. Мне было страшно, я очень боялся. Я понимал, что это неоправданный риск. Я не хочу рисковать неоправданно, я просто упаду в эту воду и ногами дна не достану. Это им хорошо: они раз – и им по колено всего лишь, а я-то могу и утонуть. Мне вот, прям, не хотелось на эту горку. Но родители меня подталкивали. Я же мальчик, будущий солдат, мне это надо, все могут… Я вспоминаю, кто все эти дети? Эти дети старше меня года на три, на четыре были – лошади Пржевальского семи – восьмилетние катались с этой горки, а мне было лет пять. Взрослые говорят: «Давай, с этой горки съедь! Давай, чего ты боишься, ты что нюня-тютюня?» Какой я нюня-тютюня?! Помню, мне так было обидно, когда мне это выговаривали, что я – трус, что я боюсь вот этого вот. Чего я боюсь? Я боюсь неоправданного риска. Да это еще на весь пляж было высказано, мне очень плохо от этого было.

Родителям надо было попробовать понять, чего же я боюсь. Хотя бы спросить. Выяснить, почему я не хочу туда идти. Но страх был не высоты этой горки, абсолютно. А именно вот глубины. Но так как я был в глазах взрослых будущий солдат, мне казалось, что там даже шансов нет, что меня поймут.

Подобная ситуация была с лошадью, когда мне было лет семь-восемь – сопляк зеленый. Мы с мамой уехали в Карелию зимой. Там сугробов намело кучу, мы с мамой ехали на лыжах, и гуляла лошадь с жеребенком. А нам надо было мимо нее проехать. Мама мне говорит: «Давай вперед!» А я вижу, что лошадь злится, прям сил нету, уши прижала, нацелилась, прямо полное выражение агрессии. Такое я вижу хорошо. И я представил, что если только сейчас на меня бросится эта лошадь, то я своими маленькими ножками не убегу от нее. Вообще не убегу, у меня шансов нет от нее убежать, потому что снег глубокий, лыжи проваливаются, лыжня одна, а побежать по рыхлому снегу на лыжах – это бред. Поэтому надо снять лыжи и побежать, потому что так будет быстрее, а снег глубокий, лошадь все равно догонит, и я все равно огребу. Я вот, прям, наотрез отказывался, а мама: «Нет, иди! Давай вперед! Давай иди! Что ты – трус?» Да что за трус, что за трус? Если бы это было по мне, по моим по силам… Руша был на год меня старше, я же не струсил ему в зубы дать. Дал, ничего, хотя мог бы огрести от старшего-то. Ничего не побоялся, потому что мне было по силам. А вот с лошадью я бы не справился, я бы не убежал.

Я понял, что идет агрессия со стороны матери, агрессия со стороны лошади, и надо принимать меры. Я снял лыжи и побежал в другую сторону от лошади. Я убежал в лес, прошел лесом далеко. Прибежал в дом, и дома, конечно, огреб при маманиных знакомых. Мало того, что она на меня накричала, она меня еще и штанами по роже отходила. Это видели все. Мне было не больно, мне было не страшно – мне жутко было обидно, что меня не поняли ни фига, да еще так оскорбили очень сильно.

Это же реально оскорбление. Оно вот не забывается ни фига. И когда рассказываешь, испытываешь чувство агрессии: «Почему так со мной поступили?» А слабо меня сейчас штанами по роже отходить, когда я сейчас могу сдачи сдать, как минимум увернуться, как максимум этими же штанами по роже отходить еще сам. Сейчас как-то уже никто не сможет со мной этого сделать, сейчас как-то страшновато со мной связываться, а вот тогда почему-то считали, что можно было так со мной поступить. Это вот неправильно.

Родителям надо все-таки понять причину страха у ребенка в той или иной ситуации. Жуков просто так не боится. Я просто так никогда не боялся. Четко всегда оценивал свою силу. Всегда оценивал. Все мне говорили. Когда я первую машину купил, восьмерку, я гонял, на огромной скорости делал повороты на девяносто градусов, на двух колесах практически. Мне все говорили: «Ты когда-нибудь так расшибешься». Я всем говорил: «Я никогда на неоправданный риск не иду». Я всегда контролирую машину. Вот когда я перестаю контролировать машину, я скорость снижаю, я никогда не езжу, как бешеный. Это со стороны кажется, что я там без «башни». Но у меня полностью контроль.

Я в школе дрался, но только тогда, когда я знал, что я сильнее. Я никогда не добивал, никогда не бил в лицо, хотя меня били в лицо в ответ. Я знал, что, если я ударю в лицо, пойдет кровь, буду отвечать. Я всегда бил в грудь. Это очень тяжело – так свалить противника, даже если он слабее тебя, но в достаточно устойчивой для него стойке. Но я это делал, делал осознанно, то есть я специально брал для себя сложный путь.

Надо в ребенке развивать уверенность в себе. Я был слизняковой тютюней очень долго. Но в первом классе я пошел в конную школу. Была внутренняя неуверенность, но достаточно быстро, буквально на занятии третьем, один спортсмен, здоровый такой, лет восемнадцати, подвел ко мне коня и говорит: «На вот, пошагай его!» Спортивный конь – это совсем другой конь, по сравнению с учебными. У него и норов, у него есть сила. Мне нужно было подойти к этому зверю дикому, взять его за повод и шагать после занятия, чтобы он остыл. А он чувствует, что тютюня-то подошел, ему бы вырваться да побегать. И вот тут во мне включается ответственность неимоверная. Я понимаю, что, если я сейчас его отпущу, я никогда его больше не поймаю. Это будет стыдно, во-первых, что я не справился, во-вторых, это неправильно. Я здесь хозяин положения, как бы он ни вырывался, а он пытался вставать на задние ноги. Мне восемь лет, и рядом со мной конина встает на задние ноги, он раза в четыре меня выше. Я все равно удержал его, удержал и дал понять, что я здесь хозяин положения, хотя мне страшно было жутко. И вот эти пять минут шагания, это была каторга, целые года, эпохи проходили по времени для меня. Я держал коня изо всех сил, не дай Бог отпустить его. И тогда я понял, что могу все это вынести.

И первое, что я сделал после этого, я не допустил издевательства над собой в школе. До этого я был тютюня, это значит, я был мальчик для битья. На следующий день, после случая с лошадью, я избил самого сильного мальчика в школе. Я его отделал, я просто разрешил себе. Я всегда мог это сделать, но был психологический момент неуверенности в себе. Я его уложил, избил хорошо, прям очень хорошо. Все! И мир поменялся для меня. Я понял, что теперь пусть меня не уважают за ум, но, по крайней мере, я не подвергаюсь каким-то унижениям среди своих сверстников. Они понимают, что теперь уже со мной придется считаться, и мало того, теперь придется считаться с моим мнением, а это дорогого стоит.

Самое страшное, помимо публичного унижения, это еще чувствовать себя глупым. Я из-за этого не любил учиться. Боялся выглядеть глупым. Я не глупый, мне очень хорошо все давалось. Школу я ненавидел. Начальные классы: называют мою фамилию – два, и все: «Ха-ха-ха». Все, кто «ха-ха», две трети класса тоже два получили, они тоже такие же глупые, как и я, но назвали меня. Неужели нельзя было как-то публично не объявлять? Я и так знаю, что у меня два, я тетрадку получил и вижу эту оценку. Зачем меня перед всем классом унизили и выставили глупым? Хотя две трети тоже такие же глупые и такие же бестолковые.

Двойки были, потому что не было мотивации, а когда нет мотивации – хуже нет. Если я не понимаю, для чего это, и есть возможность этого не делать, я лучше этого делать не буду. Если это надо сделать, то получаю три – два, три – два, хоть как-то надо сдать, потому что я не понимаю, для чего это надо учить. Мне нужна обязательно польза. Я до сих пор не понимаю, для чего мне преподавали высшую математику: производные, дифференциалы, синусы, косинусы. Мне что, от этого жить легче стало? Нет. Я не понимал, для чего это нужно, вообще не понимал. И я еле-еле это сдавал. Это даже в башку не лезло, а там огромные формулы. И все эти формулы запомнить для меня без мотивации – это каторга. Я никогда этого не мог сделать. Хуже того, когда я узнал, что какой-то из великих математиков все это давно просчитал, на каждое уравнение есть свое решение, есть огромный справочник, в котором больше двух сот пятидесяти тысяч этих уравнений, практически собраны все... Это меня вообще выбило из колеи. Зачем учить, если это все посчитано и есть справочник? И нормальные люди, если они технари, то используют эти расчеты и пользуются этим справочником. Это я узнал позже.

Своей волей я пошел в радиотехникум, там я учился на четыре и пять. Мне было интересно. Я от каждого предмета понимал четкую пользу. Мне нравилось там учиться, мне нравилась та ответственность, которая упала на меня. В первом семестре у нас вылетело десять процентов. И я понимал, что если я сейчас не сдаю первый семестр, то я вылетаю, а если я вылетаю, то у меня среднего образования не будет, я никто, и зовут меня никак. Ответственность огромная. Это восьмой класс, пятнадцать лет. И я четко осознавал, что, если я буду учиться через фиг знает как, я просто вылетаю, и вылетает в трубу моя жизнь, моя судьба, все будущее. Я знал, что мне обязательно надо все сдать. Вот такая, прям, серьезная ответственность… Этому ребенку ответственность нужна обязательно.

Я всегда полностью отдавал себе отчет во всех своих действиях, даже когда не любил кошек в детстве. Бывает, мальчишки мучают кошек, у меня тоже был такой период плохой, мне стыдно за него. Я четко понимал, что, причиняя вред кошке, я причиню какой-то вред себе, я чувствовал интуитивно, что этого делать не надо.

Вот по поводу агрессии. Многие говорят, что Жуковы агрессивны. Да ни фига! Какого-то там желания просто так вот напасть на кого-то, отмочить – нету. Есть четкое понимание, что даже если я сильный, я не буду лезть первым никогда. Я никогда первым не лез. Но если я лез, то я уже лез окончательно. Если меня просто толкнули, вторглись в мое пространство, то я толкну так, что обидчик полетит до следующей стенки и башкой об эту стенку ударится. Мой ответ неадекватен, по силе он больше нападения.

Ребенок должен быть в детстве ребенком. Вот мне ребенком не всегда позволяли быть. Я всегда должен был вести себя правильно. Я и был этим правильным, потому что у меня была личная ответственность. А если бы мне разрешили быть собой… Разрешили подраться... Если бы я раньше понял, что могу ударить… Жукову надо научиться драться. Родителям не надо ребенка пугать словами: «Что ты делаешь, ты ударил человека…! Да ты знаешь, ты кто?» Да еще мамаша та придет, да еще наорет. Если Жуков дал кому-то, и папаша обиженного, естественно, придет разбираться, но пусть разбирается не с маленьким Жуковым, а с родителями Жукова. Они поэмоционируют, и если я это увижу, меня потом совесть замучит. И я уже не буду знать, что мне делать с тем, кого я обидел. Я вот ударил, я вроде молодец для себя, но если я знаю, что пришла его мамаша, а я ему губу разбил, я потом сам себя загноблю. Мне надо, чтобы мои родители потом мне сказали: «Диман, ты это сделал, но ты адекватно ли это сделал? Попробуй разобрать эту ситуацию, ты адекватен был? Ты первый напал? Ты сдачи сдал? А ты мог послабей, губу-то не разбивать?» Вот какую-то такую беседу надо провести, без эмоций, без агрессии.

Моя личная ответственность мне помогала в таких ситуациях. Я уверен, что у каждого Жукова точно такая же ответственность. Нужно просто ему все объяснять без эмоций, без угроз, без давления, тем более без давления. Никакого давления. Если давят, даже если слышится только приказ в голосе – огромное желание физической расправы возникает. Прямо реально, даже на родителей. Но внутри стоит запрет – родителей бить нельзя. Чего я с ними сделаю? Я сопля зеленая, а они родители, они взрослые. Это не по моей силе дать им, но желание огромное. А я не могу. Не могу и нельзя. Все, и стопор. И вот этот огромный эмоциональный позыв дать сдачи, и не могу, нельзя. Это, прям, комплекс такой может вырасти – будь здоров! Потом, когда у меня сорвет планку, я дам так, что мало не покажется.

Я вот думал, как можно управлять ребенком без давления. Считаю, что было бы неплохо попробовать через игры. «Так, будешь сегодня капитаном. Выучишь уроки, поплывем в Персидский залив. Персидский залив на кухне будет. Там будем нападать на пещеру дракона…» Ребенок моментально сделает уроки. Воображение в этот момент играет очень сильно. У меня были свои миры, я там мог долго ходить. Это была целая жизнь. Если на меня давили, заставляли что-то делать, то я сразу – не могу. Естественно, я затыкался, сопли свои на свой кулак наматывал. Чтобы выйти из этого состояния дурацкого, я уходил мечтами в какой-то свой мир, где я мог драконов погонять, на корабле на древнем поплавать, на танке погонять, пострелять. Воображение очень разнообразное. Поэтому, задав момент необычной игры в жизни ребенка, вы сделаете его более послушным. «Сегодня у нас испанский день. Говорим на испанском, едим испанскую еду, ходим по-испански, смотрим испанские фильмы. Все. Шикарно. Дон Педро быстренько уроки сделал, и играем. Пока я делаю спагетти – ты делаешь русский, а потом переходим на испанский».

Еще можно что-то делать с мотивацией, объясняя, зачем надо делать какое-то дело. Мне нужно четко понимать конкретную пользу. Например. Зачем изучать русский язык? Ну, прежде всего для того, что мы все разговариваем на русском. Если вспомнить правила русского языка, каким языком они написаны – помереть и не встать. Правила порой надо шесть раз прочитать, чтобы понять очередность слов, а потом еще шесть раз прочитать, чтобы понять смысл. А ребенок, там, пятый – шестой класс, ему трудно в этом разобраться. Я прочитал, я не могу разобраться, много непонятных слов: аллегория и т.д. Сначала объясните их смысл, а потом ставьте их в примеры. Ребенку нужно все объяснять проще.

В тридцать пять лет мне объяснили, чем глагольные прилагательные от деепричастий отличаются. Объяснили обычными словами, а не вот этими учебниковыми дурацкими предложениями. Объяснили простым, понятным русским языком. Я все понял.

Поговорим про Жуковский натурализм. Это просто протест. Мне очень нравились и нравятся аля-матные стишки. Там вроде идет стихотворение, а матерных слов не произносится, но по рифме они все предполагаются, и понимается, о чем речь. Это тот самый протест. Почему нельзя читать эти стихи? Меня не за что наказывать, я ничего не сказал, я не произнес ни одного матерного слова. То, что вы подумали – это на вашей совести, а я просто прочитал стихи. Но я-то знаю, для чего я это делаю. Я дразнил так вот окружающих. Вам нельзя, а мне можно. Запреты – это не для меня. Что значит нельзя? А почему нельзя? «Обязательно носить сменную обувь в школу!» Да пошли вы со своей сменной обувью. Эту дебильную котомку со сменной обувью я всегда забывал в школе, или я в сменке уходил, ботинки забывал. Это же корапец. Зачем эти условности, кому они нужны? Кто тут выиграет? У Жукова всегда протест против установленных правил. А кто эти правила устанавливает? А он вообще авторитет? Кто правила писал? Кто он такой?

Родителям надо знать, что такие дети могут ругаться матом. Это дает им свободу, ощущение полной своей свободы. У вас вот такие правила, вы живете забитые этими правилами, а мне плевать на них. Как хочу, так и скажу, и мне все по барабану, как ко мне после этого будут относиться. Это протест против четко выстроенных правил. Правило – это бред. В каждом правиле есть исключения. Я – как раз это исключение. Я за исключения.

Часто такие дети используют слова типа «жопа». Так проще. Если говорить «попа», то оно какое-то правильное. Говорить правильными словами как-то мне неудобно. «Жопа» – это как-то по-свойски, это понятно, это просто, это без правил, это доходчиво. Я должен быть правильным, чтобы произносить слово «попа». Я не буду правильным. Нарушая правила, я ощущаю себя свободным.

Когда я немножечко начал понимать что к чему, класс пятый – шестой, я думал: «Если милиционер – правильный всегда, то почему гаишники взятки берут? То есть он пользуется тем, что я-то должен быть правильным. Будь тогда и ты сам правильным! А если мы все неправильные, то уж давайте, ребята, быть по-честному».

«Вы должны построиться по росту». С какого перепугу мы должны построиться по росту? Мне вот неприятно с кем-то рядом стоять, а с кем-то приятно. А почему мы в линию должны построиться? Я вот посидеть хочу. Ну почему эти вот моменты, которые никто не может объяснить. И самый простой ответ: «Так заведено, так правильно, так нужно». Кому нужно? Мне не нужно. «Вы должны!» Я никому не должен. И вот это «я никому не должен» и есть протест – матерные частушки; скажу, как хочу.

Меня всегда бесили пафосные слова. Да пошли вы в жопу так разговаривать! Вы сами-то понимаете, что вы сказали? Если у меня есть уважение, серьезное уважение, я никогда не скажу плохого слова, никогда не скажу что-то против этого человека, перечить не буду, если я человека уважаю. Мне не надо громких слов, обычно так говорят лживо. И меня это всегда возмущало. Если хочется передать уважение, восхищение, это можно сделать проще, более приземлено. Если я люблю – я люблю, я не буду говорить пафосные слова об этом. Я что, дебил какой-то? Нет.

Говорить правильными словами – это вне моего пространства. Вне моего пространства – говорить пафосно: «Здравствуйте, дети! Я ваша тетя Мотя!», в моем пространстве: «Привет! Я тетя Мотя! Из Африки приехала». Это проще. Тетя Мотя привет сказала, значит, она своя, значит, она в моем пространстве.

Расскажу опять о внутренней ответственности. У такого ребенка есть какое-то глубинное понимание: хорошо – плохо, нужно – не нужно, правильно – неправильно. Вот эти вещи непоколебимы. Если что-то вписывается в правило правильности для меня, значит, оно так и будет.

Я учился у своих родных, как у них это было заведено в семье: полотенце мы вот сюда вешаем. Я понимаю, что можно полотенце и не повесить, но это будет неудобно. Это лично мне принесет неудобство. А чего его туда вешать? Но если я согласился, что, пожалуй, вот это оптимальный вариант, именно здесь мы будем вешать полотенце, сюда ставить кастрюли, это не мешает ни проходу, ни общему виду, и достать можно быстро, и положить есть куда. Вот с этим я согласен, это правильно. Но если какой-то предмет или вещь лежит не там (я так считаю), почему они не там лежат? Я это замечу. Это неправильно.

Вот закрывают дверь. Почему двери должны быть закрытыми? Мне простор надо, я обязательно открою все двери. И полузакрытую дверь я тоже замечу – это не вписывается в мое «правильно». Очень важно, какое «правильно – неправильно» заложат родители в ребенка.

Высокомерие родителей, учителей, одноклассников меня тоже всегда напрягало. Я очень четко ловлю настроение. Иногда кто-нибудь приходит, совсем тебя не знает, но у него настроение против тебя, хотя он тебя совсем не знает, не видел ни разу. Можно улыбаться мне, но я же увижу, фальшиво мне улыбаются или нет. Четко это пойму. В школе меня возмущало это до глубины души. Даже еще не спросили, как меня зовут, кто я такой, но мне уже заведомо навесили бирку, и я уже должен быть вот таким, по их мнению. Меня это всегда возмущало, я это вообще ненавидел. Был протест вообще против литературы, я мог совсем забросить литературу, в принципе. Я чувствовал от учительницы надменное, неуважительное отношение. Это было все. Все, до свидания.

Если учитель ко мне был с расположением, что было редко, то у меня всегда пятерки были по таким предметам. Я обязательно старался, когда интерес ко мне проявляли преподаватели. Если один раз мне давали авансом, что я молодец, то я этот аванс отрабатывал по полной.

У нас в техникуме было конструирование. Я один сдал его на пятерку, меня однажды похвалили авансом, сказали, что у меня талант, что я очень неординарно вижу, как можно что-то сконструировать. Все. Да я за эту похвалу… Я стал лучшим. Я реально был лучшим. Мне же это нравилось. Ко мне проявили интерес – я проявил интерес. Я понял, что тут мне можно себя проявить, и я себя проявил. Меня похвалили за то, что я увидел неординарный подход. Нам дали очень простое задание, и я нашел оригинальное решение – сконструировал необычную панель управления, такого раньше не было. Я нарушил устоявшиеся правила. Я не пошел стандартным путем. У меня был некоторый протест – почему я должен делать, как написано, как всегда раньше делали? Меня похвалили, я понял, что тут преподаватель незатюканый человек, который меня будет учить слева направо, белым по черному и т.д. Где есть момент для творчества, возможно изменение каких-то устоев, а уж в этом мне равных нет. У меня всегда много идей, если бы их поощряли… Жуковы гениями могут быть. Стоит только чуть-чуть похвалить их – и все!

В пединституте я учился на физмате. Мне физика давалась легко, учиться было неинтересно, я все там знал. Быстрее бы закончилась учеба, я получил бы эти корочки и пошел бы по жизни дальше. И вдруг поступает предложение. Есть колледж с физико-астрономическим уклоном, который предложил нам поиграть с ними в КВН. И тут мои однокурсники решили, что лучше меня для такой команды никого нет. Это был бальзам на мою душу. И мы с таким триумфом выиграли КВН, что о нем говорили на факультете еще года два. Вот это было событие. Это событие сделал я. Мне дали развернуться. Все шутки, неординарные выражения, идеи – нужно было все, чтобы разбавить чисто технические задания. Считаю, что на мне и выехали. Я получил огромное удовольствие.

Развивать в ребенке надо все: я ходил и на плавание, и занимался лыжами. Мне очень не нравилось бегать на длинные дистанции, но на коротких мне равных не было. А по мышлению мне очень нравились разные задания в журналах. В «Мурзилке» нужно было найти десять отличий в двух картинках. Я ждал с нетерпением каждый журнал. В журнале «Наука и жизнь» было много интересного. Разные логические головоломки. Там давались еще более интересные моменты, например, из плоского увидеть объемное. Это вообще башню срывало. Это меняло полностью мое мировоззрение. Слава Богу, дома выписывали журнал «Наука и жизнь». Я его очень любил.

Помимо всего этого мне очень нравилось волшебство, сказка в любом действии. Любое действие должно быть наполнено каким-то смыслом. Если нет обычного смысла, значит должен быть сказочный смысл. Что это такое? Мне нравится на банальном месте найти какое-то удивление. Вот совсем недавно, например, в магазине стоит рекламный плакат кофе. Какая-то замученная девочка стоит с чашечкой кофе, написано: «Ваш любимый кофе». У нее выражение лица, как мне показалось, ужасное, прямо вот ужасное. С таким лицом кофе не пьют. Мне тут же пришла в голову идея рассказать жене сказку про эту девочку. Я специально отвернул плакат, чтобы жена не видела, и говорю: «Представляешь себе, жила была девочка, и ее в плен взяли фашисты. В гестапо она провела несколько месяцев, ее пытали, мучили, били. Потом она необычным способом попала в совершенно другое время. И какое ты думаешь время? Время инквизиции. А так как она только что из гестапо, то не походила на всех людей, которые были в то время. И она тут же попалась как ведьма. И там ее мучили, избивали, на дыбе растягивали, различные пытки применяли. И снова она прыгнула во время. И попала в плен к нашим пиарщикам. И они сказали: «Мы сделаем всего одну твою фотографию». И они сделали вот эту фотографию». Я поворачиваю плакат, показываю жене. Ее удивление – это было то дорогое, ради чего это все придумывалось. Мне нравится удивлять. В чем-то замороченном увидеть какую-то необычность. Все необычное, все, что не может быть, мне очень нравится. Я считаю, что все может быть. И даже лучше, чтобы это было, потому что это делает ярче нашу жизнь. Нет этой серости и гнили.

Мне нравится романтика, романтические чувства. Любовь – это мое самое тонкое, самое неприкосновенное место, которое нельзя трогать ничьими крысиными лапками, ничьими! Если есть хотя бы малейшая вероятность, что кто-то узнает, или кто-то выскажет что-то, или подумает, этого нельзя допустить, так как это самое святое, это то, что никому никогда нельзя трогать. Это вот сказка особая, особенная сказка. К ней допускать никого нельзя. Вот это ни за что. Но она всегда есть. Она есть в каждом возрасте.

Есть реальные чувства, настолько сильные, сказочные… Я могу из своей жизни рассказать историю, она очень интересная. Это был 1987 год, лето. Я от радиокружка на халяву уезжаю в пионерский лагерь. Я в пионерских лагерях с 81-го года. Уезжаю руководителем радиокружка. Попал в первый отряд, самый старший. Так как я девочек-то не больно рассматриваю, как-то этим всем надо заниматься или не заниматься вообще. Проще не заниматься вообще. Париться о чем-то там, думать… У меня есть радиокружок. Рядом с нашим корпусом был корпус второго отряда. Там была девочка необыкновенная, которая мне сразу понравилась. А вот как к ней подойти, как с ней заговорить, как с ней задружиться… Вот это вообще я не представлял как. Мне было четырнадцать лет. Ну кто я такой? Руководитель радиокружка. Здрасьте… Я не умею с девочками разговаривать. Она же была необычная, если я с ней заговорю, я же испорчу всю сказку. Я представлял себе, что она скажет: «Да ты кто такой, да ты рот закрой, иди отсюда». Нафига мне портить мою сказку. Я лучше не узнаю, что могло быть лучше, лишь бы хуже не было. Я с ней не разговаривал. Она меня тоже заметила. Мы из окон корпусов смотрели друг на друга. Когда я играл в бадминтон, она выходила смотреть – когда она играла, я выходил смотреть. Но мы не общались. Практически весь лагерь знал об этом. Это было что-то невероятное. Видимо, настолько там этими вибрациями волшебными своими заразили весь лагерь, что весь лагерь знал, что у Димана есть подружка, и она вот в том корпусе, и у них необычные отношения. И вот последний вечер, последняя дискотека, и я решаюсь ее все-таки пригласить на танец. У меня ноги свинцовые были, тяжело было подойти. Я еле-еле пересилил себя. И мы молча протанцевали один танец. Просто молча. Даже не смотрели друг на друга. И все. Но зато какая история осталась, сколько народу знает о ней, сколько завидовали, и вот это подпитывало сказку. И такая сказка у Жукова есть в каждом возрастном периоде. Любовь у Жукова должна быть обязательно.

Если родители лезут в твою сказку, интересуются отношениями, это хуже нет. Это то сокровенное, к чему я никогда не допущу. Никто не сунет сюда свой нос. Если про мои отношения родители спросят, я отвечу: «Какое твое дело: нравится тебе, не нравится – это мое». Это настолько табу… Туда нельзя входить вообще никому, нельзя трогать своими ручками ни в коем случае.

Серьезная проблема: «А как вообще с девочками общаться? А как управляться с физиологией, собственной физиологией? Что с ней делать?» Читать об этом стыдно, да и, собственно, откуда? Один момент могу рассказать. Неожиданно, среди журналов я нахожу журнал. Не помню, как он назывался, или «Медицина», или «Медработник», не знаю. В общем, медицинский журнал. И он был посвящен полностью, весь журнал, сексу, мужской физиологии, женской физиологии, психологическим проблемам в разных ситуациях. Я его читал очень долго. Несколько лет это была моя настольная книга. Я ее заныкал, спрятал. И вот, пожалуй, так вот можно. Так меня никто не достает: «А вот как у тебя?» Не надо мне ничего говорить, я сам разберусь. Я технически должен быть подкован, информация должна быть. Как ребенку подать эту информацию, не знаю. Может быть, мне подкинули этот журнал. Но я допускаю, что я нашел его случайно, и это меня успокаивает. Я хочу, чтобы не лезли в мою жизнь, но, тем не менее, я эту информацию нашел дома.

Отношения между мужчиной и женщиной – уважение, доброжелательность – должны быть подсмотрены ребенком у своих родителей, как они ведут себя. Родители - пример для подражания.

У нас было принято ужинать всем вместе. А по выходным обязательно завтрак, обед, ужин всем вместе. Это у меня осталось. Это пример для подражания. Мы всей семьей собирались за одним столом. Это круто. Это хорошо. Это у меня было в разделе правильно. Если бы я видел реальные, правильные, хорошие романтические отношения родителей, я бы их однозначно перенял, и даже ничего не надо было бы объяснять. Я бы увидел: мужик женщину уважает, любит. Хорошо, если бы это ребенок видел на положительном примере.

Такой ребенок внутренне доброжелательный. Я был маленький, и мне очень нравилось со всеми здороваться. Я выходил во двор и каждому «здрасьте» говорил. Я какой-то кайф получал от этого, чувствуя, как получаю ответное внимание. Мне нетяжело было перевести бабушку через дорогу. Идем с друзьями, и я вижу, что мечется там какая-нибудь старушка. Кто-то и не увидит, но я же не могу не увидеть, я-то увидел. И сразу порыв: «А ну-ка все остановились, сейчас бабуля перейдет – поедете дальше».

Я даже помню, что однажды отчитал водителя трамвая. Мы ехали в трамвае, и бежала за трамваем бабушка, а вагоновожатый закрыла перед ней двери, и только потом увидела ее. Бабушка еле-еле влезла. Я подошел и начал на весь трамвай орать прямо в кабину водителю, что она ничего не видит, могла бы уважение иметь.

Родители должны приветствовать добрые поступки ребенка. Важен пример родителей, и это не должно быть формально. Вот мои родные, когда они здоровались, они как-то искренне здоровались. Вот любая фальшь, она четко подчеркивается, я ее слышу.

Ребенку нужен свой угол или своя территория. Однозначно. У меня такое место было, это был мой «сарай». Туда могли войти, но я сделал себе тайник. Я притащил штуку, типа сейфовой двери, и сделал себе ложный сейф. Я закрыл этот сейф этой дверью. И если все думали, что секреты были за дверью, а на самом деле секреты все были в двери. Дверь была с двойным дном, и об этом никто не догадывался. Вот таких вещей мне было достаточно. Если у меня были секреты, я хранил их там. Лучше Жукова никто ничего не спрячет. Попробуйте, вот у вас есть голая комната и одна табуретка, и вам надо ножик спрятать. Где вы спрячете нож? Нужно воткнуть лезвие в низ табуретки. Кто догадается, что он там? Никто.

Прятался я лучше всех. Если был кто-то сильнее и проворнее меня, я всегда наблюдал за этим человеком и делал это в конечном итоге лучше его. Когда мы играли в прятки, всем надоедало меня искать. Я читал книги про ниндзей, об искусстве быть невидимым. Они на самом деле невидимыми не были, но умели так слиться с ландшафтом, что были невидимыми. Я делал то же самое. Если, например, вечереет где-то, садится солнце, оно бьет прямо в глаз, неудобно смотреть против солнца, ничего не видно. Значит там и надо прятаться. Казалось бы, открытое место, а ничего не видно.

Жукову необходимо, чтобы родители искренне интересовались его увлечениями. Мной надо было заниматься. Если я рисовал дерево, то научить меня, например, листья рисовать и т.д.

Я придумывал очень необычные вещи, такие вещи редко приходят в голову. Надо это поощрить, этому удивиться, подогреть воображение ребенка. Можно, например, сказать: «А ты знаешь, что Ломоносов думал так же, как ты?» Вот это круть! Я уже завелся. Это вызов.

Если близкий человек не поддерживает Жукова в его начинаниях, это полная трагедия. Я неинтересен. Мои представления неинтересны. Главное не прокомментировать это отрицательно. Отрицательный ответ мне не нужен. Мне нужен рождественский ответ. Мне нужно, чтобы взрослые удивились и приняли мое начинание. Вот если удивились: «Слушай-ка, а в этом есть что-то. Попробуй-ка покачать эту тему дальше». Ты, допустим, знаешь сам, что эта тема утопическая, но когда тебе говорят: «Ты дурак, это не то, это не так. Иди, думай дальше!», я вообще думать не буду больше на эту тему. А если скажут: «О, слушай-ка, да, классно. Давай-ка, давай-ка, поразвивай-ка эту тему». Я поразвиваю, я сам догадаюсь, где ошибся.

Нельзя Жукову говорить: «Нет, это не пройдет, тут столько опасностей». Да, если бы я не знал, что там опасности… Я прекрасно оцениваю степень риска. На неоправданные риски я никогда не пойду. Я в своей жизни переживаю за любую боль. Драки драками, но я не люблю боль. Я, например, зубы боюсь лечить. Поэтому любой риск я оцениваю. Если я его нахожу приемлемым, значит, я уже о нем подумал. Вы только подумаете, что что-то там опасно может быть, а я уже десять раз об этом подумал и понял, что это мне не больно будет. А раз это не больно, значит, мы через это перейдем. Вот это очень важный момент, потому что всякие тетки любят драматизировать: «Ой, да вот там, там бандиты, там башку отрежут… Накудахчут...» Я и так знаю, что бандиты, и что башку отрезают. Уж раз я это знаю, значит, я предпринял какие-то меры безопасности, я же не полный идиот. Неоправданного риска у меня никогда нет. Никогда.

У меня не было ни разу желания на спор: «Айдо-хо!» Я сначала оценю свои возможности: «Айдо-хо или нет». Если я чувствую, что я это сделать могу, пусть это будет одна из крайностей этих возможностей, но я понимаю, что у меня еще зазор останется. Я только в этом случае пойду. Я поворачивал на большой скорости, практически на двух колесах на автомобиле. Все, кто это видел, думали: «Все, перевернулся!» Но я-то контролировал ситуацию. Я люблю такие эффекты. Да, я люблю показать, что то, что вы, слабаки, не можете, я могу.

Я хорошо чувствую расположение собственного тела: как я сижу, могу ли я пораниться. Если будет удар, чувствую, куда надо уйти от удара, вправо или влево. Вот эти моменты до удара – доли секунды, но оказывается, я продумываю за них очень много.

Чтобы было понятно, как у меня мозг работает в критической ситуации, я могу рассказать пример – падение с лошади. Было соревнование, я плохо подготовился и упал с лошади. Падая, я летел с высоты метр двадцать. Я лечу и понимаю, что повода у меня в руках нет, лошадь я не держу и вижу, что мимо меня пролетает этот повод. Мысль: «Схватить!» Потому что если я упаду и в руках не будет повода, лошадь будет неуправляема, и я буду бегать за ней. Я хватаю повод, поворачиваюсь к зрителям, вижу зрителей. Кто-то удивлен, кто-то испуган, там Анечка была. Аня смотрит, и мне стыдно. Она смотрит на мой позор, как я падаю с лошади. Еще я вспомнил, что лучше упасть перед передними ногами лошади. В этом случае лошадь никогда не наступит на всадника, она остановится. Вот только после этих мыслей я упал. Вот так оперативно у меня мозг работает. Я все эти ощущения, которые испытывал в тот момент, четко помню, я даже положение тела помню.

Если говорить о том, что отдавать ли ребенка-Жукова в военное училище – прежде следует подумать. По-военному – это определенный устав, четкие правила, действия, которые меня раздражают. Если я не управляю ситуацией, значит, я подчиняюсь правилам. Я могу избежать правил в армии, только будучи командиром, но чтобы стать командиром, надо пройти вот эти все уставные дела. Меня это напрягает. Я боюсь, что вот эти уставные дела просто испоганят мой мозг. Они мне своими правилами просто зашьют всю мою неординарность. «Как надену портупею, так тупею и тупею». Поэтому перспектива с армией меня немножко пугает, именно из-за этого четко выстроенного устава.

В критических ситуациях мое внимание очень сильно обостряется, мне кажется, что я вижу все и сразу. Мне кажется, что я даже ощущаю тактильно все. Когда я что-то вижу, у меня сразу включаются ощущения. Вижу чашку – знаю, какая она на ощупь. Если есть предметы оранжево-красного цвета или что-то необычное, что вообще не вписывается в эту рамку – это привлечет мое внимание, мне обязательно надо будет потрогать это. Если что-то новенькое – тоже надо обязательно потрогать.

Многие думают, например, что на столе, на общем фоне, ничего не заметить. Я все замечу. Мне поэтому не нравится, если приходишь в какое-нибудь кафе, там подают отличные блюда, но маленький скол на тарелке есть. Казалось бы, ерунда, но я это замечу. Официант пришел, а на рукаве маленький волосок. Откуда он на рукаве? Если он на рукаве, значит, он в еде может быть. Абсолютно все до мелочей, до тонкостей вижу.

Когда я выбираю продукты, я как бы их пробую через упаковку. Я могу попробовать напиток, не открывая бутылки.

Если у меня родители друзья, значит они у меня не в авторитете. Если я их уважаю, значит это авторитет. Если это авторитет, я буду ему подражать, копировать, изучать положительные моменты. Я смирюсь со всеми его недостатками, если это будет уважаемый мной человек. Он будет мной уважаем за проявление ко мне искреннего интереса, за принятие моего увлечения, за поощрения меня в каком-то начинании. Если я что-то сделал и для меня это важно, а меня еще и похвалили в этот момент – все, это хорошо. А если мне еще совет нужный дали, значит, человек разбирается в этой теме. Он проявил ко мне интерес, он знает больше меня в этой теме – он для меня авторитет.

Стоит только авторитету меня унизить, он может потерять свой авторитет. Как же так, это предательство! Я поверил человеку, я его в кумиры, в авторитеты ставил, а он позволил себе так опаскудиться. Все, он никто, и в следующий раз вера-то, не знай, будет ли ему. Второй шанс, возможно, я и не дам ему никогда. Это серьезная штука. Это прям вот трагедия.

Если человек для меня авторитет и чуть-чуть давит, это не страшно, если он не унижает. Унизил – это значит отругал, особенно публично, не за дело. Если я неправ, меня можно отругать. Я сам знаю, что я неправ, я готов к замечанию. Но если я вины не чувствую, а вы меня отругали – вы можете получить обратку очень серьезную. Первое желание дать в глаз – как ответ. Но как родителям дашь в глаз? Никак. И начинается тогда с моей стороны: не хочу, не могу, нельзя. Начнется противостояние. Давить можно, унижать нельзя. Если я виноват, но вины не чувствую, вы мне объясните популярно, в чем дело. Не надо говорить: «Ты, говнюк…» Не надо оскорблять. Надо объяснять все просто, четко, нормальным языком. Нужно просто расставить все приоритеты, а я сам сделаю выводы, я сам себя этим накажу. Я пойму, что я неправ. А это минус на мою самоответственность.

Жуковы о себе

Ольга А.

По жизни мне достались сильные пробивные способности. Это когда есть внутреннее состояние – ты хозяйка своей жизни, своей территории и ситуации, в которой находишься. И на внутреннее состояние «хозяйка» выстраивается структура мышления – «хозяйка».

Есть люди, которые просто «плывут» по жизни. Вот плывет и плывет… Есть, которые «текут»… Есть, которые «идут» в определенном направлении, конкретно я — действую, я пройду!

Однажды мы с подругой стояли на автобусной остановке. Там было людей на полтора автобуса. Получается так, что подходит автобус, и мы стоим последними, а между нами и автобусом стоит эта толпа. Автобус открывает двери. Перед нами оказывается средняя дверь. Мы с подругой начинаем двигаться в эту дверь. Перед нами пустой проход, мы проходим насквозь эту толпу. Это может выглядеть как сказка. У нас впереди был коридор. Мы первыми входим в эту среднюю дверь, занимаем места, а за нами заходит толпа, и часть толпы остается на остановке. Вот такие у меня способности: проходить через толпу, через «стены», преодолевать препятствия.

Мне надо, чтобы мне подчинялись. Я понимаю, что в семье я самая умная: «Уж извините, подчиняйтесь!» Командовать собой я не дам. Я могу не командовать, я могу договариваться. На работе народ делает то, что я сочту нужным. Два года назад была у меня одна девушка, которая пыталась качать права. Она просто вылетела, и все.

Я везде рискую. По большому счету, я везде рискую. Состояние при этом – «идешь по лезвию бритвы», такое состояние стандартное по жизни, без него скучно. В таком состоянии комфортно. Мне очень дискомфортно, когда начинается плывучее состояние: жизнь медленно протекает, я вязну, мне плохо.

Я всегда чувствую себя уверенно на дороге. А насчет быстро, когда чуть не попадешь под встречный «КАМАЗ», после этого начнешь ездить нормально. Однажды я спешила, ехала по скользкой дороге, поставила другую резину, а привычка была на старой резине. Пошла на двойной обгон. Впереди было два грузовика, которые мне мешали, и был еще спуск. И вот в этой ситуации я увидела, что навстречу мне из-под уклона идет «КАМАЗ». И когда я начала притормаживать, меня понесло юзом. Благо второй грузовик, который шел передо мной, притормозил, я из юза вырулила и вписалась между ними двоими. Меня не прихватило, я выдохнула и все. Прихватило соседку. Три грузовика вокруг, и ты на десятой модели Жигулей вылетаешь в лобовую. После этого я поняла, что из-за пяти минут нет смысла рисковать жизнью.

Когда в тонусе, когда ты знаешь, что сейчас вот так, так и так будешь делать, когда все запланировано – вот это движение, вот это жизнь! А трамвай приходит через полчаса после того, как ты пришел на остановку, и ты готов уже кого-нибудь пришибить! Оно попалось, это препятствие на пути, я его проработала, пошла дальше. Получается так, что ты идешь в своем направлении, и тебе что-то в работу вклинивается, то, что ты должна преодолеть: там пятнадцать минут, здесь десять… Через препятствия перешагнул и дальше пошел. Мой самый любимый вид спорта по жизни – бег с барьерами.

По преодолению препятствий схема такая – стенка, начинаешь стенку долбить на силовой, но понимаешь, что стенку можно обойти: можно посмотреть вокруг, расширить диапазон и найти такой вариант, в котором ты эту стенку можешь обойти. Я понимаю, что кроме состояния «пробью», есть состояние гибкости, и ты берешь и обходишь препятствия.

Я приехала в Москву – мне нужно было сделать папе паспорт. Паспорт там делается в течение месяца, полутора. А мне его нужно вечером. Мне его делают в течение трех часов. Мне надо это дело сделать – и я сделаю! Договорюсь с человеком, на каких бы то ни было приемлемых условиях, чтобы вот эту невозможную ситуацию разрешить и все сделать сегодня. И человек тебе делает в течение трех часов, притом что бланков нет и срок месяц. Когда мне что-то надо – я ставлю задачу и действую. У меня отсутствует смущение по поводу чего бы то ни было вообще. Я знаю, что мне это надо. И сомнения просто отсутствуют по этому поводу. Если у тебя присутствуют какие-либо сомнения, то это определенные тормоза. А ты знаешь, что это надо, и ты выстраиваешься так, что вперед и без сомнений. Надо уметь войти в резонанс с любым человеком, уметь договориться с ним, тогда все получится.

Нина Б.

Мы идем по улице, видим ларечек с хорошими продуктами. Это здание за загородкой. Думаю: «Нам бы сейчас туда попасть и купить все». «Да не пропустят тебя!» – говорит дочь. Все обнесено забором и охранник. Я настроилась: мне туда надо! Я раз, прохожу, а он меня останавливает и говорит: «А вы куда идете?» «Вот в киоск, купить надо». А он говорит: «Так у нас тут по пропускам». Я говорю: «Ну пропустите меня так, у меня паспорт есть». «Ну, ладно, идите». Я просто хотела! Я хотела и все, и прошла! Прошла как преграду! И все свое получила, все закупила. Дочь удивилась.

Я всегда чувствую, что я сильная, сильнее многих, и могу всегда за себя постоять.

Мы идем с подругой, я была беременная, и идет навстречу пьянчужка какой-то на меня. Я его как швырнула! Я нисколько не боялась. Я знала, что все равно справлюсь с ним.

На работе все всегда по-моему было. У меня был склад, телефон на складе. Звонишь, делаешь распоряжение, а мне говорят: «Ну, ты прямо как командир!» На голос иногда обижаются – он у меня командный. Я говорю иногда: «Чтобы это было в последний раз! Ликвидировать все моментально!» Все было по-моему. Порядок был. Я чувствую, что люди мне подчиняются. Если кто-то не подчинялся, я уходила на время, но в конце концов они подминались все равно.

Помню, было очень много детских пальто. Прихожу – кучи! Говорю кладовщице: «Дай мне тридцать второй размер». Кладовщица начинает копаться, а я говорю: «Сколько раз можно говорить, что нужно разложить все по размерам!» На следующий день прихожу, все по размерам разложено.

Я по складу ходила, как хозяйка. Если я прихожу на склад, а кто-то другой там есть, без моего ведома - меня это задевает: «Почему это он пришел на мою территорию? Только я тут должна быть хозяйкой, и все должно идти только через меня!»

Переделать по-своему – это мое. Приезжаю в деревню к брату. У него стол стоит там, а мне надо его переставить в другое место, все убрать с этого стола, чтобы ничего мне не мешало. В комнате мне тоже надо перестановку сделать, мне не нравится, как там у него. Я не думаю, понравится брату это или не понравится, лишь бы мне понравилось. А он мне говорит: «Не трогай здесь ничего! Не трогай! Ты сюда приехала один раз!» Я говорю: «Так будет удобнее для тебя и все!» И все переделаю по-своему.

Рисковала постоянно! Риск постоянно. В нем комфортно. Раз в год у нас на работе была проверка – ревизор приезжала из вышестоящей организации. Она вызывает всех по группам (работали мы группами). Я прихожу, она меня спрашивает: «Почему у вас такой остаток завышенный?» Я начинаю говорить: вот так-то, то-то, то-то. Рассказываю про поставщиков – это заведомо брехня, но я рискую. Я говорю: «Вот этот поставщик поставил сверх нашего заказа, у меня есть письмо, что если мы не реализуем, он забирает». Все, она мне ставит черточку – все нормально. Я веду себя уверенно, а вот мои коллеги – они приходят и начинают мямлить, и несколько раз ревизор мне говорила: «Ну что вот, приходят некоторые, толку не добьешься. А вы придете, все по полочкам разложите». При общении с ревизором «дребезни» внутри никогда не было. Спокойно. Прорвусь! Я везде говорила, что прорвусь! Я рискую, конечно, я рискую, но мне без этого плохо, в риске тонус повышается!

Часто бывает так. Я собралась куда-то, пошла. При этом я массу дел сделаю. Я не могу в одно место идти. Я одной дорогой десять дел сделаю. Мне хочется быстрей все сделать, чтобы у меня был везде и всюду порядок. Мне хочется, и я с утра встаю, запрягаюсь и до упаду.

Я пишу себе: это сделать, это сделать, это сделать и зачеркиваю: это сделала, это сделала, а вот это не сделала и у меня неудовлетворенность! А оттого, что сделала, я сама себя в душе похвалю: «Молодец! Какая я!»

Если мне что надо – я хочу, то мне все надо бешено и немедленно! У меня всегда так.

По работе я ездила каждый месяц в Москву, и у меня, я даже не знаю как, но как-то вот получалось все. Ходила в очень многие отделы, в каждом отделе были люди с разными характерами. Я приходила туда, меня с улыбкой встречали, у меня все как-то получалось. Я прихожу – они мне все выписывают то, что мне надо. И начальство-то мое только меня посылало, больше никого. Я в Москву всегда с целью приезжала. Мне надо было, чтобы я по работе привезла какой-то результат, я была заинтересована. Внутри полная настроенность и никаких сомнений. Я считала, что у меня все получится, так оно и получалось. А внутри: «Да, все у нас получится!» Едем в командировку, на ярмарки ездили в командировку, все со мной хотели ехать, все-то у нас получалось, ко мне везде прекрасно относились. Если кто-то говорил: «А вдруг?..» Я говорила: «Никаких вдруг! Все сейчас нормально! Все сделаем!» Если сомнения, уверенность раскачивается и может не получиться.

Раньше все в дефиците было, и когда у меня просили, мне это даже нравилось. Ко мне обращались люди. Я всем разрешала, и все потом мне говорили спасибо громадное. Это было очень приятно. Я всем все делала, но ведь тогда это тоже был своего рода риск, и все были довольны, а мне это нравилось.

Если увижу красиво одетого человека – по улице идет: «Эх, как мне нравится!» Мне крутые вещи нравятся: сапоги на шпильке…. Была бы я помоложе, я бы носила. Люблю все красивое, цвета яркие: красный, белый, черный, зеленый, малиновый, бирюзовый. Вот идет масса черная вся, серенькая, и вот идет красиво, ярко одетый человек – сразу видно! Мне радостно! Красота прихватывает!

Я наблюдательный человек. Идешь вот на даче, и, конечно, видишь, какие дома вокруг: громадный дом – хороший кирпичный, вон тот – захудаленький, а тот – вообще рухлядь. Или вот в деревне, конечно, видишь: «Ага, здесь какой дом-то они выстроили – каменный, красивый, с гаражами, с подходами – ну, классный дом. В таком-то доме можно бы и пожить. А остальные-то домишки все такие деревянненькие, все такие махонькие…» Вот идешь по улице деревенской и выхватишь «для себя» пару домов, если брать, то только большой.

Я наблюдательная. Иду по улице и сразу вижу все: где какой магазин, какое покрытие на дороге, колдобины, какие машины навстречу едут…

Вот иду в сад. Я хожу в сад одной дорогой. Я издали замечаю, что та дорога, какой я хожу – вся в колдобинах, разрытая! И если надо, быстро перестраиваю в голове, как обойти грязь. Я об этом даже не думаю. Прихожу в сад: «Ага, вон сосед выстроил дом большущий. Двери не было в прошлый раз, а вон дверь стоит. Ага, вот этот бак – спер мой бак большой… Вчера стоял там, сегодня он уже здесь. Вчера ямы этой не было, а сегодня уже вот выкопал». Это я все моментально схватываю.

В магазине один отдел, второй, третий: прихожу, смотрю – продавцов в отделах переставили. По товарам я вижу, что стоял товар вот здесь, а теперь переставили. Все товары помню, где стояли раньше, и запомню, куда перенесли в следующий раз.

Цены я запоминаю все. А вон в том магазине дешевле! Приду в один, другой, третий магазин и все запомню, что, сколько стоит – в голове все отпечатывается, и все сравниваю.

Куда бы я ни пошла – всю информацию собираю. Это мне легко. Вот решила я поменять газовую плиту. Когда приходила к кому-нибудь, всегда спрашивала, какая у кого плита. Электрическая или газовая и какие преимущества. В магазин прихожу, уже знаю, какая она должна быть: с розжигом, чтобы противни были глубокие, и их было бы два и так далее.

От людей я много информации набираю. Когда я что покупаю, исхожу миллион магазинов, чтобы выбрать то, что мне надо. Мне надо, чтобы был внешний вид крутой, качество и функциональность.

Человека вижу по положению, по уму: вижу, умный или глупый человек. Если разбирается во всем, все знает – к нему льнешь. А если он так, пустышка, я не слушаю. Если мне интересно по какому-то вопросу, я всегда прислушиваюсь.

Деньги расходовались всю жизнь аккуратно, считаю. Я знаю, что в магазине вещь стоит четыреста рублей, а на оптовой базе – двести рублей. Я ищу где-то ходы, выходы, где купить подешевле, деньги я берегу. Есть ощущение, что надо экономить и есть желание экономить. Я всегда знаю, сколько вещь стоит на самом деле.

Вот покупали дочери куртку. Вот куртка, продавец говорит, что они ее по дешевой цене продают, уже со скидкой. А я считаю, что она не стоит этих денег, потому что нет ни качества, ни модели, ничего. Я считаю, что она не четыре, а даже две тысячи не стоит. Я внутри это чувствую. Я зря деньги не хочу расходовать. Мне надо, чтобы денежки были у меня. Мне страшно оставаться без денег.

Мне своему «хочу» отказать трудно. Хочу и все тут. Я много чего по жизни хочу Мне нельзя копчености есть, но я, умираю, хочу сырокопченой колбасы, я ее любила всегда. Сейчас мне ее нельзя, но я хочу, захожу в магазин, покупаю, прихожу и ем. Раньше было – увидела на ком-то что-то красивое, загорелась, хочу такое, вот хочу, вот вынь да положь – добиваюсь. Раньше была проблема, где достать, пройду все ходы и выходы, но мне нужно такое. Я достаю такое, мне немедленно надо! Получила – удовлетворение, чувствую себя человеком.

Помню, надела платье из марлевки, каблуки высоченные, иду – и я человек, человек с большой буквы, я – красавица!

Елена А.

Что бы я ни сделала, все правильно, и ничто не вызовет у меня сожаления, и давно не вызывает…

Галина В.

Часто я добиваюсь своего незаконными методами, могу дверь пинками вышибить…

Деньги зарабатываются, можно сказать, иногда и нечестным путем…

Наполеон

«Я хозяин своей территории, своего времени, своего хочу!»

%d0%bd%d0%b0%d0%bf%d0%be%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd.psd

Профориентация

Прекрасный организатор, коммуникатор. Дипломатические и коммерческие способности. Стремление к лидерству. Предприимчив, импульсивен, инициативен, решителен, конкурентоспособен. Высокая деловая активность, направленная на получение значительной материальной прибыли.

Руководитель высокого ранга

Политик

Хозяйственник

Коммерция

Снабжение

Логистика

Торговля

Рекламный агент

Сфера обслуживания

Шоу бизнес (пиар)

Эстрада. Артист

Сфера развлечений (организация и проведение культурно – массовых мероприятий)

Соцобеспечение

Моделирование одежды

Рекомендации для родителей
ребенка – Наполеона

Про ребенка-Наполеона часто говорят, что он гиперактивный. Я советую не торопиться лечить его от гиперактивности. Энергетическая система соционического типа Наполеон устроена таким образом, что человек получает энергию от быстрых движений – внутри у него ощущение, что он бежит, даже когда сидит. У такого ребенка очень много энергии, иссякнуть она не может. Ему необходимо толкаться, кувыркаться, прыгать и бегать. В таком состоянии его энергосистема наполняется энергией, которую нужно переводить в работу, полезную для людей. Ребенку-Наполеону нельзя сидеть без дела. Природной энергии очень много, и будет лучше, если вы поможете ему использовать ее в «мирных целях».

Не надо развивать в Наполеонах агрессивность, он от природы и так склонен быть агрессивным. С детьми может толкаться, драться, кусаться. «Я была очень колючим ребенком. Я всегда хотела отбить удар. Мне нужно было всегда первое место». Будет лучше, если вы не поведете своего Наполеона в те виды спорта, в которых присутствует насилие.

Будет лучше, если вы научите переводить сильнейшую природную энергию Наполеона в энергию полезной работы. Наполеоны говорят: «Я изматываю себя постоянно: если я ничего не сделала, если нет результата и день прожит зря и я за этот день мало сделала чего-то хорошего и полезного – у меня настроение портится».

Весь день должен быть наполнен занятиями, домашними делами, спортом, играми, прогулками и т.д. Ни одной минуты без движения и дела быть не должно.

Одному взрослому справиться с маленьким Наполеоном сложно, нужна помощь близких. «В детстве я была трещеткой, меня передавали с рук на руки, всем теткам и бабушкам. По два часа меня могли выносить, а больше никак. Этот ребенок не на одного взрослого».

«Его надо везде водить, с ним надо многим заниматься. У меня было кружков немерено, профессионально восемь лет гимнастики, музыкальная школа, художественная школа. Я выглядела бледненькой, уставшей, но из меня перла огромная энергия. Она и сейчас из меня прет».

Наполеон – это хозяйственник, он многое может делать по дому, ходить в магазин и т.д. Главное, чтобы вы замечали то, что он действительно делал хорошо, и отметили, какой он молодец. Не надо захваливать, но надо показать ему, что вы видите, как он старается, и вы рады, если у него все получается хорошо. «Когда я в детстве мыла полы, папа всег­да приходил и видел сразу, что вымыты полы. Он говорил: «Какая ты молодец – убралась». Мама никогда не видела, что я сделаю. Я го­ворила: «Мам, посмотри по сторонам-то». А она воспринимала всю мою работу как должное. И мне были все мамины просьбы по фигу, она ведь никогда меня не хвалила за сделанное, она только отчитывала меня за проступки».

Прежде, чем попросить ребенка что-то сделать, ему нужно объяснить и показать, как это делать. Обратите внимание! Я говорю: «Показать, а не просто объяснить!» Чтобы до Наполеона донести какую-либо информацию, нужно все показывать, чтобы он видел, а лучше брал в руки. «Через руки» он схватывает быстро.

«Ребенка нужно многому учить – что как делать, причем ему надо показывать обязательно, он может все объяснение не услышать, ему надо видеть. А долго слушать объяснения – интерес к делу пропадает. Чуть-чуть надо показывать, но не все. Надо показать основное, как это делать, а там ты сам дойдешь. Нужно буквально толчок дать. Если что-то не получается, кто-то должен подтолкнуть, показать изюминку, иначе пропадет интерес».

Домашнюю работу этому ребенку можно поручать любую. Он все может сделать. Но он должен знать, что эта работа нужна близким. Работа должна быть не обязанностью, а звучать как помощь родителям. Наполеона надо попросить. Если его тыкать, то не получится. Ему нужно почувствовать, что без его помощи никак: «Ты единственный можешь это сделать. Ты на своих плечах несешь, как и отец, груз семьи».

«Чтобы я откликнулась, меня надо попросить. Когда человек очень просит: «Ну помоги мне, пожалуйста. Мне так плохо!» Если ему плохо, я ведь слышу, искренность вижу, жалко становится. А когда играют, пытаются манипулировать мной, я тоже вижу. Меня особо не обманешь».

Наполеон должен расти в ответственности и полной загрузке. Причем приблизительно он должен знать, когда и что ему делать. Если это будет все хаотично, то он будет тупо сидеть.

Если есть противостояние в отношениях с родителями, выполнять работу очень сложно. Говорить ребенку: «Ты плохой, ты не выучил, ты не можешь, ты ленивый», – нельзя. Он может делать все наоборот, назло. Я маме говорила: «Я все равно буду делать все, что хочу». Я курить начала в шестнадцать лет – это был протест против жестких правил. Самое главное, сохранить с родителями хорошие отношения, и вот от этого все и отталкивается: если я уважаю своих родителей, у меня есть взаимопонимание, я чувствую их любовь, и мне тогда не надо говорить слова. Я должна чувствовать, что меня любят в доме, что мой дом теплый. И я для этого дома сделаю все, что нужно.

Если родители у ребенка не в авторитете, если он их не уважает (их слова расходятся с  делом, они его унижают и оскорбляют, мало что объясняют, у них нет на него времени), то заставить ребенка что-то сделать они смогут только через взаимную договоренность.

Когда договариваются о чем-то с таким ребенком («Ты сделай, и тогда мы пойдем в выходные в парк кататься на каруселях»), он сто процентов сделает.

С ребенком можно по­торговаться: «Давай сначала сделаем вот это дело, а потом пойдем туда и купим вот это». Но обещания должны исполняться. В парк на каче­лях кататься, в тир стрелять. Если нет большой любви и уважения к родителям, то только торговля. Что-то за что-то.

«Назло сделать? Смотря кому! Маме – могла: сделать все наобо­рот, а не так, как она хочет. Папе не могла: он был очень добрый, умный, никогда меня не унижал, и я всегда чувствовала, что он лю­бит меня.

Меня папа никогда не ругал: «Сволочь, такая – сякая…» Не ругал ни за отношения с подругами, ни за ведение хозяйства, ни за уроки, не унижал, не оскорблял. Все время со мной разговаривал на какую-нибудь интересную тему. Он меня заслуженно хвалил, всем показывал мои успехи.

Если ребенка надо наказать – битьем не добьешься ничего. Если родители уважаемые, там без наказания сдохнешь. Если я маму не уважала, мне ее наказания по фигу были. Я папу любила и уважала, мне достаточно было такого вот взгляда с укоризной, я подхожу сра­зу к папе: «Пап, что не так-то?» Папа всегда смеялся надо мной с лю­бовью. Я мальчишку избила во дворе, папу в школу вызывают, а он говорит: «Полег­че, полегче, а то всех перекалечишь». Он же не сказал, когда вышел из школы: «Какая ты! Как ты могла…» Мне сразу стыдно стало».

«Для Наполеона очень важно быть близким в отношениях с родителями. Ему хочется поделиться с ними своим сокровенным. Наполеон должен быть хорошим у родителей, что бы он ни сделал. Что­бы можно было прийти домой всегда, что бы он ни натворил. Чтобы его не унижали. Этот ребенок идеальным быть не может, хулиган­ства полно. Часто на боку дыру вертит».

«Перелез через забор, ну подрал там немного одежду, домой пришел, одежка подранная, а на душе просто хорошо. Мне надо, чтоб меня поняли, перео­дели, зашили одежду, сказали: «Ты уж поаккуратней в следующий раз, смотри, вместе со штанами и ногу продерешь». Но не ругать, не говорить, что больше не пойдешь, я тебе ничего не дам, ничего боль­ше не куплю – запретами ничего не решить, только можно добиться про­стого резонанса: уход из дома, воровство, вредительство».

«Такому ребенку, как я, любовь нужна. Очень важен тон, которым разговаривают с ребенком, взгляд. Ему нужна теплота, забота и внимание. «Пойдем, я тебя покормлю». Если со мной садятся рядом, я могу сама говорить. Этот ребенок не настолько закрыт. Нужно дать ему повод высказаться. Не спрашивать прямо, что случилось, а лучше сказать: «Пойдем чайку попьем», и дать ему выговориться.

Если ребенок уходит из дома, нужно у него спросить, когда он планирует вернуться: «Когда ты планируешь прийти?» Самое главное, чтобы прозвучало, что это он решает, чтобы не вызвать противодействия, потому что противодействие бывает постоянно. Я все время с кем-то боролась, огрызалась.

Надо уделять этому ребенку время, надо с ним поиграть, подумать, посоображать, посмеяться. С таким ребенком нужно совместное увлечение: побегать, по дому поработать, в магазин сходить. Это радует, стимулирует, хочется что-то делать. Ребенок будет слушаться ради этого. Родитель любит – это значит, он со мной занимается, уделяет мне время.

Еще важно такого ребенка выслушивать – это тоже любовь. Тратит свое время, внимание, участвует в моей жизни – это любовь. Хорошо, если куда-нибудь будут водить такого ребенка: погулять, в зоопарк, в цирк, на карусели. Помню все походы в цирки и зоопарки. Для такой прогулки на него нужно надеть красивую одежду. Это праздник для ребенка. Нужно походить, погулять вместе. Я помню, что я сфотографировалась с обезьянкой, на мне было розовое платье. Меня тетка брала в Москву, в зоопарк. Эти моменты я помню, они вызывают у меня желание жить, радоваться, слушаться.

Нужно, чтобы родители были авторитетом, но в то же время ребенок должен знать, что в любой ситуации его поддержат, чтобы он не боялся критики взрослых, чтобы ребенок делился всем со взрослыми, чтобы он принимал в жизни решения, не боясь, что про него кто-то плохо подумает, не одобрит. Нужно, чтобы ребенок сам выбирал дорогу. Ребенка надо подталкивать: «Вперед, начинаешь дело, завершаешь его. Следующее дело, вперед, начинаешь, завершаешь…» «Я ценю, что ты тут потрудился, постарался. Молодец, ты закончил год без троек. Мы поедем все вместе на море».

Не надо жалеть этих детей чрезмерно. Если вы будете его жалеть излишне, он будет управлять вами.

Родителям необходимо обязательно выполнять свои обещания. Если взрослый пообещал и не сделал, то потерял доверие на всю жизнь. Ребенку в детстве нужно говорить: «Ты же обещал! А если тебе пообещают и не сделают?!»

«Такому ребенку важны авторитеты. Если ребенок в чем-то не слушается, я бы повела его в церковь, к бородатому батюшке. Батюшки очень хорошо исповедывают деток. Спрашивают: «А ты обманываешь ли маму? Исправляйся, в следующий раз ко мне придешь, я у тебя спрошу». Ему там скажут, что этого делать нельзя, у него отпечатается этот образ батюшки с бородой, и он к его словам будет прислушиваться».

Если ему сказать: «Врать нельзя», – словами не доходит. Пусть это объясняют церковники: «Врать и воровать нельзя».

Таких детей надо хвалить, не так часто, но публично. Как будто кому-то ты рассказываешь о нем. Редко похвала была в моем детстве, но я помню, что воспитательница сказала маме: «Ольга у нас палочка-выручалочка, все вопросы знает. Дети молчат, а она все знает».

«Все идет от мнения других. У меня такое ощущение, что я часто делаю не для себя, а чтобы все хорошо вокруг меня подумали, что я такая классная и успешная. Я не могу сесть в грязную машину, мне нужно, чтобы заметили, что у меня все хорошо.

Ребенка надо ставить на собственные ноги, чтобы он шишек на­бил сам, и ему надо говорить: «Сам, сам, сам!» и давать больше ответственно­сти! Чтобы за все он отвечал сам – у него включается ответствен­ность перед самим собой. Я свободный человек, я могу распоря­жаться многим так, как я хочу».

«Родители с раннего возраста сделали меня самостоятельным и многие вопросы позволяли решать самому. Толчком и стимулом решать вопросы самостоятельно стал еще и тот момент, что родители об этом рассказывали окружающим, т.е. поднимали и увеличивали мою значимость в глазах других».

«У этого ребенка нужно обязательно развивать самостоятельность и ответственность. «В пять лет мне нужно было идти сдавать кровь на анализ пешком три остановки. Я говорю: «Мам, пошли со мной». Мама отвечает: «Иди одна». У меня слезы, я боюсь, мне пять лет, там все с мамами. «Иди одна, мне некогда. У меня работа». Я в шесть-семь лет одна ездила на Покровку на гимнастику».

Наполеону нужно быть лучшим и первым во всем. «Мое воображение работает так: «Я буду красивой, лучшей»»

Такой ребенок присматривается к окружающим его людям и выбирает тех из них, на кого ему хотелось бы быть похожим, было бы к чему стремиться.

«Я наблюдала, я присматривалась к тем женщинам, которыми все восхищаются. Вырывала из толпы всегда каких-то людей, которые мне нравятся, и сильно к ним присматривалась. Я и профессионалом стала именно на этой почве. Мое первое место работы – я пошла секретарем к очень богатому и образованному человеку. У него очень много видов бизнеса. Впитывала его образ жизни, работы. У меня был образец перед глазами, модель, он для меня и сейчас авторитет. Мы выбираем кого-то, кто нам нравится, и пытаемся делать так же, как они, или даже лучше. Наполеону авторитет нужен.

Наполеон запоминает образы людей, к которым тянутся другие люди. У нас в спортивной школе была очень красивая тренерша, статная, высокая, черная. Я помню, как мужчины-тренеры, начальник спортивной школы – они все ей оказывали внимание: «Лена, Лена, Лена…» Тамара же была обыкновенная тренерша, на которую никто не обращал внимания. Едем в спортивный лагерь, и сумку-то Лене подхватят, Лену на пляж позовут, полотенце ей подадут. И вот образ этой Лены и то, что я тоже хочу быть такой же царственной, красивой, чтобы вокруг меня все вот так вот крутилось, вертелось, вот этот образ остался. Тамарой в растянутых трико я не хочу быть.

Ребенка можно этим мотивировать. Рисовать ему, каким он может быть, и что он будет иметь, если он будет хорошо работать. Не заработаешь – не будет. Если ты сегодня не хочешь выучить историю, то БМВ и Мерседеса у тебя не будет.

С этим ребенком надо без сантиментов особо: упал, заплакал – лежи, плачь. Сделаешь вот это и это – пойдем в зоопарк».

У Наполеона врожденное чувство хозяина окружающего его мира: «Могу делать все, что хочу, взять все, что хочу!»

«Я по карманам лазила, по сумкам лазила, у мамы книжки находила, какие нельзя было находить. У Наполеона очень большая любознательность. Могла себе что-нибудь взять и ничего ей не говорить. У кого-то другого я взять ничего не могла.

Самосознание у Наполеонов, самоконтроль, критичность – это все перестроится в другом возрасте. А то, что он лезет в сумку, это желание быть самому по себе. У него свои секреты. Я взял, я… Я! Я взял, утащил и никто не узнал! Я не вижу в этом ничего такого страшного. Надо присматривать, контролировать, чтобы у взрослых ничего в сумке не лежало лишнего. Я бы, может быть, сказала со смехом: «Ай-яй-яй, ай-яй-яй, а куда это у меня из сумочки уехало, куда это у меня делось?»

Если, допустим, ребенок взял у кого-то конфетки, то ему нужно объяснить: «Человек эти конфетки специально приготовил. Он хотел куда-то пойти и этими конфетками кого-то угостить. А теперь конфеток нет. Вот представь ситуацию, у тебя были бы конфетки, они лежали бы в ящичке. Ты бы пришел, а ящичек пустой. Кто-нибудь эти бы конфетки взял. Как бы тебе было? Вот ты же так поступил».

Если ребенку сказать, что он вор, он может стать еще агрессивней. Он видит себя через то, как его оценивают. Если его оценивают плохо, он дает очень сильную агрессивную реакцию, обижает детей, окошки разбивает. «Я не вор!», – плакать будет, орать. Ему важен свой авторитет. Нужен взрослый, который не обижает, а показывает, как надо».

«У Наполеона – иррациональность, его заносит, он сначала куда-то попадает, а потом у него сознание включается. Надо, чтобы На­полеоны не боялись признаться, куда их занесло, они наврать могут все, что хочешь. За вранье лучше не наказывать. Врут – спасу ника­кого нет, врут только для того, чтобы быть хорошими. Боятся про себя сказать правду: мол, вот я там вляпался, обмишурился, обману­лся, я ошибся, я неправ. Если ребенок признается в своих ошибках – его за это не надо ругать. Наполеону надо быть самым умным и всегда правым. Только за то, что он сказал правду – орден ему на пузо вешать! Наполеон врет, как сивый мерин. Разбил окно или еще чего и делает вид, что я не я и рожа не моя, и вообще лицо делает такое честное и скажет, что ничего не бил.

Если наврал чего-нибудь Наполеон, лучше на смех перевести: «Ну, ты даешь!» Надо записывать и книжку сделать: «Фантазии любимого ребенка». К вранью терпимо относиться: «Вот видишь, мы все равно узнали, что ты наврал». Приучать, что любые его фан­тазии и вранье все равно наружу выйдут: «Ты это поимей в виду!» Не говорить, что он сволочь такая. Вот раз, вот второй, вот третий, вот пятый – ну, вот посмотри, как бы ты ни изворачивался, все рав­но никуда не денешься. А ему нужно быть хорошим, плохо, если окружающие узнают, что он врет.

Если вокруг взрослые лживые, не выполняют свои обязанности, тре­буют от ребенка противоположного, то я буду так вести себя, как они себя ведут, и совесть меня мучить не будет.

Мама мне врала: «Я тебе обещаю, честное слово!» Раз я поверила, два поверила, но она врала без конца. Я буду врать ей и никогда в жизни не сознаюсь, и совесть меня мучить не будет.

Фиг я вам привлекусь к этой совести. Ее нет, она спит, совесть-то. Перед кем-то мне вовсе наплевать, а перед кем-то сдохнешь прям со стыда – все зависит от человека, как он к тебе относится. Сдохнешь – если я человека уважаю.

Если родители будут врать и маленький Наполеон это будет видеть, то потом он будет очень большим мастером по вранью. Он будет вруля.

Наполеон хорошо манипулирует людьми. Наврет чего хочешь, лишь бы только выкрутить чего-нибудь у кого-нибудь. Фантазия хорошая, ум цепкий. Людей фотографирует, сравнивает, анализирует. Выльется это в то, что он будет врать и манипулировать окружающими.

В какой среде он вра­щается, то он и впитывает.

Решать с ним все вопросы можно только этически, без давления, приказов, криков и оскорблений, но если вы будете с ним сюсюкаться и идти у него на поводу, он вам вообще на шею сядет. И тут могут быть только отношения «баш на баш». Взрослому обязательно нужно быть авторитетом для такого ребенка, чтобы он его слушался».

Наполеону важно казаться окружающим умным, но ему свойственно «хватание по верхушкам».

«Для такого ребенка хорошо завести книженцию, куда записывать умные слова с не­большой расшифровкой, что это слово значит. Умные для своего воз­раста. Умным Наполеону быть очень важно».

«Хочется слышать умные слова и ими говорить. Когда говоришь умные слова, тебе кажется, что тебя принимают за умного, а Наполеону это очень важно – быть умным. Сам-то, конечно, иногда бывает, прочитаешь чего-то, а в голове ничего не остается. Но надо выглядеть умным. Надо обязательно! За счет вот этих умных слов, фраз тебе и кажется, что ты выглядишь умным. Родители должны с маленького возраста обращать на это внимание».

Внутри у Наполеона очень часто: «Я прав, и все!»

«Иногда, бывает, что мне скажут что-то в противовес моему мнению, и я мгновенно могу обидеться. Через два-три дня ты понимаешь, что это было тебе правильно замечание сделано, но на тот момент была как будто пелена перед глазами. С человеком, который обидел, общаться не хочется. Замечания мне нужно делать корректно. Вначале родителям можно «леща кинуть» – похвалить в чем-то, а потом – раз, и подвести под это дело (замечание сделать)».

Наполеоны завистливые достаточно дети, завидуют на благосостояние, что кому купили. В школе я начала видеть, кто в чем одет, у кого что есть. Если я увижу, что кто-то в лучшем платье, чем мое, то у меня настроение испортится.

Мне действительно многое хотелось, но такой ребенок терпелив и очень вынослив. Если ему сказать, что сейчас нет денег купить то, что он хочет, он это поймет, он это примет. Ему надо сказать, что нет возможности. Можно сказать так: «Я сейчас это не могу тебе купить, но мы с тобой купим тебе куртку новую к осени». Перспективное мышление у такого ребенка очень разное: как я буду заканчивать школу… Этот человек не живет в настоящем. «Терпи, сейчас ничего не купим, но зато потом я тебе куплю платье получше. Пойми, сейчас нет, но я стараюсь».

Я завидовала на красивые вещи. Надо сказать ребенку, что это достижимо. Вот ребенок скажет: «У меня будет машина БМВ». Ему надо ответить: «Будет. Но если ты будешь дворы подметать, то вряд ли. А если у тебя будет достойная работы, то будет!»

Наполеону очень важно быть самым красивым и самым умным. Относительно «самого умного»: нужно научить его почувствовать вкус к хорошим оценкам. Если Наполеон получает «пять» – он счастлив. Его нужно научить трудиться так, чтобы любая работа, в том числе и учеба в школе, всегда оценивались высоко. Хорошо потрудился – получил «пятерку»! Счастье! Ему нельзя давать лениться. «Тройка не для тебя!», «Ты можешь!» Наполеон честолюбив, он будет доказывать окружающим, что он первый во всем!

Взрослые Наполеоны иногда делятся своими воспоминаниями о детстве, рассказывая о том, что родители заставляли несколько раз переписывать домашние работы – говорили, что надо делать все очень хорошо. Понятно, что ребенку это не нравилось, но в результате они научились добросовестно и много работать, а это для Наполеона – очень важно. Ему нужно зарабатывать много денег, чтобы удовлетворять все свои «ХОЧУ».

Деньги – важная жизненная составляющая для Наполеона. Их надо ему много. Родители должны заложить в ребенке, что деньги надо зарабатывать. Необходимо показывать, как зарабатываются деньги, что сколько стоит, как разумно тратить. Купить что-то можно, если деньги есть, а если их нет – ничего не купишь. Если не научите Наполеона работать, он в будущем может найти другие пути добывания денег: отнять, обмануть, украсть…

«Важно, чтобы у меня был достаток. Деньги должны быть в до­статочном количестве, чтобы я могла позволить купить себе все, что хочу. А я всегда чего-то хочу. Если возникает чувство, что я чего-то хочу… Я хочу!

Понеслось, не остановить! Если даже будут говорить: «Не надо!» – все равно пойдешь и сделаешь. Раньше несло без оглядки. Надо, хочу, понесло, не стойте на пути! Я хозяйка своей территории, своего времени, своего «хочу!»

«ХОЧУ» – главная движущая сила Наполеона. Нет ни одной минутки, когда бы он чего-то не хотел. В детстве его сложно вытащить из магазина, глаза горят, хочет чуть ли не все. Отказывать резко не надо – рушится мир. Переведите с одного хочу на другое – с большой машины на маленький яркий ластик. Главное ему что-то дать в руки. В магазине он чувствует, что он король, что он может это купить. Удовольствие от процесса покупать.

В отношениях с родителями хотелось: «Иди, покупай, что счи­таешь нужным, что хочешь». А мне всегда навязывали: «Одеть – вот это, ешь – вот это». Ну не могу! Это меня мучило!

Если в магазине маленький Наполеон начи­нает приставать со своим «хочу», мягко, спокойно, без эмоций надо соглашаться и говорить: «Хорошо, хорошо, куплю». Но если не ку­пишь, то это будет нехорошо. Обещания помнят. В желаниях не отказывать сразу: согласиться, а потом тихонечко переключить на другое жела­ние. Никогда не говорить «нет». Никогда и ни за что! Лучше сказать: «Давай мы с тобой еще походим, поищем, подумаем». Не купят – ра­зочарование и настроение портится. Если ребенок повзрослей, ему можно объяснить или лучше показать, есть деньги или нет, сколько что стоит, а лучше не брать в магазин вообще. Желания у такого ребенка забываются, быстро меняются. Редко бывают желания, которые остаются надолго. Ему легко переключаться с одного на другое.

Наполеон от природы невнимательно слушает, и объяснять на словах ему придется долго, может быть, пять-шесть раз и больше, а потом он опять забудет.

На уроках такому ребенку сложно слушать длинные объяснения – быстро пропадает внимание. Чтобы привлечь его внимание, необходимо переключить ребенка на что-то интересное, и сказать: «Смотри!», и покажите ему что-то. Не мучайте Наполеона длинными объяснениями, он будет сидеть перед Вами, не слыша ни одного слова.

Как ребенка-Наполеона научить делать уроки. Когда Наполеон читает какой-то текст, который ему не особо интересен, его мысли могут уйти совершенно в другую сторону, и он может не вникать в смысл того, что читает. Поэтому когда он делает какое-то домашнее задание, следует научить его проговаривать вслух то, что он читает, или даже основные мысли прописывать. Это будет включать в ребенке внимание к тому, что он читает в учебнике. Если его внимание включится – он обязательно запомнит. Иначе может быть так, что вроде бы уроки прочитал, но в голове ничего не осталось.

«Наполеона нужно учить концентрировать свое внимание. Я бы сказала ребенку, что определенным вещам нужно в жизни научиться: нужно научиться плавать, нужно научиться концентрировать свое внимание. Если ты этому научишься, у тебя появится больше свободного времени, чтобы отдыхать. Если ты научишься концентрироваться, ты будешь делать домашнюю работу не за четыре часа, а за два. А в оставшиеся два часа ты пойдешь в школу рисования, тебе же нравится рисовать? Нужно этому научиться – концентрировать внимание. Если начал дело, его довести до конца, не отвлекаясь. Давай попробуем. Вот у нас с тобой задание, ты его делай, ни о чем другом не думай, доведи его до конца. Не отвлекайся ни за конфеткой, ни к холодильнику, ни к собачке, ни к телефону».

Какие учителя нужны Наполеону. «В одной школе преподавательница была достаточно лояльная, мягкая, я училась плохо. А в лицее была довольно четкая методика и строгий преподаватель. Учительница давала материал, на следующее занятие контрольная на этот материал и новый материал. И никаких «сю-сю». Материал – контрольная – новый материал. И так постоянно. Я вызубривала все.

Чтобы дети были послушные, чтобы они были довольные своей жизнью, они должны добиться чего-то, реализоваться в чем-то. А для того чтобы они реализовались, их надо чему-то научить, а для этого нужна строгость. Наставник должен вызывать уважение, быть строгим, развивать в ребенке ответственность».

«Ребенку надо рассказывать, к чему могут привести те или иные его действия, какие могут быть последствия. Но начинать надо с очень легких примеров: «Если мы сейчас засунем руку в дверь, то тебе прищемит палец». Нужно, чтоб ребенок понял, что взрослый говорит правду, и начал доверять».

«Если родители давят – это всегда вызывает противодействие Наполеона. Чтобы ребенок убирался в своей комнате, можно сказать: «Если хочешь жить в бардаке – живи». Если он почувствует, что это его бардак и что никто не собирается приходить убираться, никто не соби­рается заставлять убирать, тогда включается: «Я хозяин своей тер­ритории – буду ее убирать».

«Если такой ребенок прогуляет урок, ему надо сказать: «Ты зачем меня расстраиваешь? Я переживаю, я же думаю, что ты на уроке. А где ты был в это время? А если бы что-то случилось? Где бы я тебя искала?»

Наполеон – тонкий этик, он всегда наполнен чувствами: любовью или ненавистью, состраданием или безразличием, обидой, досадой или благодарностью, сочувствием и т.д. Он всегда чувствует то, что испытываете вы по отношению к нему: любите, раздражены, злитесь, доверяете – не доверяете. Чтобы вы ни говорили вслух, он чувствует ваше внутреннее истинное отношение, а в отношениях ему нужна теплота. Он ждет доброжелательной интонации и любящего взгляда. С ним нельзя разговаривать в приказном тоне, кричать и унижать. «Со мной разговаривать лучше доброжелательно, без натиска, без битья об стол. Не унижать! Если на меня кричат, я терпеть не буду!»

В близких, душевных отношениях ваш неуправляемый, своенравный и часто хулиганистый ребенок будет заботливым и ответственным, его нужно просто попросить помочь вам. Если он чувствует, что вы его любите, что он вам дорог – он будет вас слушаться. Самым большим наказанием ему могут стать слова: «Ты меня обидел».

Ребенок-Наполеон может спросить вас: «Ты меня любишь?» Это значит, он слабо чувствует вашу любовь: не хватает теплоты в вашем взгляде, мало душевности в интонации и т.д.

Очень важно научить Наполеона любить людей. Я никак не советую вам говорить о ком-либо с осуждением в присутствии ребенка. Из него может вырасти критикан и агрессор. Лучше научите видеть в каждом человеке что-то хорошее, за что он сможет уважать этого человека. Ведь Наполеон от природы талантливый организатор, и очень важно научить его выстраивать теплые отношения с людьми.

В жизни такого человека очень важна чистота. Приучайте его тщательно мыть посуду, пол, быть опрятным и аккуратным. В будущем он будет очень благодарен вам за это.

Наполеон – сенсорик, этик, экстраверт, иррационал.

Сенсорик

«Живет в материальном мире». Это человек, адекватно воспринимающий информацию, поступающую из окружающего пространства, через пять каналов восприятия: слух, зрение, осязание, обоняние, вкус. Он точно чувствует ощущения и потребности своего тела (холодно – жарко, голоден или нет, где что и как болит).

Сенсорик – хозяин материального мира. Из него нужно «делать хозяйственника».

Ему присуще чувство хозяина территории. Такому ребенку необходимо объяснять, что нужно уважительно относиться к «территории» окружающих людей, а командовать можно только на своей «территории». Он стремится навязывать свою волю другим. Не рекомендуем в нем развивать агрессивность (заниматься видами спорта, наносящие физические страдания противнику).

По своему внутреннему ощущению он больше живет в настоящем времени, чем в прошлом или будущем. Поэтому ему часто кажется, что наступившая неприятность никогда не пройдет. Ребенку надо объяснять, что все неприятности проходящи, так как время не стоит на месте, и «все течет, все изменяется», «все приходит и уходит».

Свойство его психики – наличие одного варианта развития событий. Его сознание нужно приучать к тому, что может быть множество вариантов развития событий.

Его сильно напрягает ситуация неизвестности, поэтому нельзя такого ребенка оставлять в ситуации неопределенности – ему нужно давать, желательно, подробнейшую информацию о предстоящих событиях.

Этик

«Живет чувствами и эмоциями». Хорошо разбирается в морально-этических качествах людей. Легко выстраивает и поддерживает отношения с окружающими.

Характеристики признака «этика»: нравится – не нравится, люблю – не люблю, притягивает – отталкивает.

Пример действий этика:

Если покупаешь холодильник. Какая разница, какой объем камеры, потребляемая мощность, габариты, производитель и т.д. Главное, чтоб он мне нравился, а еще лучше, чтобы «родной» был, по душе.

Необходимо обучать такого ребенка сосредотачиваться и быть внимательным, собирая информацию по интересующим его вопросам. Развивать логическое мышление и память.

Ребенок должен уяснить, что любую работу следует выполнять, не как попало, а, пользуясь определенными методиками и технологиями, которые можно узнать у взрослых. Необходимо объяснять, что любую работу можно поделить на три этапа:

  • подготовка к работе (рабочего места, инструмента и т.д.);
  • сама работа;
  • уборка рабочего места и возвращение всех инструментов, которые использовались в работе, на свои места.

Этик «не чувствует деньги». Когда у него есть тысяча рублей, ему кажется, что это очень большие деньги и на них можно многое купить. Ему нужно показывать «весомость» денег, например: сколько можно купить мороженого на пятьдесят рублей и на двести рублей.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Иррационал

Спонтанность: «Сначала делаю, потом думаю!» – действия без подготовки, подчиненные импульсу.

Нет четких планов в распределении времени – внимание переключается по обстановке. Импровизируют, действуют по вдохновению, творчески приспосабливаясь к ситуации.

В поведении присутствуют импульсивность и непоследовательность.

Легкость переключения с одного дела на другое, особенно, если эти дела увлекательные.

Любит быть свободным от обязательств. Его угнетает ежедневное и планомерное исполнение обязательных действий.

У него всегда много начатых дел, их решение он откладывает на последний момент и не всегда умеет их завершить.

Чтобы закончить работу вовремя, ему необходим неожиданный взрыв активности, который охватывает его в «последний момент» и ему, обычно, удается уложиться в срок, но окружающие могут придти в замешательство от того, как это ему удается.

Если вам необходимо, чтобы ребенок выполнил какую-то работу, нужно четко обозначить время, к которому должна быть выполнена эта работа. Заранее что-то делать ему очень сложно. Его психика включит его в работу, когда уже будет «некуда деваться». Возможно, это будет за 15-20 минут до поставленного срока.

У иррационала работоспособность по настроению, повышается и понижается без видимых причин.

Планирует он намного больше, чем может сделать или вообще ничего не планирует.

Вечером у такого ребенка энергетический подъем, поэтому необходимо в это время его физически нагружать, давая возможность израсходовать приток энергии.

Укладывать спать этого ребенка необходимо строго в одно и то же время, тогда он будет хорошо засыпать.

Иррационал трудно просыпается по утрам. Такому ребенку необходимо давать выспаться – это будет залогом хорошего настроения и желания работать.

Характерные понятия признака:

находчивость,

импульсивность,

внезапно,

авантюра,

воспламениться,

спонтанный,

случайный,

гибкий.

Наполеоны о детстве

Ольга Т.

В социальном плане я добилась больше, чем все мое окружение, в котором я выросла. Я живу в большом городе, у меня своя квартира за много миллионов, машина за два миллиона, у меня четыреста человек в подчинении, мне подчиняются семь директоров банковских филиалов в разных городах, республике Коми, Чувашии. Со мной сложно соперничать, конкурировать. Я добилась большего, чем многие мужчины.

В детстве от родителей все шло на то, чтобы подчеркнуть, что я плохая, у меня ничего не получится. А Наполеон устроен так, что он делает все вопреки, чтобы всем доказать, что это не так. Когда встречали знакомых, родители про меня говорили: «Ой, у нас вот не ест ничего, не растет, и ни то и не это». Я была очень колючим ребенком. Я не настраивалась никого очаровать, ни с кем подружиться. Я всегда хотела отбить удар. Я его ждала, даже жестокая была в детстве. Помню, мне девочка испортила фломастеры в классе. А в школе был фонтанчик, из которого дети пили. В какой-то момент я подошла и разбила ей об этот фонтан всю голову. Мне было шесть лет. Колючая, мнительная, мстительная, ревнивая.

Я занималась спортом – спортивной гимнастикой. Там мне нужно было всегда первое место. Брусья, конь, акробатика – мне нужно быть первой. У нас тренер был на две девочки. Мне нужно было лучше быть, чем та девочка.

Ласковых слов от родителей я вообще никогда не слышала, не чувствовала ни теплоту, ни любовь, а это мне очень надо было. Особенно хотелось быть близкой и откровенной с мамой. Но если бы у меня это было, я не уверена, что я выросла бы такой упертой, самостоятельной.

Я выросла с отчимом.

Когда я была маленькой, мы жили в коммунальной квартире, мне соседка говорила: «Твой папа – это папа твоей сестры, а у тебя нет папы. Он вас бросил». Мы с мамой на эту тему не говорили ни разу, пока мне не исполнилось лет двадцать пять. Мне исполнилось шестнадцать лет, я сама папу попросила: «Пап, ну ты меня удочери. Я фамилию-то другую хочу». Меня все это очень сильно задевало. Прежде всего то, что мама со мной об этом никогда не разговаривала.

Мама у меня воспитатель детского сада. В шесть-семь утра мы приходили в группу, группа была пустая. Перед тем как мне уходить в школу к девяти часам, она сажала меня в группе, и я писала домашнее задание. Со мной никогда вместе никто уроки не учил. Я сидела одна, писала свои закорючки в первом классе. Если результат не соответствовал, мама вырывала листок, выкидывала и говорила: «Переписывай». Я не понимала, что я не так сделала. Я трудилась, написала весь лист, а его порвали и выкинули. Мама скажет: «Видишь, криво?» А я толком и не видела, где криво, что криво. Может быть, это она и правильно делала. Я сама должна была разобраться, где криво.

Я смотрю сейчас, как мой муж может что-нибудь на середине потерять, а я настроена на результат – ищи сама, как делать правильно, старайся, давай, прокладывай себе дорогу. Рисуй эти крючки, наклоняй вправо или влево, посмотри сама, как на образце, думай. Лучше бы, наверное, было, если бы чуть-чуть мама мне подсказывала.

А вот бабушка делала по-другому. Она забирала меня из спортивной секции и по дороге домой показывала мне все, что было вокруг. Спросит, например: «А это кто?» Я отвечу: «Ворона». Бабушка все мне объясняла, она работала заведующей детским садом.

Мне не хватало тепла со стороны мамы. Я даже собаке своей говорю, что я ее люблю. Я уже взрослой начала работать над собой: что такое любовь, как быть доброй, как быть мягкой. Как быть красивой в этом мире. Такому ребенку, как я, любовь нужна. Она бы меня еще больше простимулировала на действие.

Я была любознательная, была как юла, лазила и исследовала другие дворы, сады, не могла уснуть, скакала по квартире.

Чтобы уложить такого ребенка, нужно заставить его видеть зрительные образы. Если я не могла уснуть, меня просто били. И чтобы уснуть, я лежала и представляла: «Вот у меня будет такое красивое розовое платье. Вот я буду в нем вот так выглядеть. А вот у меня будет такой белый мишка». Я рисовала эти образы. Меня это радовало. Я даже какие-то события себе представляла. И даже уже взрослая, когда мне было двадцать лет, но у меня было мало денег, я представляла себе, что вот у меня будет двухкомнатная квартира… Сейчас у меня абсолютно та квартира, которую я себе раньше представляла. С такой девочкой, как я, нужно было полежать, погладить ее, сказать: «Давай мы с тобой будем фантазировать. Вот будет бал, давай представляй! У тебя будет платье, такая карета…» Я бы ей рассказывала сказку про нее саму.

У такого ребенка очень много энергии, иссякнуть она не может. У меня была спортивная гимнастика с трех до семи три раза в неделю, музыкальная школа, вечером я учила уроки – энергии хватало на все.

На вечер нужно ввести определенный ритуал, чтобы ребенок этого ждал, чтобы он на это настраивался, чтобы этот момент был для него приятен. Укладывать слишком рано ребенка не надо, и лучше это делать в одно и то же время.

В школе я начала видеть, кто в чем одет, у кого что есть. Если я увижу, что кто-то в лучшем платье, чем мое, то у меня настроение испортится.

Мне действительно многое хотелось, но такой ребенок терпелив и очень вынослив. Если ему сказать, что сейчас нет денег купить то, что он хочет, он это поймет, он это примет. Ему надо сказать, что нет возможности. Можно сказать так: «Я сейчас это не могу купить, но мы с тобой купим тебе куртку новую к осени».

Перспективное мышление у такого ребенка очень развито. Этот человек не живет в настоящем – он в будущем. «Терпи, сейчас ничего не купим, но зато потом я тебе куплю платье получше. Пойми, сейчас нет, но я стараюсь».

У меня никогда не было чувства страха. Я ничего не боялась, ни чужих людей, ни ям, ни луж, ни змей, ни упасть.

Я всегда лучше себя проявляла в среде, где есть соперничество. С подругой я в спорте соперничала. Если на тренировках я что-то не могла выполнить, то на соревнованиях собиралась и все делала очень хорошо. Соревновательная среда стимулирует такого ребенка просто невероятно. Я сама себе искала соперника и соперничала. У нас была в классе отличница, я с ней соперничала. Если сказать такому ребенку: «А Маша учится лучше», – это неправильно. А можно, например, спросить ребенка: «Что ты получил? А что Маша получила?» И все. Без комментариев. Чтобы он сам делал выводы. Не надо сравнивать грубо, кто лучше, кто хуже, но зацепить на соперничество надо.

Мне очень нравилось, когда я выполняла какую-то особенную роль. Например, на утреннике у меня всегда должна была быть ведущая роль. Все дети сидят, смотрят, а меня воспитатель выбрал в костюм нарядиться и выступать. Мне нужно, чтобы у меня была возможность выделиться среди других. Это тоже очень стимулировало.

Я занималась музыкой, но ничего не понимала в этом сольфеджио. Музыка мне не нравилась. А в спорте были хорошие результаты. Этот ребенок должен сам нащупать, где ему лучше. Спорт нужен, где развивается сила воли и выносливость – спортивная гимнастика, художественная гимнастика, плавание, лыжи, легкая атлетика.

Я ходила в художественную школу. Я занималась английским языком, он мне нравился. Я сейчас знаю два языка – английский и немецкий. В двадцать четыре года я получила свою должность благодаря тому, что руководитель был американец и ему нужен был человек, владеющий языками.

В одной школе преподавательница была достаточно лояльная, мягкая, я училась плохо. А в лицейной школе была довольно четкая методика и строгий преподаватель. Учительница давала материал, на следующее занятие контрольная на этот материал и новый материал. И никаких «сю-сю». Материал – контрольная – новый материал. И так постоянно. Я вызубривала все.

Чтобы дети были послушные, чтобы они были довольные своей жизнью, они должны добиться чего-то, реализоваться в чем-то. Для того чтобы они реализовались, их надо чему-то научить, а для этого нужна строгость. Наставник должен вызывать уважение, быть строгим, развивать в ребенке ответственность.

Я была очень податливая, терпеливая. Тренер на растяжке всегда говорил, что я самый податливый ребенок. На тренировке ребенка тянут же, растяжку делают, при этом слезы текут. Мне пять-шесть лет, у меня «кости ломают», а я терплю.

Тренер по гимнастике был авторитетный, сильный человек, вызывал у меня доверие. Если он тянет мои связки, значит это надо. У меня было слово «надо». Это надо сделать, зато потом будет результат, научишься делать.

Этому ребенку нужно показывать причинно-следственную связь. Сделаешь правильно – будет медаль, работай. Сегодня работай, завтра работай, послезавтра работай – добьешься желаемого.

Я хотела быть похожей, я наблюдала, я присматривалась к тем женщинам, которыми все восхищаются. Вырывала из толпы всегда каких-то людей, которые мне нравятся, и сильно к ним присматривалась. Я и профессионалом стала именно на этой почве. Мое первое место работы: я пошла секретарем к очень богатому и образованному человеку. У него очень много видов бизнеса. Механизм жизни этих людей, впитывание его образа жизни, работы. Образец перед глазами, модель, он у меня и сейчас авторитет. Мы выбираем кого-то, кто нам нравится, и пытаемся делать так же, как они, или даже лучше. Наполеону авторитет нужен.

Наполеоны завистливые достаточно дети, завидуют благосостоянию, что кому купили. Хочется. Я завидовала на красивые вещи.

Надо сказать ребенку, что это достижимо. Вот ребенок скажет: «У меня будет машина БМВ». Ему надо ответить: «Будет. Но если ты будешь дворы подметать, то вряд ли. А если у тебя будет достойная работы, то будет!»

Я с мальчишками в школе дралась. Я, как собачка маленькая, вцеплялась, царапалась, если они меня обижали. Один мальчишка сказал даже про меня: «Это не девчонка, это пацан! Не связывайтесь с ней!»

Ребенку нужна любовь безусловная, какой бы ребенок ни был. Самое главное вырастить ребенка счастливым человеком, который будет приносить хорошее в эту жизнь для животных, для окружающих. Уметь отдавать любовь, быть надежным человеком. Я не хочу, чтобы у моего ребенка были мои стандарты воспитания под правильную жизнь, чтобы он думал о том, что правильно, а что неправильно, что хорошо, а что плохо. Конечным результатом должна быть счастливая жизнь.

Очень важен тон, которым разговаривать с ребенком, взгляд. Ребенку нужна теплота, забота и внимание. «Пойдем я тебя покормлю». Если со мной садятся рядом, я могу сама говорить. Этот ребенок не настолько закрыт. Нужно дать ему повод высказаться. Не спрашивать прямо, что случилось, а лучше сказать: «Пойдем чайку попьем», и дать ему выговориться. Если ребенок уходит из дома, нужно у него спросить, когда он планирует вернуться: «Когда ты планируешь прийти?» Самое главное, чтобы прозвучало, что он решает, чтобы не вызвать противодействия, потому что противодействие бывает постоянно. Я все время с кем-то боролась, огрызалась.

Нужно ребенку давать задание по дому. «Придешь из школы, помоешь посуду, накормишь собаку, помоешь полы, сходишь в магазин». Я все делала. В очереди меня мама поставит – стоишь. Наполеон – выносливый ребенок. Мы ехали с Украины с мамой, тяжеленные чемоданы были, мне было шесть лет. После этого я слышала, как мама разговаривала со своей сестрой: «Как там у тебя Оля-то в дороге?», – спросила моя тетя. Мама ответила: «Даже не пикнула». Надо и надо. Тащим и тащим. И дома то же самое было – надо! Есть в жизни вещи, которые ты делаешь для того, чтобы быть успешным и был результат, и их нужно делать. А еще нужно помогать маме.

У такого ребенка очень тяжело удерживается внимание. Меня сажали на первую парту с мальчиком, лишь бы я не отвлекала других детей в классе. Я сама была отличницей: пока учитель говорит, я уже знаю, что она скажет. Легко все схватывалось – это, наверное, из-за того, что бабушка со мной все детство разговаривала, про все мне рассказывала. А еще мне говорили, что мой дед родной, которого я не помню, первый год моей жизни, который мы прожили на Украине, не спускал меня с рук. Он был дядька образованный. Он ходил со мной и рассказывал мне про мир: «Вот смотри, это трава, она зеленая…», и т.д. Я не знаю, может быть, это отразилось, но в школе мне было скучно. Я всех отвлекала, не могла сосредоточиться. Я до сих пор не могу сосредоточиться на одном деле. Я смотрю, как мои подчиненные спокойно делают какой-то отчет, а я уже, чтобы отчет не делать, три раза позвонила, нашла себе уже пять встреч… Усидчивости нет.

Я бы сказала ребенку, что определенным вещам нужно в жизни научиться: нужно научиться плавать, нужно научиться концентрировать свое внимание. Если ты этому научишься, у тебя появится больше свободного времени, чтобы отдыхать. Если ты научишься концентрироваться, ты будешь делать домашнюю работу не за четыре часа, а за два. А в оставшиеся два часа ты пойдешь в школу рисования, тебе же нравится рисовать? Нужно этому научиться – концентрировать внимание. Если начал дело, его довести до конца, не отвлекаясь. Давай попробуем. Вот у нас с тобой задание, ты его делай, ни о чем другом не думай, доведи его до конца. Не отвлекайся ни за конфеткой, ни к холодильнику, ни к собачке, ни к телефону.

Такого ребенка «воспитывать не надо». Надо беречь его от опасностей, чтобы он куда-нибудь не провалился, с каким-то дядей не ушел. Дать ему возможность самому определиться в жизни. Какие планы, какие задачи, какие цели – чтобы это он сам формировал. Дать ему возможность научиться любить, видеть красивое.

Мне никогда не нравились цветы, рыбки, вся эта наивность меня вообще раздражает. Мое воображение работает так: «Ты будешь красивой, лучшей!», а то, что рыбка красивая, меня это вообще не интересует.

У этого ребенка нужно обязательно развивать самостоятельность и ответственность. В пять лет мне нужно было идти сдавать кровь на анализ пешком три остановки. Я говорю: «Мам, пошли со мной». Мама отвечает: «Иди одна». У меня слезы, я боюсь, мне пять лет, там все с мамами. «Иди одна, мне некогда. У меня работа». Я в шесть-семь лет одна ездила на Покровку на гимнастику.

Я выросла настолько самостоятельным человеком, что ездила три раза за границу отдыхать одна. Мне это комфортно.

Самостоятельность мама точно во мне воспитала. Уроки я тоже делала самостоятельно.

У этих детей бывают очень сильные вспышки вины. Он никогда не съест последнюю конфетку. Он ей поделится.

Однажды мама надела мне чистый костюмчик, я пошла гулять с собакой, собака рванула, я упала в лужу. Капец, как же так, на меня надели все чистое. Я сильно переживала. Взрослым нужно разобраться в причине происшедшего, чтобы ребенок не переживал, что его ругать будут, чтобы чувства вина было у него меньше.

Если такой ребенок прогуляет урок, ему надо сказать: «Ты зачем меня расстраиваешь? Я переживаю, я же думаю, что ты на уроке. А где ты был в это время? А если бы что-то случилось? Где бы я тебя искала?»

Я по карманам лазила, по сумкам лазила, у мамы книжки находила, какие нельзя было находить. У Наполеона очень большая любознательность. Как только закрывался ключ, и я дома оставалась одна, начиналось любимое время. Я лезла в тумбочку, смотрела, какая там косметика, помада, тени. Я все это мазала, надевала мамины туфли. Я исследовала все. Мама приходила с работы, ставила сумку, шла по делам. Я тайком в коридоре лезла в эту сумку посмотреть. Мне было любопытно. Могла себе что-нибудь взять и ничего ей не говорить. У кого-то другого я взять ничего не могла.

Самосознание у Наполеонов, самоконтроль, критичность – это все перестроится в другом возрасте. А то, что он лезет в сумку, это желание быть самому по себе. У него свои секреты. Я взял, я… Я! Я взял, утащил и никто не узнал! Я не вижу в этом ничего такого страшного. Надо присматривать, контролировать, чтобы у взрослых ничего в сумке не лежало лишнего. Я бы, может быть, со смехом: «Ай-яй-яй, ай-яй-яй, а куда это у меня из сумочки уехало, куда это у меня делось?»

Если, допустим, ребенок взял у кого-то конфетки, то ему нужно объяснить: «Человек эти конфетки специально приготовил. Он хотел куда-то пойти и этими конфетками кого-то угостить. А теперь конфеток нет. Вот представь ситуацию, у тебя были бы конфетки, они лежали бы в ящичке. Ты бы пришел, а ящичек пустой. Кто-нибудь эти бы конфетки взял. Как бы тебе было? Вот ты же так поступил».

Если ребенку сказать, что он вор, он может стать еще агрессивней. Он видит себя через то, как его оценивают. Если его оценивают плохо, он дает очень сильную агрессивную реакцию, обижает детей, окошки разбивает. «Я не вор!», – плакать будет, орать. Ему важен свой авторитет. Нужен взрослый, который не обижает, а показывает, как надо.

В детстве я была трещеткой, меня передавали с рук на руки, всем теткам и бабушкам. По два часа меня могли выносить, а больше никак. Этот ребенок не на одного взрослого. Я в деревне бегала по полям с подсолнухами, гоняла гусей, падала с деревьев. Меня отдавали к сестре на Черное море. Такого ребенка надо передавать. Он со всеми хорошо уживается.

Его надо везде водить, с ним надо многим заниматься. У меня было кружков немерено, профессионально восемь лет гимнастики, музыкальная школа, художественная школа. Я выглядела бледненькой, уставшей, но из меня перла огромная энергия. Она и сейчас из меня прет. Я изматываю себя постоянно. Если я ничего не сделала, если нет результата и сегодня день прожит зря, если я за сегодняшний день не сделала ничего хорошего или полезного – у меня настроение портится.

Еще у меня настроение портится от негативной оценки меня другими людьми. Если меня сравнивают с кем-то не в мою пользу. Ребенку комфортно находиться среди людей, если у них хорошее, позитивное настроение.

Очень важно, чтобы взрослые были сильными авторитетами, думающими, объясняющими, чтобы у них было время на тебя. Меня обижало то, что я спрашиваю, спрашиваю что-то, а им не до меня.

Моя родная тетя в детстве со мной играла, мне это очень нравилось. Например: «Черное и белое не говорить», «Да – нет не говорить». Надо уделять этому ребенку время, надо с ним поиграть, подумать, посоображать, посмеяться с ним. С таким ребенком нужно совместное увлечение: побегать, по дому поработать, в магазин сходить. Это радует, стимулирует, хочется что-то делать. Ребенок будет слушаться ради этого. Родитель любит – это значит, он со мной занимается, уделяет мне время. Еще важно такого ребенка выслушивать – это тоже любовь. Тратит свое время, внимание, участвует в моей жизни – это любовь.

Хорошо, если куда-нибудь будут водить такого ребенка: погулять, в зоопарк, в цирк, на карусели. Помню все походы в цирки и зоопарки. Для такой прогулки на него нужно надеть красивую одежду. Это праздник для ребенка. Нужно походить, погулять вместе. Я помню, что я сфотографировалась с обезьянкой, на мне было розовое платье. Меня тетка брала в Москву, в зоопарк. Эти моменты я помню, они вызывают у меня желание жить, радоваться, слушаться.

Когда договариваются о чем-то с таким ребенком: «Ты сделай, и тогда мы пойдем в выходные в парк кататься на каруселях», он сто процентов сделает.

Нужно, чтобы родители были авторитетом, но в то же время ребенок должен знать, что в любой ситуации его поддержат, чтобы он не боялся критики взрослых, чтобы ребенок делился всем со взрослыми, чтобы он принимал в жизни решения, не боясь, что про него кто-то плохо подумает, не одобрит.

Нужно, чтобы ребенок сам выбирал дорогу. Ребенка надо подталкивать: «Вперед, начинаешь дело, завершаешь его. Следующее дело, вперед, начинаешь, завершаешь…» «Я ценю, что ты тут потрудился, постарался. Молодец, ты закончил год без троек. Мы поедем все вместе на море».

Если такой ребенок в магазине проявит сильно свое «хочу», родителям следует сказать ему: «Если захочешь, меня догоняй!»

Говорить ребенку: «Ты плохой, ты не выучил, ты не можешь, ты ленивый», – нельзя. Он может делать все наоборот, назло. Я маме говорила: «Я все равно буду делать все, что хочу». Я курить начала в шестнадцать лет – это был протест против жестких правил.

Когда ребенок упал на пол, привлекая внимание, и не слушается, то если ему сказать: «Вставай, вставай», – он не встанет, он будет лежать. А если родители скажут: «Лежи, твое дело, вытирай здесь всю грязь», – он встанет.

Не надо жалеть этих детей чрезмерно. Если вы будете его жалеть излишне, он будет управлять вами.

Если родители будут врать и маленький Наполеон это будет видеть, то потом он будет очень большим мастером по вранью. Он будет вруля.

Наполеон хорошо манипулирует людьми. Наврет чего хочешь, лишь бы только выкрутить что-нибудь у кого-нибудь. Фантазия хорошая, ум цепкий. Людей фотографирует, сравнивает, анализирует. Выльется это в то, что он будет врать и манипулировать окружающими.

Он запоминает образы людей, он запоминает людей, к которым тянутся другие люди. У нас в спортивной школе была очень красивая тренерша, статная, высокая, черная. Я помню, как мужчины-тренеры, начальник спортивной школы – они все ей оказывали внимание: «Лена, Лена, Лена…» Тамара же была обыкновенная тренерша, на которую никто не обращал внимание. Едем в спортивный лагерь, и сумку-то Лене подхватят, Лену на пляж позовут, полотенце ей подадут. И вот образ этой Лены и то, что я тоже хочу быть такой же царственной, красивой, чтобы вокруг меня все вот так вот крутилось вертелось, вот этот образ остался. Тамарой в растянутых трико я не хочу быть.

Ребенка можно этим мотивировать. Рисовать ему, каким он может быть и что он будет иметь, если он будет хорошо работать. Не заработаешь – не будет. Если ты сегодня не хочешь выучить историю, то БМВ и «Мерседеса» у тебя не будет. С этим ребенком надо без сантиментов особо. Упал, заплакал – лежи, плачь. Сделаешь вот это и это – пойдем в зоопарк.

Родителям необходимо обязательно выполнять свои обещания. Если взрослый пообещал и не сделал, то потерял доверие на всю жизнь. Ребенку в детстве нужно говорить: «Ты же обещал! А если тебе пообещают и не сделают?!»

Такому ребенку важны авторитеты. Если ребенок в чем-то не слушается, я бы повела его в церковь, к бородатому батюшке. Батюшки очень хорошо исповедывают деток, спрашивают: «А ты обманываешь ли маму? Исправляйся, в следующий раз ко мне придешь, я у тебя спрошу». Ему там скажут, что этого делать нельзя. У него отпечатается этот образ батюшки с бородой, и он к его словам будет прислушиваться.

Если сказать: «Врать нельзя» – словами не доходит. Пусть это объясняют церковники: «Врать и воровать нельзя».

Таких детей надо хвалить, не так часто, но публично. Как будто кому-то ты рассказываешь о нем. Редко похвала была в моем детстве, но я помню, что воспитательница сказала маме: «Ольга у нас палочка-выручалочка, все вопросы знает. Дети молчат, а она все знает».

Все идет от мнения других. У меня такое ощущение, что я часто делаю не для себя, а чтобы все хорошо вокруг меня подумали, что я такая классная и успешная. Я не могу сесть в грязную машину, мне нужно, чтобы заметили, что у меня все хорошо.

Ирина Д.

Ребенком я была подвижным, своенравным: прыгала, бегала, лазила по заборам, крышам, деревьям. Бегала быстро на сорев­нованиях, залезала постоянно куда-нибудь, везде лезла. Один раз залезла на высокое дерево до самой макушки, слезть не могла, просидела до вечера, пока не пошел папа с работы. Он очень технич­но помог мне слезть, управляя снизу, с земли.

Помню, один раз привели меня в цирк на Ирину Бугримову, и она стала бить тигров. А я давай кричать на весь цирк: «Ты! Не трогай их! Их бить нельзя! Оставь их в покое!» Мне тогда было три года.

Когда я училась в школе, я очень любила делать доклады. Команду дам маме: «Пиши отсю­да досюда!» Один раз забыла дома доклад, а класс не готов. Момен­тально сориентировалась, побежала в библиотеку, надергала книг, разложила их – и давай говорить, весь урок «докладала».

В отношениях с родителями хотелось: «Иди, покупай, что счи­таешь нужным, что хочешь». А мне всегда навязывали: «Одеть – вот это, ешь – вот это». Ну не могу! Это меня мучило!

Меня постоянно сравнива­ли с тем, кто был хорошим в понимании моих родителей. Я выходила из этих рамок. Меня не надо ни с кем сравнивать!

Если дело какое-нибудь, а мне его делать неохота – не делаю, это для меня не принципиально. Мне надо загореться делом, надо захотеть. Захочу – горы сверну, если не захочу – эти горы раз­рушу, буду вся нервничать, психовать, буду на всех кидаться, делать все через силу.

Если у меня свои дела, а тут кто-то лезет, я с трудом поворачи­ваюсь в его сторону. Повернуться, когда я хочу, – легко, а когда меня поворачивают усилием каким-то, насильно – я чернее тучи.

Я хозяйка своей территории, своего времени, своего «хочу!»

Я достаточно вольная девица была всю жизнь – творила, что хотела.

Но! Даже происходящие импульсивные свои поступки, которые летали вперед меня, я где-то глубоко в себе прекрасно понимала, что за ними может последовать. Внутренняя ответственность была за то, что я наделала. Я пыталась извиняться. Прощения попросить мне ничего не стоило. Стою в углу, «телек» смотрю из-за занаве­ски. Сыграю, что раскаялась. Совесть не мучила.

С совестью у меня быва­ет по-разному. Иногда в ночи вскидываюсь – что наделала! Ночами ситуация прокручивается много раз – карусель, кино. В этот момент бывает стыдно – гори все синим пламенем! А если меня стыдят, моя реакция может быть разной, смотря, как пристыдят. Может быть стыднее, а может быть и безраз­лично! Скажу, чтобы выкрутиться: «Ну простите, Христа ради!»

Со мной разговаривать лучше доброжелательно, без натиска, без битья об стол. Не унижать! Унижать – самое опасное! «Да ты! Да вот!» Хочется подойти и стукнуть человека в лицо. Я этого не делаю, меня останавливает мысль: «Вдруг убью?» Но иногда накатывает аж так, что не соображаешь, в глазах темнеет.

Если на меня кричат, я терпеть не буду! Построю! Меня! Оскорбили!

«А что ты себе позволяешь, в конце концов?!» «А почему ты на меня кричишь?!» «Чего ты на меня орешь?! Не ори на меня!»

Назло сделать? Смотря кому! Маме – могла: сделать все наобо­рот, а не так, как она хочет. Папе не могла: он был очень добрый, умный, никогда меня не унижал, и я всегда чувствовала, что он лю­бит меня.

Если бы мне определенное количество листов надо было бы учить каждый день, я бы удавилась. Я сегодня выучу две страницы, а в другой день двадцать пять – все зависит от настроения, психического и физического. Пойти сдать экзамен я могу и не уча, бывало и такое – нахрапом возьму.

Чтобы я откликнулась, меня надо попросить. Когда человек очень просит: «Ну помоги мне, пожалуйста. Мне так плохо!» Если ему плохо, я ведь слышу, искренность вижу, жалко становится. А когда играют, пытаются манипулировать мной, я вижу. Меня особо не обманешь.

Наполеона нужно попросить помочь по дому очень искренне, у ребенка должно возникнуть собственное желание. Его надо вдохновить на работу. После выполнения работы его надо похвалить.

Ребенок будет выполнять работу, если им движет или страх, или уважение. Страх, что могут всыпать, в угол поставить, разговаривать не будут. Страх перед наказанием, перед тем, что тебя будут отчитывать.

Лучше вымыть пол, посуду, чтобы не было противостояния. Если есть противостояние в отношениях с родителями, выполнять работу очень сложно. Самое главное, сохранить с родителями хорошие отношения, и вот от этого все и отталкивается: если я уважаю своих родителей, у меня есть взаимопонимание, я чувствую их любовь, и мне тогда не надо говорить слова. Я должна чувствовать, что меня любят в своем доме, что мой дом теплый. И я для этого дома сделаю все, что нужно.

Приятная обязанность – ходить в магазин. Самое главное у Наполеона – не объяснять ему, что хорошо – что плохо, а чтобы он чувствовал, что это надо сделать, что это принесет всем пользу, необходимо, чтобы в него это проникло. В магазине он чувствует, что он король, что он может это купить. Все порадуются покупкам. Удовольствие от процесса покупать. Домашние спасибо скажут, что он сходил в магазин.

Меня папа никогда не ругал: «Сволочь, такая – сякая…» Не ругал ни за отношения с подругами, ни за ведение хозяйства, ни за уроки, не унижал, не оскорблял. Все время со мной разговаривал на какую-нибудь интересную тему. Он меня часто хвалил, всем показывал мои успехи.

Единственный раз он отлупил меня ремнем, когда я долго не возвращалась с гуляния. Они искали меня: звонили в скорую помощь, в милицию. Когда я пришла домой, мать лежала вообще в приступе, но я поняла, что она не так сильно переживает, как папа. Мама лежит на диване – помирает, а мне по фигу. А запало в душу папино состояние: он стоит, желваки ходуном ходят, он переживал настолько, что я чувствовала, видела его чувства. Про мать я подумала: «А эта что стонет? Я же слышу – она сильно не переживает…» А отец внешне спокоен, держится из последних сил, слеза скупая у мужика потекла. «Не могу, – говорит, – чуть не сдох, думал, что тебя потерял». Когда он отлупил меня ремнем, я хвалилась и всем показывала.

Если Наполеон видит теплоту, доброту – пока он опыта не наберет – он сначала всем верит, думает, что они хорошие. Если ему говорят: «Ты – супер, ты классный, как у тебя все здорово получает­ся!» – тебя купили. Человек первоначально у Наполеона хороший. На­полеон в отношениях с людьми учится только на своих собственных ошибках, а подсказывать, кто плохой – кто хороший, ему нельзя, он не верит. Если ему сказать: «Послушай, посмотри, это не так!» Если со­стояние от человека осталось, оно дает память – Наполеон помнит, кто хороший, кто плохой.

Ребенка надо ставить на собственные ноги, чтобы он шишек на­бил сам, и ему надо говорить: «Сам, сам, сам!», и давать больше ответственно­сти! Чтобы за все он отвечал сам – у него включается ответствен­ность перед самим собой. «Я свободный человек, я могу распоря­жаться так, как я хочу».

Если ребенка надо наказать – битьем не добьешься ничего. Если родители уважаемые, там без наказания сдохнешь. Если я маму не уважала, мне ее наказания по фигу были. Я папу любила и уважала, мне достаточно было такого вот взгляда с укоризной, я подхожу сра­зу к папе: «Пап, что не так-то?» Папа всегда смеялся надо мной с лю­бовью. Я мальчишку избила во дворе, папу в школу вызывают, а он хо­дит и смеется, говорит: «Хорошо, что хоть глаза не вышибла. Полег­че, полегче, а то всех перекалечишь». Он же не сказал, когда вышел из школы: «Какая ты! Как ты могла…»

Наполеон должен быть хорошим, что бы он ни сделал. Что­бы можно было прийти домой всегда, что бы он ни натворил. Чтобы тебя не унижали. Этот ребенок идеальным быть не может, хулиган­ства полно. Часто на боку дыру вертит.

Такой ребенок может издеваться над тем, кто ему не понравится.

Многие взрослые не выдерживают дерзкий взгляд Наполеона – мы же наглые. Взгляд волчонка, дерзкий взгляд. И руки-то у взрослых начинают тянуться: «Ты че тут – волчо­нок!» Такой взгляд может быть и на родителей. Этот взгляд заводит взрослых. А взгляд говорит: «Вот он какой я!» Взгляд либо гово­рит: «Это моя территория – это ваша территория! Не ходите сюда!» Хорошо, если родители это понимают. Лезть к нему совершенно бесполез­но, иначе начнется скандал.

Часто у Наполеона на столе бардак, в столе бардак – до тех пор, пока мне не захотелось это все, вдруг, привести в порядок. Мама иногда гундосит: «Убери со стола», – я сдохну, не буду убирать. Дух противоречия настолько силен, что иногда даже не знаю, на что спо­собна, чтобы только по-моему было.

Сравнивать меня вообще ни с кем нельзя. Если хочешь жить в бардаке – живи. Если родители давят – это всегда вызывает противодействие. Если Наполеон почувствует, что это его бардак и что никто не собирается приходить убираться, никто не соби­рается заставлять убирать, тогда включается: «Я хозяин своей тер­ритории – буду ее убирать».

Когда я в детстве мыла полы, папа всег­да приходил и видел сразу, что вымыты полы. Он говорил: «Какая ты молодец – убралась». Мама никогда не видела, что я сделаю. Я го­ворила: «Мам, посмотри по сторонам-то». А она воспринимала всю мою работу как должное. И мне были все мамины просьбы по фигу, она ведь никогда меня не хвалила за сделанное, она отчитывала меня за проступки.

Наполеон большой объем работы делать не может, ему же надо на улицу бежать. Поэтому нужно давать работу в руки, показывая, что и как сделать надо, это должен быть небольшой объем работы.

Помню, как отец говорил: «Сделал дело – гуляй смело». Но у разных родителей по-разному. У некоторых делаешь, делаешь, а гулять разрешат только час, на фига тогда мне все эти дела? Работу надо давать только конкретную, показать все, что надо сделать, а не так, что сказать: «Вот, мол, ты ничего не делаешь!» Это вообще пустой звук, на это Наполеон не реагирует. Ты ничего не делаешь! А что надо делать? Ничего непонятно.

Папа первый мой велосипед собрал своими руками, и я участвовала в этой работе. Он купил раму, колеса, взял меня с собой в сарай. Показывал, как красить, привинчивать. Еще со мной советовался, сколько золотых полосок красить. Это очень важно, когда у меня совета спрашивают. Делать дело надо родите­лям с детьми вместе, чтобы дети научились, прежде чем с них что-то спрашивать.

У Наполеона – иррациональность, его заносит, он сначала куда-то попадает, а потом у него сознание включается. Надо, чтобы На­полеоны не боялись признаться, куда их занесло, они наврать могут все, что хочешь. За вранье лучше не наказывать. Врут – спасу ника­кого нет, врут только для того, чтобы быть хорошими. Боятся про себя сказать правду: мол, вот я там вляпался, обмишурился, обману­лся, я ошибся, я не прав. Если ребенок признается в своих ошибках – его за это не ругать. Наполеону надо быть самым умным и всегда правым. Только за то, что он сказал правду – орден ему на пузо вешать! Наполеон врет, как сивый мерин. Разбил окно или еще чего и делает вид, что я не я и рожа не моя, и вообще лицо делает такое честное и скажет, что ничего не бил.

Фантазия у Наполеонов неуемная. Учительница в музыкальной школе говорит: «Записывай задание на дом», а девочка отвечает: «Я к вам на следу­ющее занятие не приду». «Почему?» – спрашивает учительница. «Да мы жить в другой город переезжаем». Надоело ей ходить, вот она и сочинила, и выдала свою фантазию. Дома сказала: «Мне ничего не задали, потому что учительницы не было». На следующий день учи­тельница спрашивает ее маму: «Вы еще не переехали?» Мама гово­рит «Куда?» Учительница: «Так вы в другой город переезжаете». Де­вочке не надо было домашнего задания, остальное ей все по фигу.

Если встать у Наполеона на пути, снесет. Если в магазине начи­нает приставать со своим «хочу», мягко, спокойно, без эмоций надо соглашаться и говорить: «Хорошо, хорошо, куплю». Но если не ку­пишь, то это будет нехорошо. Обещания помнят. В желаниях не отказывать сразу: согласиться, а потом тихонечко переключить на другое жела­ние. Никогда не говорить «нет». Никогда и ни за что! Лучше сказать: «Давай мы с тобой еще походим, поищем, подумаем». Не купят – ра­зочарование и настроение портится. Если ребенок повзрослей, ему можно объяснить или лучше показать, есть деньги или нет, сколько что стоит, а лучше не брать в магазин вообще. Желания у такого ребенка забываются, быстро меняются. Редко бывают желания, которые остаются надолго. Вот я коляску ку­кольную хотела сильно, помнила долго.

Наполеону надо посещать разные мероприятия, где тусуется народ: театр, кафе, парки. Дома не держать.

С ребенком можно по­торговаться: «Давай сначала сделаем вот это дело, а потом пойдем туда и купим вот это». Но обещания должны исполняться. В парк на каче­лях кататься, в тир стрелять. Если нет большой любви и уважения к родителям, то только торговля. Что-то за что-то.

Новой информации Наполеону надо полно. Книжки интерес­ные. Истории рассказывать. Читать книжки с выражением в лицах. Устраивать целый театр. Я обожала это.

Ребенку надо рассказывать, к чему могут привести его действия, какие могут быть последствия. Но начинать надо с очень легких примеров: «Если мы сейчас засунем руку в дверь, то тебе прищемит палец». Нужно, чтоб ребенок понял, что взрослый говорит правду, и начал доверять.

У меня у маленькой было ощущение, что беда мо­жет случиться со всеми, кроме нас. Я никогда никого и ничего в жиз­ни не боялась. Я боялась в рожу получить – синяк на харе будет. Пой­ти вечером поздно или еще, чтоб испугаться, что со мной там что-то случиться, кто-то нападет или еще чего, мне было все по фигу.

Я ходила заниматься в драматический кружок. Мы выступали по дет­ским садам, играли спектакли. Я Снегурочку играла, мне нравились аплодисменты. Я была записана во все кружки мира, какие только существуют, кроме шахмат. Не подолгу была, но везде. В ба­скетбол ходила, в волейбол ходила, прыжки, гимнастика, бадминтон.

Наполеону свойственно хватание по верхушкам. «А че мне тут долго делать, я во всем разби­раюсь, и дальше неинтересно уже». Постоянные монотонные по­сещения и тяжелые тренировки – это мне тяжело, у нас хобби – побе­гать, по заборам полазить. Территория Печерского монастыря была любимая наша обитель. Лазить по этим стенам, ходить по подва­лам. Гибкость чувствуешь в теле, как Маугли. Перепрыгиваешь, и за­лезть куда-то не составляло труда. Перелез через забор, ну подрал там немного одежду, домой пришел, одежка подранная, а на душе просто хорошо. Мне надо, чтоб меня поняли, перео­дели, зашили одежду, сказали: «Ты уж поаккуратней в следующий раз, смотри, вместе со штанами и ногу продерешь». Но не ругать, не говорить, что больше не пойдешь, я тебе ничего не дам, ничего боль­ше не куплю – запретами ничего не решить, только можно добиться про­стого резонанса: уход из дома, воровство, вредительство.

Никогда не забуду, как я своей соседке вредила: «Тетя Маша, у тебя там чайник кипит!» А сама ей соли бух в чай; противная очень тетенька была: с гуляния придешь, башмаки в грязи, а она вякает: «Куда ты проперлась, протащилась?!» Сыпала я соль в 3,5 года. Яйца из окна сырые кидала. Брата двоюродного подговорила: «Давай по­хулиганим, давай кинем!» К нам пришли – я стою, тихая, две косич­ки, никакая, и ему досталось. Помню, как мы играли в войну: я была пар­тизаном и сидела в холодном погребе.

Если наврал чего-нибудь Наполеон, лучше на смех перевести: «Ну, ты и болтун!» Надо записывать и книжку сделать: «Фантазии любимого ребенка». К вранью терпимо относиться: «Вот видишь, мы все равно узнали, что ты наврал». Приучать, что любые его фан­тазии и вранье все равно наружу выйдут: «Ты это поимей в виду!» Не говорить, что он сволочь такая. Вот раз, вот второй, вот третий, вот пятый – ну, вот посмотри, как бы ты ни изворачивался, все рав­но никуда не денешься. Я патологически не могла не врать. Мама меня спрашивала: «Ты была в школе?» «Да!» – говорила я. «А почему портфель как стоял на одном месте, так и стоит?» Я: «Ааа, ооо …» – и нечаянно попала! Иногда сама себе удивляешься: «Ну, как же так можно наврать было!» Прет, прет из меня. Папе иногда говорю: «Папа, ну как же – я правду говорю, я честно!» «Ну ладно, ладно!» – говорил папа.

Для такого ребенка хорошо завести книженцию, куда записывать умные слова с не­большой расшифровкой, что это слово значит. Умные для своего воз­раста. Умным Наполеону быть очень важно.

Хорошо, если ребенок-Наполеон растет в высокоинтеллекту­альной среде – тогда он впитывает слова, манеры – все. В какой среде он вра­щается, то он и впитывает. Если в криминальной среде – все впитает. Любая среда внутри него остается. Он оказался в этой среде – он впитал. Это как трафареты: куда он попал, такой он и сде­лался. Мы, Наполеоны, копируем других людей на раз-два. Я всегда пыталась копиро­вать папу. Умного, спокойного, веселого. Я легко перенимаю манеры. Если вокруг взрослые лживые, не выполняют свои обязанности, тре­буют от ребенка противоположного, то я буду так вести себя, как они себя ведут, и совесть меня мучить не будет.

Мама мне врала: «Я тебе обещаю, честное слово!» Раз я поверила, два поверила, но она врала без конца. Я буду врать ей и никогда в жизни не сознаюсь, и совесть меня мучить не будет. А папа по-хорошему, по-доброму ко мне был всегда. Если он не мог что-то выполнить и объяснял, поче­му не может выполнить то или иное обещание, я понимала всегда все. Я папе не врала. А мама то наобещает, то забудет, и не до меня ей было. Потом меня же начинает к совести привлекать. Фиг я вам привлекусь к этой совести. Почто мне это надо-то, ее нет, она спит, совесть-то. Перед кем-то мне вовсе наплевать, а перед кем-то сдохнешь прям со стыда – все зависит от человека, как он к тебе относится. Стыдно пе­ред самим собой, если хорошего человека глубоко обидела. Начина­ется чувство стыда, оно просто удушит, спать невозможно. Совесть тогда утопчет и удушит. Когда взрослой стала, чтоб совесть не вякала, ста­кан водки и спать ложишься, и никакой совести нет больше. А Напо­леон очень многое сотворить может, потому эту совесть заливать и начнет.

Если Наполеон растет любимым, самодостаточным ребенком – он будет более-менее спокойным и уверенным в себе. Все наши желания показать, какой я крутой, от неуверенности в себе. Я трус, вступить­ся в драку мне страшно, я предпринимаю все дипломатические уси­лия, чтоб драка не состоялась. Прямого лобового столкновения избе­гаю, боюсь физического удара, тычины боюсь. Лобового столкнове­ния пытаешься избежать всеми мыслимыми и немыслимыми способа­ми, но если это не удается, получаешь по роже, и тогда становится все по фигу, тормоза спускаются: «Умру, но не сдамся!» Редко, когда На­полеон первым может ударить. Одна мысль в голове: «Убью, вот сей­час врежу неудачно, и вдруг убью?!» Когда уже юношеский опыт на­чинает приобретаться: у одного глаз вышибли, у другого сотрясение мозга – на все это смотришь и думаешь: «Ни фига себе, а все это мог­ло и с тобой быть!» Наполеоны боятся телесных повреждений.

Внутри у Наполеона очень часто: «Я права, и все!» Раньше было: «Не нагловато это будет звучать – только так, и все? Наверно, дерзко». Я, например, собралась к сестре двоюродной поехать, мама говорит: «Нет, не поедешь!» Я на нее смотрю и говорю: «С чего ты взяла, что не поеду?» Вот я встаю, одеваюсь, собираюсь. И встала, пошла, мне все по фигу – я решила и поеду. Мама говорит: «Я тебя не пущу!» Я встала, ее отодвинула тихонько, она говорит: «Делай, что хочешь!» Я ей сказала: «Уйди, и ко мне не подходи. Я и без тебя все знаю!»

Объяснять Наполеону надо просто, доходчиво и понятно. Объ­яснять лучше, рисуя и приводя понятные для ребенка образные сравнения (представь себе апельсин, мы его разрезаем на четыре ча­сти и.т.д.). По возможности использовать различные действующие модели (собрать из конструктора или из подручных материалов: на­пример, объяснить силу трения, прокатив коробок спичек по глад­кой и шершавой поверхности, т.е. надо показать и дать в руки, что­бы сам попробовал). Объяснять на наглядных примерах.

Объяснять надо несколько раз, от этого и учителя, и родители прихо­дят иногда в бешенство, Нужно элементарное терпение, чтобы изо дня в день одно и то же повторять. Если объяснили один раз – недо­статочно, будет чистая страница в памяти. Одно и то же сегодня, зав­тра и послезавтра повторяешь с ребенком: «Помнишь, мы с тобой..?» Обязательно надо проговаривать тот материал, который был накану­не, проговаривать вместе с ребенком, чтобы он повторял за вами до определенного автоматизма. Папа мне помногу раз математику объ­яснял, я рыдала, соплями захлебывалась – не понимаю, и все. Он мне объясняет, объясняет четыре раза, до такой степени, что я ду­маю, вот я вообще прям… Тут надо делать перерыв и отвлечь, пе­реключиться, не надо говорить слова: «Ах ты, дурак, ничего не по­нимаешь!» – это все приведет к тому, что человек вообще никакую информацию не способен будет брать. Вот мы с папой делаем пере­рыв, и он мне говорит: «Ну, еще раз читай условия задачи!» Я читаю и говорю: «О! Я все поняла!» Внимание мое включилось. Мне нуж­на поддержка и спокойствие взрослых.

Вот едет на машине мама с сыном-Наполеоном и говорит: «Вот это улица Бориса Панина – был такой летчик». Едет следующий раз, она опять повторяет это же самое, а в третий раз сын маме говорит: «Мама, это улица Бориса Панина, был такой летчик».

Наполеон замечает все, что происходит вокруг, и если ему много объяснять в это время, ему сложно на объяснение переключить вни­мание. Ему сложно в одно и то же время заниматься несколькими де­лами. Но ему легко переключаться с одного на другое: позанимал­ся математикой, побегал, потом русским, потом опять переключился, побегал, попрыгал. Ему вообще сложно сидеть очень долго и зани­маться одним и тем же. Это ужасно. Отпад башки. Когда долго одно и то же занятие – полная отключка внимания.

Игорь К.

Когда я был маленьким, я всегда хотел быть в центре внимания, чтобы все на меня обращали внимание. Если проходит какое-либо домашние мероприятие, то главным героем мероприятия всегда должен быть я, естественно, независимо от того, чье это торжество.

В отношениях с моими родителями я всегда хотел, чтобы прислушивались к моему мнению и не потому, что я хотел, чтобы так и было, а просто, чтобы был наравне с родителями в их компании.

Считаю одним из немаловажных факторов, который поспособствовал мне в самореализации, это когда родители с раннего возраста сделали меня самостоятельным и многие вопросы позволяли решать самому. Куда идти? Что делать? Почему? И т.д. Все эти вопросы позволяли решать самому. Толчком и стимулом решать вопросы самостоятельно стал еще и тот момент, что родители об этом рассказывали окружающим, т.е. поднимали и увеличивали мою значимость в глазах других. «Как у него решается этот вопрос?», «Не знаю, не говорит», «Как?», «А что, он самостоятельный!» – это те самые слова, которые меня вдохновляли и подталкивали к решительным действиям в жизни.

Но, несмотря на самостоятельность, мне всегда хотелось, чтобы родители интересовались моими мелкими делами. Многие вещи, которыми я интересовался или увлекался, я считал важными и относился к ним серьезно, но, к сожалению, у родителей это не вызывало серьезности, они постоянно пытались объяснить, что это «ерунда», и это на корню резало всю инициативу заниматься тем или иным делом. В данной ситуации можно доходчиво объяснить, почему это бесперспективно и несерьезно, и в случае, если объяснение не завершилось успешно, эффективный подход – это принять мое увлечение и включиться в этот процесс, даже если он провальный. В итоге это приводит к тому, что поделиться и негласно попросить поддержки в начинаниях уже не хочется и поддержку ищешь в других местах.

Одним из моих проблемных мест, я считаю – это обида, это серьезно. Она иногда, бывает, возникнет вот ни с чего. Сидишь веселый, счастливый, бывает, даже играешь или чем-то занимаешься. И раз, какое-то одно слово, одно движение, непонятно на что, и ты почему-то начинаешь обижаться из-за неправильно сказанного кем-то слова. Вот это вот я помню. Мне даже родственники об этом говорили. Кто-то что-то про меня сказал, а я себя считаю лучшим, а не таким, как обо мне высказались.

Иногда, когда меня «обрубают», я могу молчать. Это не то, что я затаил обиду, мне это просто не понравилось. Замечания иногда делали, если я сделал что-то не так. Иногда бывает это замечание и правдивым, а я посчитал его неправильным и на это обиделся. Через два-три дня ты понимаешь, что это было тебе правильно замечание сделано, но на тот момент была как будто пелена перед глазами. С этим человеком общаться не хочется. Замечания мне нужно делать корректно. Вначале можно «леща кинуть» – похвалить в чем-то, а потом – раз, и подвести под это дело (замечание сделать). Некоторые это могут сделать. Они скажут: «Да вот, у тебя это лучше всех получается, и кроме тебя это никто сделать не может», и раз, он сделает какое-то замечание и скажет: «Ну, это бывает, но ты все хорошо делаешь».

Часто достаточно одного взгляда, движения, слова, особенно взгляд чувствуешь, почувствовал – все, почувствовал, как человек к тебе относится! А до того с человеком хотел общаться. Буквально вчера, позавчера даже думал там, что вот, я сделаю так, вместе с ним будем вести совместную деятельность, играть. А он пришел, на тебя посмотрел, игра отложилась в сторону, и работа тоже. Взгляд отчужденный, в нем нет соучастия. Он не стал меня слушать, посмотрел в сторону. Ты видишь, что он начал заниматься совсем другим. Я понял, что я ему неинтересен. И я тоже замыкаюсь, обижаюсь. Потом обида проходит, держится она не больше дня. А если он придет и совсем другим голосом скажет, все это может потихоньку оттаять, и ты почувствуешь, что ты ему нужен, что он с тобой хочет играть или еще что-то.

Мир этого ребенка наполнен взглядами, интонациями.

Любое негативное слово, сказанное тебе, особенно если оно связано с твоим поведением (ты сделал что-то отрицательное, негативное), сильно чувствуется.

У Наполеонов настроение может поменяться быстро. Например, в праздники бывает, в день рождения или еще в какой-нибудь, иногда на тебя эмоции какие-нибудь нахлынывают. Ты хочешь, чтобы день рождения прошел хорошо. Ты ждешь, ждешь день рождения, а перед самым днем рождения перегорел, как будто оно уже прошло. И в этот момент кажется, что все, праздник не удастся. Но приходят все, и настроение меняется, как будто ничего и не было. Вот такие наплывы бывают.

Я повел Наполеона-племянницу на день рождения. Она за два-три дня будет пиликать об этом, говорить-говорить. В сам день рождения встанет упрямо и не пойдет. Думаешь: «Ну, все! И готовились, и подарок купили, и праздничное платье надела». Приходим на день рождения – она уходит последней оттуда. Вначале какой-то барьер чувствуешь, подумаешь, что тебя могут не принять. И вот это тоже бывает, иногда наседает. Но оно быстро проходит. Ты преодолеваешь этот барьер – и все. Ты оказался в коллективе, среди таких же, как ты, и все сразу улетучивается, как будто и не было этого. Если представить ситуацию такую потом, что если бы ты не пришел на этот праздник – об этом не может быть и речи! А вначале какие-то амбиции.

Взрослый должен уговаривать ребенка. Его сначала надо похвалить, обязательно: «Ты же стихи хорошо читаешь! И подарок у тебя самый лучший!». И тогда у ребенка будет какой-то интерес пойти на праздник.

Ребенок идет туда, где теплота и отзывчивость. Если чувствуешь, что что-то отрицательное, тяжело его уговорить туда идти. Если в предыдущий праздник или предыдущий день в детском саду что-то произошло и для тебя это было плохо, то тяжело будет пойти туда на следующий день. Отрицательная эмоция сильно засядет. Туда неохота. И туда лучше ребенка не пихать. Ребенку нужно на 90% знать, что ничего отрицательного там не произойдет. Не будет того человека, который взбаламутил всю эту группу.

Отношения с окружающими детьми у Наполеона очень неустойчивые. Он то задруживается, то раздруживается. Из-за чего? Из-за предательства. Ты почувствовал, что тебя предал друг. У меня такое было. Мы дружили в школе. Долго дружили, сидели за одной партой, во дворе играли. Но однажды я уехал в санаторий, в лесную школу, в Зеленый город. Там пробыл семь месяцев. Приезжаю – приоритеты сменились. Это резко вдарило по мне. Возвращаясь, я хотел вернуться в те же эмоции, в ту же теплоту отношений. А этого не оказалось. Все! Я как посторонний человек. Сразу отбило желание общаться. И я не полез к нему. Он потом сам пришел ко мне. Он пришел ко мне, но только не в школе, а во дворе. И я с ним стал продолжать отношения. Я почувствовал, что я ему нужен в каких-то его делах. Он меня по спорту спрашивал, по учебе. Он учился хуже, я – лучше. В десятом классе он физику сдал на пять, хотя был двоечником, а я сдал на четыре, и это меня сильно обидело. Мы вместе готовились к экзаменам, я ему помогал. И я понял, что я там не нужен. После этого я пристал к другой кучке – у нас была «Золотая середина», и мне это нравилось. Такие же по интеллекту, по учебе, как я. Наполеон дружит долго, навсегда почти. И с детства это сильно запоминается. Всякие яркие моменты.

Впервые я подрался в первом классе, на горке, с парнем из нашего класса, по тем временам он был двоечником. Мы катались на большой горке, он периодически к кому-нибудь приставал из мелких парней. Я тоже был невысокого роста, небольшой, на линейке стоял в конце. Но меня это возмутило – несправедливо! И я, несмотря ни на что, подошел и врезал ему! Я знал, что с ним поддерживать отношения никогда не буду в любом случае. И после этого мы с ним на дружбу никогда не шли: ни он, ни я. И мне это было не нужно. Я не хотел этих отношений, я и не шел на них.

Для Наполеона очень важно быть близким в отношениях с родителями. Ему хочется поделиться с ними своим сокровенным. Мне хотелось с отцом делиться, с матерью – нет. Я помню первый случай, когда я начал отца уважать. Я разбил окно у соседей. У нас гуляла группа парней. Мы с ними играли в снежки. Мимоходом кинули в окно. Окно разбилось. Нас поймали, привели домой. Приводят домой, мать начинает кричать: «Ну, все! Если еще сейчас и отец выйдет, не знаю, чего будет!» А я маленький. Вышел отец. Он в первую очередь успокоил мать, потом подошел и сказал: «Что сделал?» «Окно разбил». «Где?» – спросил отец. «Там». «Ладно, хорошо, иди в комнату», – сказал отец. Все! Он меня не порол, не наказывал, мне и этого было достаточно. Потом он мне сказал: «Я вставил стекло туда». Мне понравилось, что сказал тогда мужчина, у которого я разбил стекло. Отец спросил его: «Что он сделал?». Мужчина ответил: «Он сам расскажет». Отец смотрит на меня, я честно отвечаю: «Я разбил окно».

Потом отец ко мне подошел и сказал: «Ты понял, что ты сделал?» Я понял, что я сделал. И мне этого было достаточно. Если б он меня напорол, у меня бы возникла какая-то неприязнь, обида затаилась, может быть.

Отец меня все время наставлял. Запоминаются поговорки. Они как-то складно и кратко дают суть вопроса. Так запоминается хорошо. Когда он меня что-то заставлял делать, он говорил: «Сделал дело – гуляй смело!» Для меня это было одно из правил в распорядке дня. Я знал, что сначала надо сделать уроки, потом идти в секцию заниматься. Вот такими вот поучениями он меня наставлял, и мне было легче это запомнить. Проще это для меня было, а для меня, чем проще – тем лучше.

От спорта меня отец никогда не отвлекал. Это как святое было. Но при этом он не настаивал, каким видом спорта заниматься, а получалось так, что это я принимал решения сам.

Футбол, вольная борьба… Пошел на вольную борьбу, но чувствую, что это не очень интересно. Для меня это было не очень интересно, и преподаватель что-то не очень. В другое что-то пошел. Понравилось каратэ. Слова какие-то красивые японские. Все это было запрещенное в то время, и это нравилось, что ты причастен к чему-то необычному!

Хочется слышать умные слова и ими говорить. Когда говоришь умные слова, тебе кажется, что тебя принимают за умного, а Наполеону это очень важно – быть умным. Сам-то, конечно, иногда бывает, прочитаешь чего-то, а в голове ничего не остается. Но надо выглядеть умным. Надо обязательно! За счет вот этих умных слов, фраз тебе и кажется, что ты выглядишь умным. Родители должны с маленького возраста обращать на это внимание.

Нравилось, когда у девчонок были тетрадки такие, они там записывали высказывания писателей разных. И вот у меня старшие сестры двоюродные были. В их альбомах вот эти выражения умные были. Мне это нравилось. Я сидел и читал, а потом выписывал. Но не все подряд, а что мне нравилось. Там было кое-что такое заумное. С памятью плохо было периодически, но раз десять прочитаешь, выучишь, и все равно где-нибудь умное словечко вставишь!

С девчонками я легко сходился, с парнями тоже.

Ребенка нужно многому учить – что как делать, причем ему надо показывать обязательно, он может все объяснение не услышать, ему надо видеть. А долго слушать объяснения – интерес к делу пропадает. Чуть-чуть надо показывать, но не все. Надо показать основное, как это делать, а там ты сам дойдешь. Нужно буквально толчок дать. И еще можно сказать ему, что вот тут вот такая секретная вещь какая-нибудь есть, изюминка – как надо делать. И ты поймешь, что да, это умная вещь. Я действительно мог бы не додуматься. Но дальше ты будешь сам допетривать. Это как кубик Рубика – я его до сих пор собираю. Но мне это надо. Я упертый! Я сидел месяц. Я его доканал. Я бы сам его не собрал, но там есть формула в журнале «Наука и техника». А вначале я  полмесяца мучался, думал: «Люди вот собирают». Если что-то не получается, кто-то должен подтолкнуть, показать изюминку, иначе пропадет интерес. Может пропасть интерес, и ты откладываешь это все. Все это уйдет, а ты будешь вспоминать об этом, но будешь знать, что ты этого не сделал. Это тоже тяготит.

Домашнюю работу этому ребенку можно поручать любую. Он все может сделать. Но он должен знать, что эта работа нужна близким. Вот, например, у меня как получалось. Я знал, что отец, мать на работе, раз. Потом сестренка маленькая, и, плюс к тому, я не мог заниматься ничем, если в доме беспорядок и грязь, и получалось так, что, у меня само собой так выходило, что я убирался дома. Да еще родители говорили: «Поел – убери за собой». Это вот сто процентов надо, чтобы ты был приучен, вот на кухне все должно быть на своих местах, ты должен знать, где что лежит, хотя сам ты поставишь где угодно, но ты должен знать, где что лежит. Родители должны это показать. Учить надо всему. Если в деревне – могут показать, как печь растопить. Но работа по дому может стать рутинной. Поэтому работа должна быть не обязанностью, а звучать как помощь родителям. Наполеона надо попросить. Если его тыкать, то, наверное, не получится. Ему нужно почувствовать, что без его помощи никак. Ты единственный можешь это сделать. Ты на своих плечах несешь, как и отец, груз семьи. Ну, он деньги зарабатывает, он сильный, он такую работу делает. А ту, которая тебе по силам, ты в любом случае должен ее выполнять.

К Наполеону должно быть уважение как ко взрослому и ему обязательно нужно доверять. У меня была ответственность за сестру. Я успевал уроки выучить, в квартире убрать, в спортивную секцию успевал, еще и сестренку из детского сада я забирал. Наполеон должен расти в ответственности и полной загрузке. Причем приблизительно он должен знать, когда и что ему делать. Если это будет все хаотично, то он будет тупо сидеть.

Если такой ребенок сядет за компьютер, то он может весь день так просидеть. Он и не поймет даже там ничего.

У ребенка должен быть четкий круг обязанностей, и необходимо выставлять временные планки. Это должно быть как само собой разумеющееся. Например, все знают, что из школы ты пришел в час, дальше ты должен пообедать, полчаса ты поубирался, пропылесосил, само собой, когда поел, посуду вымыл, со стола вытер.

Наполеоны о себе

Ирина Д.

Жизнь у меня достаточно суматошная. День проходит в таком разрезе, что планы рушатся в одночасье и события переворачиваются на сто восемьдесят градусов. Запланировала одну поездку, а позвонили – развернулась, поехала в другую сторону. Приехала – забыла бумаги, поехала за ними обратно на другой конец города. Приехала туда, вспомнила, что не все бумаги взяла – поехала еще раз. Ношусь, как угорелая. В школу ходила – учебники могла положить совсем на другой день, могла перепутать день. Как укушенная, на перемене сбегаешь, учебники сменишь, обратно в школу несешься. Развернуться на сто восемьдесят градусов – проблем нет, при этом забыв позвонить тому, к кому первоначально бежала, или предупредить, что опаздываю. Удержу никакого нет, хотя неподготовленные действия мне не нравятся. Подготовиться времени надо мало. Но ведь когда смотришь, что надо взять, разговариваешь по телефону, смотришь в телевизор, потом мужу отвечаешь, дочь гоняешь – все одновременно… Ну, естественно, бывает, что-нибудь пропускаешь, забываешь…

Планы я иногда составляю, сижу, пишу пункты. Написала вечером – утром найти не могу. По порядку мне вообще особо не нужно, хоть бы как-нибудь сделать все!

Если на пути к цели возникает препятствие, я очень легко разворачиваюсь на препятствие и преодолеваю его. Есть люди, которые в ступор впадают, а я иду дальше, вперед. Останавливаться нельзя – силы уходят, время уходит. Всегда вперед. Препятствия меня подстегивают.

Я могу утром спать долго, но когда что-то случится неординарное, могу встать в шесть утра без будильника и помчусь решать проблемы.

Люблю ездить на машине. Езжу очень быстро, резко. Люблю быструю езду. Быстро! Резко! Раньше носилась вообще, как угорелая. День у меня проходит до невозможности в быстром темпе. Я сегодня по городу с верхней в нижнюю часть съездила шесть раз. То землю для цветов покупаю, то в фирму еду договор заключать, то в банк понеслась, то в другую фирму письмо. Поэтому к вечеру иногда уже просто без сил.

Сегодня забежала в «Метро». Носилась с телегой по всему магазину, круги нарезала вокруг стоек, искала нужную мне вещь. По ходу цапаю дочери майку, мужу махровую простыню, еще что-то… Потом останавливаюсь, стою, смотрю на все это, спрашиваю себя: «Зачем пришла? За землей. Клади все назад!» У меня ведь как – увидела что-то: «Ух, какая!» – положила. Сначала наберу, а потом осознавать начинаю, что делаю. Это положила, и это положила. Ну вот, положила все на место, понеслась за землей. Мне надо было двадцать двадцатилитровых пакетов земли для газона.

Я очень импульсивная, «бешенство изматывает». Сама от себя устала. Никак сама себя затормозить не могу, терпения никакого нет.

В экстремальной ситуации бывает легкая растерянность первые доли секунды, но потом моментально людей организую, мобилизую: куда звонить, куда бежать. Я рисковых предприятий не особо боюсь. Если есть авантюризм, риск – это мое, исключая криминал. У меня, конечно, всегда есть опасения. Бывает осознание того, что может быть опасность, но думаю: «Пролетим! Кто не рискует, тот не пьет шампанское!» Бывает, ну, люди боятся, а я рискую. Я, конечно, пытаюсь посоветоваться с умными людьми…

Один раз шли с приятельницей из бара. К нам стал приставать пьяный мужик. Начал махать руками, драться. Я поняла, что хорошего не будет. Я очень сильно могу ощущать опасную ситуацию, в которой нужно бросаться в бой: меня бить начинает, коленки дрожат, черные круги перед глазами, я готова убить. Меня бьет, колотит, руки ходуном ходят… Но если я вижу опасность и есть возможность убежать – убегу. Ну, так вот, в таком состоянии я прошлась пинками по мужику. Редкий случай со мной, жуть во мраке.

Такие вещи, которые есть у всех, мне не нужны. Вот случай про подружку, как мы пришли обе в зеленых платьях в ресторан отмечать ее день рождения. У нее было всего два платья, а у меня выбор был. Я ей звоню и говорю: «Лен, если ты пойдешь в зеленом, я пойду в каком-нибудь другом. А в силу того, что у меня зеленые глаза, мне хотелось всегда надеть зеленое платье. У меня было красивое, темно-зеленое, цвета сочной зелени, платье. Она говорит: «Ну, надевай зеленое». Я прихожу в ресторан – Лена сидит в зеленом платье. А я пришла с дипломатом. Пошла в туалет, достала из дипломата другое платье, переоделась и вышла – они все в обморок упали. Если рядом со мной кто-то в такой же одежде, как я, у меня тут же портится настроение. От такой выходки моей подружки мне было очень плохо, я еле в себя пришла. Ведь я же ее попросила… Удавила бы!

Выглядеть хочется однозначно хорошо: машина покруче, часы хорошие, бриллианты. Очень люблю бриллианты. Очень! У меня есть хорошие – я имею в виду, достойные.

Важно, чтобы у меня был достаток. Деньги должны быть в достаточном количестве, чтобы я могла позволить купить себе все, что хочу. А я всегда чего-то хочу.

Когда я иду за покупками, могу спустить все, что есть у меня в кошельке. Если меня что-то загвоздит – я тут же беру. Из продуктового магазина выезжаю с полной телегой.

Раньше все ходили ко мне разговаривать «за жизнь». Я выслушаю человека, если ему действительно это надо. Выслушать могу всегда, но не всегда долго. Меня начинают утомлять эти вещи. Иногда были случаи, когда приходили подружки поговорить и за советом. Говоришь, советуешь, а человек этого не делает или не хочет вникнуть. Меня раздражают люди, которые хотят глупо поговорить, воду полить. Я затухаю, мне неинтересно. Мне бывает жалко людей, вхожу в сопереживание с ними. Я от жалости заплакать могу.

Чаще всего приходят в отношениях разобраться, поплакаться в жилетку. Могу, чаще всего, перспективу сказать в отношениях. В отношениях разобраться могу: кто к кому, за что и почему». Влюблять в себя могу. Главное, «в глазах кураж должен быть! Когда куражу нет – никто не пойдет! А тут появляется кураж! Кураж-то у меня, наверное, на уровне генов, подсознания. Ведешь себя в разных случаях по-разному. Но если мне нужен мужчина, если он меня заинтересовал, то добиваешься благосклонности обязательно.

Если мне интересны отношения между людьми, стоит только на них посмотреть, и говорить им ничего не надо. Я по глазам вижу: кто как на кого посмотрел – взгляд вижу моментально. Сразу определяю: что там в отношениях. У самой, видимо, бывают глаза разные, сама могу делать глаза разные.

Если мне надо с кем-то о чем-то договориться – редко мне это не удается. Я прихожу обычно со знаками внимания: конфеты, шампанское, кофе, хороший чай. Вот у одной дамы мне надо было добиться хорошего решения по работе. Внутри у меня уверенности нет, что все будет как надо, но артистизм включается на автомате. Я ее попросила – она отказала. Внутри меня начались поиски – ну как подойти-то?! Я начала искать. Думаю, то ли слезу дать, то ли еще чего… Я пытаюсь делать лицо – может, я болею, может, зеленею; не знаю, но начинает работать. «Я не переживу, если вы мне откажете», – говорю ей. «У меня сейчас инфаркт будет», – и начинаю закатывать глаза. «Я сейчас умру, прямо у вас тут!» Поверила. А дама такая – ее на мякине не проведешь. «Ну, давай что-нибудь придумаем!» – говорит она.

Иерархия для меня никогда не существовала, и до сих пор не существует. Я не чувствую, что человек – начальник. Главное – человек хороший, достойный уважения, а неважно, дворник он или директор. Веди себя нормально – без хамства, без унижения по отношению к другим.

Когда объясняют, слушать долго бывает сложно. Внимание улетает при занудном объяснении. Появляется раздражение. Внутри все закипает. Я перестаю слушать. В таких случаях реакция на людей может быть разной, в зависимости оттого, кто перед тобой. Могу оборвать, рявкнуть: «Ну, так, все – хватит!» Могу и мягко: «Да, да, я все поняла» – посижу, потерплю. Нервничаю, если ничего не понимаю – караул! Иногда могу сказать: «Извините, давайте попроще». От некоторых просто ухожу.

На уроке сижу с подружками: объясняют, я слушаю вполуха, вдруг что-то интересное говорят – включаю умное лицо, слушаю до тех пор, пока интересно. Если идет углубление в объяснении, выключаюсь, занимаюсь своими делами. Если дернут и «двойку» поставят, мне по фигу: «два» так «два», я исправлю, подумаешь! Я училась очень хорошо, голимые пятерки. В школе услышала – дома не готовлюсь.

Умных людей уважаю, всю жизнь к умным прислушиваюсь. Специфическую информацию усваиваю с трудом. Папа у меня был очень умный, очень добрый. Если при мне говорят умные вещи – делаю умное лицо.

Натиск у меня есть, я могу преподнести так, что люди не сомневаются. Причем если я даже не очень хорошо знаю, я могу так информацию дать – редко кто противостоять может.

Светлана Ч.

Если возникает чувство, что я чего-то хочу… Я хочу! Мне нужно попасть в струю. Иду в этом направлении, музыка громкая, чувствую энергию. Я все могу, я все сделаю. Я в потоке. Уже здесь, когда движение пошло, мне этого надо – я этого добьюсь. Кому-то будет неприятно, нехорошо, но я добьюсь. Понеслось, не остановить! Если даже будут говорить: «Не надо!» – все равно пойдешь и сделаешь. Раньше несло без оглядки. Надо, хочу, понесло, не стойте на пути! И разговаривать со мной: «Нужно – не нужно…» – кому это нужно?! Если родители приостанавливали – мир просто-напросто рушился, меня нет, я никто, ничто, и звать меня никак! Даже тело перестает чувствовать, стресс сильнейший. Мне приходится заново «собирать себя».

Я не люблю командовать людьми: «Упал, отжался!» Мне нравится подготовить ситуацию, чтобы почувствовали и отреагировали: я теневой лидер. Мне надо, чтобы было красиво, не жестко, но уверенно, по тому образцу, который я хочу. Для этого надо подготовить ситуацию, которую я хочу. Со всеми по-разному: кому-то словом, кому-то делом, личным примером, приказом. Вот и все.

Перепады настроения у меня частые, и очень много зависит от общения с людьми. Заходишь, смотришь: состояние у человека – ужас, ну и у тебя падает до нуля. Если тема грустная – наплывает состояние «жизнь не удалась», на минус поплыло, удержать хорошее состояние очень сложно. Вышла, встретила человека «с искоркой в глазах» – настроение поднялось, тело поднялось.

Если тоска и рядом нет человека, кто поднимет настроение – плохо. Надо не давать себе распустить состояние в минус. Заставить себя заниматься йогой, почитать, сходить на концерт. Если получится себя вытрясти из этого состояния – ты переключаешься, механизм запускается, начинаешь работать. Но если ничего не делать – ужасно.

Когда люди приходят с плохим настроением – мне плохо. Если у человека плохое настроение, и у меня худшеет, пакость на душе образуется – провались пропадом, так все было хорошо! В течение дня настроение может поменяться.

Помогать я могу. Свои, не свои… Я буду помогать. Не всем, конечно.

Есть ощущение, что надо помочь – и никаких не может быть слов. Но чувствуешь, когда человек злоупотребляет, я тонко чувствую, это вызывает раздражение, и общение сводится на нет. Никто отношений не выясняет, но начинаешь держать дистанцию.

Раньше было само собой разумеющееся: попросили, постучали, двери открылись и побежала помогать. Надо! Куда, зачем, почему – вопросы отсекаются. Брошен клич – и все брошено: личная жизнь, свои дела – все брошено! Я этого даже не понимала. Это было мое нормальное состояние. Но когда тебя «щелкнут по носу», очнешься: «Может, не надо?» Нужна ли мне обратная помощь? Я не ко всем обращаюсь за помощью, это мне не надо. Просто в определенный момент понимаешь, что ты сильнее и можешь помочь этому человеку. И когда у тебя есть определенный багаж, ты можешь подарить, кайф от этого испытываешь. Я выполнила свою миссию помощи.

Иногда думаю: «На фиг! Надоело! Все, никому ничего помогать не буду, буду нагружать свой сосуд для себя любимой», но ничего хорошего не получится. Плохо, грустно, не могу без этого жить, и я возвращаюсь к прежнему.

Гексли

«Хочу общаться с интересными людьми».

%d0%b3%d0%b5%d0%ba%d1%81%d0%bb%d0%b8.psd

Профориентация

Хорошо разбирается в потенциальных возможностях и скрытых талантах людей. Эксперт в вопросах профориентации, совместимости людей в отношениях. Природный талант найти общий язык с любым человеком, мастер общения с людьми.

Психолог – практик. Педагог. Артист разговорного жанра.

Теоретика – гуманитарная сфера деятельности.

Культура.

Литература.

Журналистика.

Педагогика.

Психология.

Подбор кадров.

Служба знакомств.

Кино, театр (актёр).

Шоу бизнес.

Коммерческий, рекламный и страховой агент.

В работе следует избегать: составления отчётов, скрупулезное и точное оформления документов.

Рекомендации для родителей
ребенка – Гексли

Аня М.

«Как воспитывать маленького Гексли?»

Если Вам достался на воспитание Гексли, то Вам чрезвычайно повезло. Берегите его, хольте и лелейте. Гексли этого достойны. Как сделать из Гексли человека?

Гексли интуит, а потому не мешайте ему жить своими фантазиями. Дайте ему возможность фантазировать, мечтать, строить прожекты. Когда-нибудь он обязательно что-нибудь из них реализует. Несмотря на то, что Гексли экстраверт и любит общение, ему иногда надо побыть одному, чтобы помечтать: лечь поудобнее и представить во всех подробностях желанную картину из прошлого или из будущего. Эти впечатления настолько яркие и часто более приятные, чем сами жизненные события. Не лишайте Гексли этого удовольствия.

В школе на уроках Гексли тоже может витать в облаках, здесь уже стоит спускать его с небес на землю. Долгие и подробные объяснения учителя Гексли слушать не в состоянии. Постарайтесь с раннего детства научить Гексли концентрироваться и удерживать внимание. Но вообще Гексли быстро и легко схватывают весь материал, особенно если он им интересен. В школе я мало слушала и всех одноклассников отвлекала, потому что мне достаточно было минутного объяснения учителя, чтобы все понять, а уж необходимые подробности я могла сама додумать и дофантазировать.

По причине того, что Гексли интуит, он не всегда может позаботиться о себе. Точнее он не всегда может понять, что пришло время заботиться: может забыть покушать, не заметить, что уже пора мыться, стирать одежду или покупать новые ботинки. Физический дискомфорт он может просто не заметить. Например, в подростковом возрасте днем я была дома одна и садилась обедать только после того, как звонила с работы мама и говорила: «Не забудь поесть, суп на плите». Были случаи, что из-за невнимательности, среди множества кастрюлек на кухне, я не находила нужную с супом и так и оставалась голодная, не слишком на это обращая внимание. Поэтому, чтобы ваш ребенок не остался голодным, напоминайте ему, когда необходимо поесть.

Гексли не всегда может одеваться по погоде. Ему важнее одеться красиво, ярко, необычно, поэтому зимой он может пойти в маячке с голой спиной, а летом надеть шерстяное платье, только потому, что именно это платье сочетается с новыми замшевыми сапожками. Следите, чтобы ваш ребенок одевался по погоде и по ситуации. В школьной юности я пришла в театр в спортивном костюме. Учительница сгорала от стыда, а мне казалось, что эта обновка прекрасно на мне смотрится. Будьте ненавязчивы, когда будете корректировать гардероб юного Гексли. В моем детстве очень модно было носить значки. У меня был целый пакет таких значков. Каждый раз, собираясь в гости, я прикалывала на грудь с полкилограмма железа, не оставляя на свитере ни клочка свободного места, не украшенного значками. Чтобы заставить меня снять эти значки, маме приходилось идти на хитрость: она говорила: «Как ты прекрасно нарядилась! А давай попробуем снять один значок? Может, так будет красивее? Ой, смотри, как здорово! А давай теперь попробуем еще один снять?». Таким образом мама добивалась того, что выглядела я более или менее прилично. Если вы тактично поможете скорректировать Гексли свой гардероб, то он будет вам очень благодарен. Не забывайте похвалить Гексли, если он сам оделся красиво, элегантно, уместно и по погоде.

Гексли – экстраверт. Поэтому не ограничивайте его общения с друзьями, сверстниками, одноклассниками. Ему необходимо общение. Именно общаясь с людьми, Гексли получает большую часть информации, а не из книжек. Я, например, всю классическую литературу изучила в пересказе одноклассников и даже на филфак с этими знаниями поступила. Общаясь, Гексли повышает свою самооценку. Не препятствуйте общению со сверстниками. В то же время внимательно следите за окружением вашего ребенка-Гексли. В погоне за новым, необычным, неизвестным Гексли может попасть в не очень хорошую компанию.

Благодаря тому, что у Гексли сотни знакомых, он может решить почти любую проблему или найти того, кто эту проблему решит. Обращайтесь к Гексли за помощью, ему будет очень приятно, если он сможет вам помочь. В то же время не особо рассчитывайте на его обещания. Гексли может пообещать не для того, чтобы сделать, а для того, чтобы выразить свое хорошее к вам отношение. Приучайте Гексли к ответственности за свои слова. Научите его выполнять данные обещания.

Из-за чрезмерной общительности и болтливости Гексли не умеет хранить секреты, поэтому если вы доверяете Гексли важную секретную информацию, то предупредите его несколько раз, что рассказывать ваш секрет никому нельзя. О вашем секрете, конечно, узнают все, но хотя бы не будут обсуждать, потому что Гексли, выполняя вашу просьбу, будет непременно говорить всем своим собеседникам: «Только тссс, никому!» Лучше все-таки, если вы с детства приучите Гексли хранить тайны.

Гексли любят и умеют быть в центре внимания. Поощряйте их артистические, ораторские таланты. Не говорите никогда Гексли: «Не воображай, сиди-помалкивай». Это больно заденет ребенка и помешает ему развивать свои природные способности.

Может показаться, что у Гексли где-то «спрятано шило». Это действительно так. Однажды после спектакля мама разговаривала в зале с директором театра, на меня внимания не обращали. Я с разбегу перелезла из зала в ложу бенуара. Мама в предобморочном состоянии, все в шоке, я счастлива. Заметив, что мама расстроилась, чтобы все исправить, я перелезла через перила обратно. В общем, оставлять юного Гексли без внимания крайне не рекомендуется.

Гексли могут быть чрезмерно активны. Им хочется попробовать все, побывать везде, поговорить со всеми. Предоставляйте ему такую возможность.

Научите его соизмерять свои силы и время. В детстве я ходила в восемь кружков и секций одновременно. К счастью, мама помогала мне правильно распределять свое время: она забирала меня из одного кружка и мы шли в другой (бадминтон, настольный теннис, бальные танцы, гитара, шашки, театральная студия, акробатика, журналистика, бассейн, пение). Если бы я не попробовала этого всего, то многого не умела бы. Но самое главное, я всю жизнь потом бы кусала локти, что упустила какие-то прекрасные возможности.

Из-за своей активности Гексли часто берут на себя множество обязательств, которые потом не успевают выполнять. Приучите Гексли к тому, чтобы обещать только то, что он реально сделает. Не нужно хвататься за все и пытаться везде успеть: стоит выбирать САМЫЕ интересные, перспективные, приятные и полезные возможности.

Гексли – этик. Он живет чувствами и эмоциями. Доводы разума для него значат гораздо меньше, чем желания. Поэтому если вы его хотите в чем-то убедить, то не говорите «ТАК НАДО, так правильно, так положено». Говорите: «Это хорошо, это приятно, это интересно, это перспективно». Объясните Гексли, что нужно делать не только то, что хочется, но и то, что надо.

Если родители эмоционально общаются с ребенком, то они его могут завести на эмоции. Любая истерика, эмоциональные всплески окружающих вызывают внутри ребенка сильную ответную волну эмоций, которую сложно погасить. Если ребенок эмоционально возбужденный, подвижный, неуправляемый, в этот момент его нужно занять чем-нибудь, переключить его внимание на что-нибудь интересное. Можно его оставить на некоторое время одного, не настаивая ни на чем. Но вскользь предложить что-нибудь интересное: «А хочешь я тебе покажу кое-что?» Нужно поискать, чем его отвлечь. И когда внутри у него вспыхнет интерес, он может успокоиться.

С раннего детства давайте Гексли карманные деньги, чтобы он учился их тратить не только на то, что хочется, но и на то, что надо: проезд, школьные завтраки и т.д., иначе, повзрослев, Гексли так и не сможет приобрести навыков ведения экономики в собственном кошельке.

Гексли прекрасно разбирается в людях. Доверяйте его оценкам людей. Обсуждайте с ним морально-этические проблемы. Возможно, он станет великим психологом или актером. Водите Гексли с раннего детства в театр. Именно театральное таинство, живая игра актеров максимально сильно воздействуют на эмоции Гексли.

Гексли может быть импульсивен в своих чувствах, может вспылить или расплакаться от обиды. Научите его выдержке. Расскажите про известный прием «досчитать до десяти».

Гексли очень доверчив, его легко можно обмануть. Объясните ребенку, что не всем нужно верить, что нужно проверять информацию. Сестра часто рассказывала мне небылицы, заставляя верить в них только при помощи одного аргумента: «Вон хоть у мамы спроси». У мамы я, естественно, не спрашивала, но верила после такого аргумента безоговорочно.

Знакомьте Гексли с интересными людьми. Маленькие Гексли очень любят общаться со взрослыми, узнавать об их интересной жизни. Чем больше позитивных и разных примеров будет видеть Гексли, тем легче и правильнее он сделает свой выбор жизненного пути.

Не вздумайте ругать Гексли на людях. Особенно в присутствии человека, который для вашего маленького Гексли является авторитетом. Это очень сильно травмирует его. Почаще хвалите Гексли. За похвалу Гексли разобьется в лепешку.

Не стоит давить на Гексли и вынуждать что-то делать силой. Гексли не терпит давления и тотального контроля. Такими действиями вы только вызовете протест и негативное к себе отношение. Убеждайте Гексли, говорите с ним на равных, приводите аргументы, такие, чтобы Гексли сам с вами согласился. А лучше зажигайте Гексли идеями.

Гексли – иррационал. Не ждите от него пунктуальности и следования графику. Мысли у Гексли в голове роятся, как пчелы в улье. Ему одновременно хочется все сразу. А выберет он то, что… вообще-то никто, даже сам Гексли, не знает, что он решит в следующий момент. Поэтому будьте готовы к такой переменчивости Гексли. Но обязательно покажите ему те инструменты, при помощи которых Гексли мог бы планировать свое время, строить графики своих дел и составлять программу действий.

Гексли часто не заканчивает дело. Помогите ему доводить дела до конца. Гексли любит откладывать неприятную работу и дотягивать до последнего. Если вам нужно, чтобы Гексли сделал что-то важное к какому-то сроку, то заложите время на задержку и назовите крайний срок сдачи работы чуть раньше. Тогда к нужному сроку Гексли точно выполнит поручение.

Приучите Гексли к тому, чтобы записывать всю важную информацию в одно место: Гексли все схватывает налету и поэтому часто уверен, что все понял и запомнил. Но нужные данные он в итоге обязательно забудет. Пусть у него будет записная книжка, в которой он будет хранить всю нужную информацию.

Гексли сначала говорит, а потом думает. Объясните ему, что иногда хорошо бы и подумать, прежде, чем сказать.

Гексли всегда опаздывает. Даже если он выйдет из дома заранее, он все равно опоздает, потому что куда-то зайдет, кого-то встретит, попадет в какую-нибудь историю. Помогайте ему рассчитывать время, необходимое на дорогу. Объясните, что всегда нужно закладывать запас времени на непредвиденные ситуации, это поможет ему стать более пунктуальным.

Порядка в комнате Гексли не ждите: на столе, в шкафу, на полках у Гексли перманентный бардак. Временами Гексли производит генеральную уборку и наводит идеальный порядок. Не пытайтесь сами наводить порядок в вещах Гексли. Это только вам кажется, что вещи разбросаны, на самом деле они лежат в удобном порядке. После вашей уборки Гексли ничего не сможет найти. Но самое неприятное – вы нарушите личное пространство Гексли, которое так для него дорого.

Гексли умеет и любит нравиться всем. Любите его и не забывайте почаще говорить ему об этом!

Гексли – интуит, этик, экстраверт, иррационал.

Интуит

«Живет в пространстве времени». В прошлом и будущем живет более реально, чем в настоящем. Находясь в какой-либо ситуации, он «записывает ее на свой внутренний видеомагнитофон», чтобы потом множество раз прокручивать перед глазами в своих воспоминаниях.

Часто живет в воображаемом мире. Порой уходит в мир своих богатых фантазий, в котором чувствует себя более уверенно, чем в реальном мире.

Всю жизнь пытается разобраться в себе. В любой ситуации он стремится осмыслить ее возможные последствия. В голове постоянно идет анализ своих действий, поступков. Ребенок думает, к чему может привести та или иная, сказанная им фраза, как отреагируют окружающие люди на это, какие события могут за этим последовать. Нужно настраивать ребенка, чтобы он меньше себя накручивал различными сомнениями, предположениями – это все дает неуверенность в действиях. Лучше подталкивать ребенка, вливая в него уверенность, что все будет хорошо, все у него получится.

Интуиту свойственно искаженное восприятие телесных ощущений: часто присутствие своего тела он может ощущать частями. Например: нет ощущения ног, внутренних органов, в ощущениях только голова и руки и т.д. Необходимо постоянно развивать тело, заниматься физической культурой, спортом и танцами.

Неадекватно воспринимает болевые симптомы. Слабую боль может долго не чувствовать, а сильной боли может испугаться. Нельзя ребенка пугать болезнями, нужно вселять в него уверенность, что все быстро пройдет.

Такого ребенка нужно приучать к здоровой пище, желательно, уменьшая сладкое и выпечки – тело интуита может стать крупным и рыхлым. Необходимо знать, что сладким (шоколад, конфеты, тортики) интуит меняет себе некомфортное настроение на более комфортное. Но сладкое надо ограничивать. Готовить для такого ребенка надо вкусно, так как его вкусовые рецепторы от природы ослабленные, неадекватно воспринимающие вкус. Порой пища на вкус кажется ему безвкусной, а «есть бумагу» он не может.

Нужно приучать ребенка ухаживать за своей одеждой, делать уборку в доме, готовить еду и т.д. Но жестких требований в этом к нему предъявлять нельзя. Ему нужна помощь.

Желательно с таким ребенком заниматься музыкой, посещать концерты, театральные студии.

Интуиту необходима «своя территория» – желательно, своя комната, где порядком он полностью будет заниматься сам – это будет развивать в ребенке чувство хозяина «своей территории», «своей жизни». Родители ни в коем случае не должны делать замечания по поводу его порядка. В дальнейшем такой ребенок будет более уверен в себе.

Этик

«Живет чувствами и эмоциями». Хорошо разбирается в морально-этических качествах людей. Легко выстраивает и поддерживает отношения с окружающими.

Характеристики признака «этика»: нравится – не нравится, люблю – не люблю, притягивает – отталкивает.

Пример действий этика:

Если покупаешь холодильник. Какая разница, какой объем камеры, потребляемая мощность, габариты, производитель и т.д. Главное, чтоб он мне нравился, а еще лучше, чтобы «родной» был, по душе.

Необходимо обучать такого ребенка сосредотачиваться и быть внимательным, собирая информацию по интересующим его вопросам. Развивать логическое мышление и память.

Ребенок должен уяснить, что любую работу следует выполнять, не как попало, а, пользуясь определенными методиками и технологиями, которые можно узнать у взрослых. Необходимо объяснять, что любую работу можно поделить на три этапа:

  • подготовка к работе (рабочего места, инструмента и т.д.);
  • сама работа;
  • уборка рабочего места и возвращение всех инструментов, которые использовались в работе, на свои места.

Этик «не чувствует деньги». Когда у него есть тысяча рублей, ему кажется, что это очень большие деньги и на них можно многое купить. Ему нужно показывать «весомость» денег, например: сколько можно купить мороженого на пятьдесят рублей и на двести рублей.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Иррационал

Спонтанность: «Сначала делаю, потом думаю!» – действия без подготовки, подчиненные импульсу.

Нет четких планов в распределении времени – внимание переключается по обстановке. Импровизируют, действуют по вдохновению, творчески приспосабливаясь к ситуации.

В поведении присутствуют импульсивность и непоследовательность.

Легкость переключения с одного дела на другое, особенно, если эти дела увлекательные.

Любит быть свободным от обязательств. Его угнетает ежедневное и планомерное исполнение обязательных действий.

У него всегда много начатых дел, их решение он откладывает на последний момент и не всегда умеет их завершить.

Чтобы закончить работу вовремя, ему необходим неожиданный взрыв активности, который охватывает его в «последний момент» и ему, обычно, удается уложиться в срок, но окружающие могут придти в замешательство от того, как это ему удается.

Если вам необходимо, чтобы ребенок выполнил какую-то работу, нужно четко обозначить время, к которому должна быть выполнена эта работа. Заранее что-то делать ему очень сложно. Его психика включит его в работу, когда уже будет «некуда деваться». Возможно, это будет за 15-20 минут до поставленного срока.

У иррационала работоспособность по настроению, повышается и понижается без видимых причин.

Планирует он намного больше, чем может сделать или вообще ничего не планирует.

Вечером у такого ребенка энергетический подъем, поэтому необходимо в это время его физически нагружать, давая возможность израсходовать приток энергии.

Укладывать спать этого ребенка необходимо строго в одно и то же время, тогда он будет хорошо засыпать.

Иррационал трудно просыпается по утрам. Такому ребенку необходимо давать выспаться – это будет залогом хорошего настроения и желания работать.

Характерные понятия признака:

находчивость,

импульсивность,

внезапно,

авантюра,

воспламениться,

спонтанный,

случайный,

гибкий.

Гексли о детстве

Михаил Р.

У меня было счастливое детство. В семье я был единственным ребенком, и все внимание я получал с огромным удовольствием и в большом количестве. Гексли всегда стремится быть в центре и привлекать внимание окружающих.

С самого раннего детства меня оставляли дома одного, и я гордился своей самостоятельностью. Мне с вечера показывали, что я должен утром поесть, и поэтому у родителей не было со мной проблем. Когда мама работала ключницей на стройке недалеко от дома, то иногда она брала меня с собой на работу. Поскольку я был воспитанным ребенком и всегда хотел внимания, я помогал строителям – возил на велосипеде раствор в детском красном ведерке. Я громко всем говорил, что хочу стать строителем, за это меня катали на тракторах, экскаваторах, дорожных катках. Когда однажды меня отец взял к себе на работу – я пришел на стройку на следующий день и всем заявил, что я стану, как папа – инженером!!! Все улыбались на мое заявление. Я любил внимание, и поэтому без всякого стеснения, как учила меня мама, когда я приходил в незнакомое место, например, на работу или к знакомым родителей, я громко говорил: «Здрасьте!» – чтобы все слышали, я мог наизусть читать детские стихи («Муха-цокотуха», «Федорино горе») – полностью, с выражением, в два года!

Я хотел походить на своего отца, и поэтому очень хотел уметь все, что может отец. Начиная с того возраста, как я начал ходить, меня брали в походы или на туристические слеты на несколько дней. Там было много народу, и очень было интересно, хотя я помню только пару картинок из того возраста. В два года батя начал учить меня кататься на горных лыжах. Я очень нервничал и злился, когда не мог сделать то, о чем меня просили – какой-нибудь поворот или остановку.

Мне никогда не было скучно одному, я всегда мог найти себе занятия: конструктор или рисование, смотрел телевизор. С мамой мы очень много гуляли. И, конечно, гуляли по советским магазинам игрушек. Она мне говорила, что денег немного, но отец с мамой каждую получку выделяли мне три рубля, и мы с мамой весь месяц ходили по магазинам, выбирая мне машинку или какую-то новую игрушку и таким образом неосознанно развивали мою логику и принятие решений. Например: «Такая машинка у меня есть, такой я играю в детском саду, а этой ни у кого нет. Берем».

Потом меня повели в детский сад. Он был один из лучших в городе. Приходилось вставать в пять-шесть утра, чтобы приехать туда. В первый же день я поразил всех нянечек своим чтением стихов наизусть, после чего у меня были поблажки в еде, во сне и в играх с игрушками. Меня часто просили расставить игрушки, и я по несколько часов расставлял, рассаживал их, чтобы было красиво.

Гексли нужно быть всегда в кого-то влюбленным. В детстве у меня была первая любовь Ксюша, мне тогда было три года. Был друг Женя. Один раз мы вместе с Женькой сели в коляску для кукол, ну и сломали ее, конечно... Тогда нашу нянечку, знающую меня, заменяла какая-то другая нянечка. Она нас сильно наказала, поставив в угол и не разрешив пойти в бассейн. Так я в первый раз осознанно был зол и обижен на человека. И мне было очень стыдно перед родителями – я первый раз, около трех-четырех лет, скрыл правду, можно сказать, наврал.

Когда я пошел в школу, почти каждый день было что-то новое! Начиная с первого класса, я враждовал с одноклассником Ильей. Это проявлялось в постоянном соперничестве во всем – внимании учителей, количестве друзей, внимании девочки Юли. Между нами были постоянные драки, но это делалось так, чтобы нас не заметили учителя. Мне всегда и во всем надо быть первым и лучшим.

С учебой у меня были проблемы, зато я выделялся своей самостоятельностью. Ходил в школу и домой один!!! А поскольку дома я тоже был один, то я очень редко занимался учебой – целый день я развлекался и садился за уроки только за полчаса до прихода родителей. Гексли любят свободу. Домашние задания почти всегда были на три. Помню момент, перед школой мама учила меня читать. Это всегда были обиды и слезы, хотя это я забывал, все прощал в течение нескольких часов после ссоры с мамой. До отца наши ссоры никогда не доходили.

С первого класса я начал заниматься английским языком, игрой на фортепьяно, его специально купили для меня, и много гулял во дворе. Мы с ребятами лазили по деревьям, по крышам, обливали друг друга водой из бутылок. Зимой – хоккей во дворе, летом – футбол, с отцом волейбол. Я всегда с большим удовольствием возвращался домой, потому что дома меня ждали и любили.

Со второго класса я бросил фортепьяно, начал заниматься гитарой (полгода), пошел на волейбол и по субботам ходил с отцом в бассейн. Каждые выходные мы ездили в центр города – гуляли, шли в лес варить уху или делать шашлык, или просто кататься на машине по ночному городу – огни, узкие улочки старого Нижнего, постоянно новые впечатления – я очень любил эти вечера. Для Гексли очень важно, чтобы жизнь была наполнена новыми впечатлениями.

Я любил ездить к бабушке, туда приезжали два моих двоюродных брата. Маленький город, катание на велосипедах, лазанье за сараями, по деревьям, постоянные «штабики» в кустах. Но уже на второй день я хотел вернуться домой. Меня очень сильно раздражал постоянный контроль со стороны бабушки. Она выбирала, что мне одеть, забирала мои деньги со словами: «Скажи, на что потратишь, и я тебе дам нужную сумму». Заставляла меня очень много есть и отчитываться, где я был. Постоянно сравнивала с братьями – и всегда я был плохим. Меня никогда не надо ни с кем сравнивать. Когда я был там, я подчинялся, потому что меня пугали мамой, говорили, что ей расскажут, а я не хотел ее расстраивать. Но когда как-то, когда я подрос, мама узнала, как меня обижали там, то устроила огромный скандал, и я понял, что все мои обиды на бабушку были обоснованны, и начал биться за свою свободу. Свобода для Гексли – это святое. Не проходило дня без скандала с бабушкой. Две недели лета у дедушки с бабушкой стали для меня проходить гораздо легче, так как я знал, что я прав, и тылы мои прикрыты мамой. Я научился отстаивать свои права и независимость. Со мной не надо воевать, со мной надо договариваться.

Большое спасибо маме и папе за то, что они никогда не выносили сор из избы, чтобы на людях я не испытывал неловкость, но дома меня отчитывали за все. В эти моменты мне очень было обидно, что вспоминали не только эту проказу, но и ряд других проказ, предшествующих этой.

Начиная с третьего класса, у меня началось множество кружков и секций: бальные танцы, керамика, спортивная гимнастика, шахматы, волейбол, горные лыжи, рисование. Во всех кружках я не задерживался долго. Вот я такой, мне все интересно.

Очень сильно привлекает Гексли сцена, его можно считать петрушкой на сцене. На сцену всегда хочется. Если даже не участвуешь, ты душой там, если даже видишь, как кто-то что-то делает на сцене с твоей подачи – получаешь колоссальную энергию, как будто ты сам это делаешь. Если я играл что-либо на сцене – обязательно это должна была быть ключевая роль или роль с изюминкой или просто хорошо сыгранная...

С одиннадцати-двенадцати лет я начал привирать, но как я сейчас понял, это все было видно, но меня не изобличали, поэтому со временем я повысил свой уровень фантазерства и «лапшавешанья на уши». В школе у меня постоянно были проблемы по поведению – дневник просто горел красным. Я то дрался, то бегал, то мог уронить карту, катаясь на стуле во время урока. Я ничего не мог с этим поделать, и поэтому мне было по-детски обидно, когда меня строго наказывали родители. Я считаю, что мои фантазии и хулиганства были безобидными.

К нам в школу каждый месяц приезжали или филармонический оркестр, или литературные чтецы, или актерская труппа – я всегда с удовольствием ходил на эти представления, но приходилось держать марку среди сверстников: как и все остальные дети, я возмущался о «бездарно» проведенном времени. На одном из таких концертов я услышал звучание скрипки. Недолго думая, в течение недели, в октябре месяце, в возрасте двенадцати лет, я пошел и поступил в музыкальную школу по классу скрипки и проучился там аж три года, еще один год закончил экстерном и бросил. Потом записался на секцию волейбола, бросил, ходил на плаванье – участвовал в соревнованиях, занимался каратэ.

В детстве я часто общался с детьми друзей моих родителей: один был младше меня на три года, другой ровесник, а два других старше на три года. Постоянно все мне напоминали, что я младше, выстраивали возрастную очередность – из-за этого были постоянные драки. Я подговаривал ровесника и паренька помладше противостоять им, а когда я оставался наедине, допустим, с ровесником – всегда начиналась ссора... Я не любил проигрывать. Иногда даже заканчивалось кровью. Однажды под Новый год, когда мы играли в шахматы, я взялся за фигуру, но решил ей не ходить... Сначала была легкая ссора, а потом драка, закончившаяся разбитой губой у одного и разбитым носом у другого.

Ребенок боится физических травм, драк, боли. Он подвижный, ему все время нужно залезть туда, сюда. Вот, например, едет он на велосипеде, может проехать поворот, первый раз медленно, второй быстрей, а под конец он будет пролетать этот поворот на максимальной скорости, если он в себе уверен. Но поначалу он будет бояться. Бояться падений, боли. Когда идет драка неминуемая, он пойдет в бой, но до этого он всеми возможными путями будет избегать этого конфликта. Со стороны все будут думать, что он сильный, он такой весь из себя, но на самом деле он ничего из себя не представляет. Всегда работает голова. Всегда думаешь о последствиях.

Самое большое наказание от родителей было поведение отца. Он говорил: «Молодец!» Все, я понимал по интонации, что он мной недоволен, и он со мной не разговаривает. Он, конечно, разговаривает, но поверхностно: «Подай хлеба», – прошу я. «Да, конечно». «Объясни мне», – он тебе быстренько объяснит, но без душевного участия.

Я всегда чувствую не картинку на лице, а эмоции, которые исходят от человека, истинность. Мне легче, чтобы на меня накричали, поругали, отвесили пару подзатыльников и все. Так поступает мама. Через пару часов можно нормально общаться. С отцом же это надолго. Максимально было дня три. Это очень тяжело. Ты начинаешь прыгать на стенку. Я знаю, я чувствую, что меня любят родители. Я это вижу, и поэтому без внимания отца очень тяжело. Самое главное в отношениях – душевная теплота.

Я считаю, что вранье, фантазии и недоговорка идет как основа типа этого ребенка. Поэтому бить – бестолково. Я думаю, что когда в детстве родителям я врал, отец, может быть, и не замечал, а мама замечала, но делала вид, что она этого не видит. Она давала полет моим фантазиям. Но родителям обязательно нужно быть внимательными, есть места, где нужно одернуть, где вранье до хорошего не доведет, а есть, когда приврал чуть-чуть, приукрасил.

У меня мама говорила: «Я вижу, что ты хочешь, я не одобрю твой поступок, но делаю вид, что ничего не знаю. Если это мелочь, которую я могу пропустить через себя и меня это сильно не обидит, тогда почему бы нет». Допустим, я с детства слушал рок. У меня был друг, мы учились в третьем классе, и как-то в субботу у нас не было занятий. И был такой вариант: пойти с отцом в бассейн или втайне от родителей поехать на площадь Лядова и купить там какие-то кассеты, банданы с черепами. Я понимал, что родители не очень-то хотят этого. И при том я очень хотел пойти с приятелем без родителей, чтобы я спокойно мог купить все, что я хотел. Пусть я куплю некачественное, но буду доволен, так как купил сам. Я подготавливал почву, нафантазировал родителям, куда поеду, и уехал. Мама все поняла. А бабушка решила, что я где-то гуляю. Я бабушку провел, отца провел, а маму не получилось. Но она сделала так, что все осталось в тайне, а через какое-то время, когда все было видно, я говорю: «А я вот в ту субботу ездил…» Но время прошло, ругать-то уже поздно, еще бы вспомнили то, что я делал полгода назад.

У меня с родителями отношения в детстве были хорошие. Через какое-то время я сам себя раскрывал. Вся недосказанность по пространству тянется за тобой. Ты расскажешь – груз уходит, и всем хорошо, и все довольны, что все раскрыто. А у тебя уже новое что-то, что ты делаешь.

Если какие-то действия ребенка жестко ограничивать, то это надо обосновывать так, чтобы эти обоснования были авторитетными для ребенка. Ему надо показать какую реакцию вызовут его поступки на личностные отношения в обществе, так как ребенок хочет хорошего отношения к себе.

Ребенок не задумывается о том, кем он будет. Сегодня он прокатился в маршрутке: «Я хочу быть водителем маршрутки!» Через какое-то время он пошел с отцом куда-то и встретил там респектабельного бизнесмена… Хочет тоже таким стать. Чтобы выбрать направленность в жизни, нужно воспользоваться профориентацией и подтолкнуть его, помочь выбрать. Гексли может зажечься интересом, который может длиться недолгое время, а потом угаснуть. Он в любой момент может потерять интерес.

В детстве у меня всегда было много вопросов: «Как это работает и почему именно так?» На эти вопросы мне отвечал отец, и я никогда не сомневался в его авторитетности. Гексли очень важно многое знать.

Любая информация была для меня интересна. Я получал ее отовсюду: родители, телевизор, друзья, друзья родителей (правда, читать я не любил, читал только автомобильные журналы от корки до корки).

Я знал все слухи, которые ходили вокруг меня и даже о людях не из моего окружения. Я мог и могу использовать информацию как хочу, чуть-чуть изменяя, привирая, главное, чтоб не изменить основную суть и было бы интересно слушателям, публике.

У Гексли в голове выстроена определенная иерархия, он потенциально выставляет себе авторитеты среди людей. Если для ребенка человек авторитетен – он будет от него воспринимать любую информацию, без ее проверки. Если человек менее авторитетен, он тоже будет у него забирать информацию, а потом перепроверять – спрашивать у кого-то еще или открывать книжечку. Книжечка открывается только на определенной странице, прочитывается определенная глава, абзац – и не больше, только когда нужна информация – все. Если человек не авторитетен, ребенок не будет его слушать, ребенок упрямый. Тут главное правильно преподнести информацию. Например: третий класс, лето, мне надо перед школой купить портфель, но такой, чтобы и мне понравился, и родители были довольны качеством и безопасностью моего здоровья. Родители выбрали мне портфель, подвели меня к нему, разрекламировали (для меня важно красивый и индивидуальный). Сказали, что такого ни у кого не будет, и, последнее, самое главное, дали сделать выбор – его или любой другой. Конечно, я выбрал этот, с полной уверенностью, что это я его нашел и что он такой хороший. А такого портфеля я и вправду ни у кого не видел, кроме как у своего друга, но цвет был другой, да и друзьям я не завидовал. Много лет я думал, что сам выбрал эту сумку, а потом мама сказала: «Что ты?! Мы тебя специально подвели...» Сумели мои родители дать информацию в нужном русле. Объяснения такому ребенку должны быть даны в манере игры, но без сюсюканья. Все объяснения обосновывать надо, но чтобы родители не вдалбливали: «Вот смотри, вот какая хорошая сумка, вот ручка крепкая, она прослужит тебе много лет...»

На уроках я мог отвлекаться и не все понимал, когда объясняли. Были оказии, когда в школе по математике нам что-то объясняли, а я не понимал, спрашивал у отца, он в свою очередь открывал какой-нибудь учебник... Получалось так, что каждый учебник трактовал материал по-своему, так что я не знал, как сказать отцу, что он и учебник говорят не так, как мне надо, как меня учили. Мама говорит, что в этот момент мы походили на двух баранов. Ребенку следует ненавязчиво объяснять, что на уроках нужно слушать, иначе придется разбираться дома.

Гексли эмоционален, и ему самому бывает иногда сложно просто и логично объяснить что-то окружающим. Часто я сталкивался с ситуацией, когда я понимал что-либо, но сказать не мог, не мог объяснить людям – это очень тяжело, так как меня информация переполняла, готова была вырваться фонтаном, но меня не понимали из-за несвязности и обрывков фраз. Я всегда боялся этого и поэтому старался быстро сказать моим друзьям, чтобы они перевели все на человеческий язык, а потом мог просто сам дополнить и поправить.

Я всегда хотел быть лидером, но после ряда неудач, которые дались мне нелегко, решил для себя, что я теневой лидер. «Серый кардинал» больше мне импонирует.

Мы, Гексли, очень общительные. Самое главное для ребенка – надо уметь общаться. Начиная с шестого класса, я знал всех учеников в школе с пятого по одиннадцатый классы. А на первом курсе знал всех, начиная с первого по пятый курс на своем факультете. Плюс я знал еще кучу людей на других факультетах. Если надо что-то достать: курсовую, билеты по экзамену, контрольную – все идут ко мне, потому что через меня вся информация шла. Для меня никогда не было проблемой что-то достать, узнать, «открыть ногой» любую дверь и пролезть без очереди, отблагодарив за помощь (в детстве шоколадкой). Я всегда был и остаюсь незаменимым человеком. Даже когда от меня ничего не надо, я являюсь привлекательной личностью в коллективе – не создаю неудобств.

Гексли очень коммуникабельный. С детства я покупал все без очереди. Отец на меня в шоке смотрел, когда в «Орленке» показывали детские фильмы. Там была очередь, которая змейкой выходила на улицу, а я за десять минут брал билеты, и мы шли в кино. Я вижу, что перед этим человеком не стоит вставать, потому что он поднимет вой. А я маленький парень, что там, семь-восемь лет. Кто-то, вижу, просто не заметит. Я видел этих людей и пролезал. Папа всегда был в ужасе, в кого растет его сын, но я всегда был горд, что я это смог. Он не может в силу своих этических установок, а я могу.

В поликлиниках, когда я туда приходил, мне надо было для школы какую-то справку, еще что-то. Приходишь в регистратуру – там очередь жужжит. Ну, что ты делаешь? Спускаешься в буфет, покупаешь шоколадку, внаглую без очереди подходишь, кладешь шоколадку, говоришь, что надо, надо, надо… В каких-то местах сначала говоришь: «Надо!», а потом шоколадка. Иногда ты понимаешь, что если ты ее отдашь, то человека можешь обидеть, и шоколадка вообще не отдается, а несется друзьям или маме. Все это чувствуется, все это легко. Двери открываются просто ногой. Ты приходишь и говоришь: «Я вот такой-то, мне надо то-то, то-то, то-то…» Главное знать, что ты хочешь…

Когда куда-то идешь, не грех написать небольшие тезисы, что за чем идет. Запомнить, например, три плюсика: это, это и это надо сказать. А там уже куда кривая выведет. Двери открываются легко. Все, что надо – все берешь.

Иногда смотришь, стоят первокурсники, просят: «А вот надо бы узнать…» У меня: «Надо, сейчас сделаем». Открываю, захожу, все. Многие говорят: «Я так не могу!» Коммуникабельности надо обучать ребенка-Гексли, ему будет легче в жизни, это его функция. Его коммуникабельность строится поначалу на фантазиях, небольшой лжи и привирании, ведь всем надо по-разному преподнести информацию. Одному по факту выложить, другого главное заинтересовать, а факты потом всплывут. Если тебе надо, чтобы этот человек пошел куда-то, сделал что-то, но ты знаешь, что, если он узнает всю картину, то он скажет: «Ужас, нет, я не могу так! Это противоречит моим личностным установкам». Ты ему скажешь половинку фактов или вообще чуть-чуть, дашь ему пинка, и он пойдет, все сделает, а потом ты ему скажешь: «А знаешь, полная картина вот…»

В детстве ребенок начинает видеть в отношениях между людьми недосказанность или еще что-нибудь. Начиная с шести лет неосознанно с родителями и лет с двенадцати-тринадцати совершенно осознанно с одноклассниками и знакомыми, я «плел паутину»: смотрел за общением людей. Если мне человек был нужен, я наводил мостики, втирался в доверие – узнавал о нем многое, помогал ему встретиться, познакомиться с интересными (нужными) людьми. Но когда человек переставал быть мне интересным, я переставал с ним общаться. И для работы всего этого механизма надо было только дернуть за веревочку...

Самое кайфовое для меня быть пауком. Ты паук, у тебя такая паутина – это множество связей с людьми. Тебя дернут, ага, набежали другие маленькие паучки, ты пошуршал по сусекам и всем информацию нашел. Очень хорошо, если эта функция развита.

Нет никакой сложности сделать что-либо для кого-то. Но иногда думаешь: «А на фига я связался?» И в любой момент это легко переиграть так, что ты найдешь других людей, которые сделают это, и все будут довольны, и те, которые помогли – они или финансово подзаработали, или им спасибо сказали, или они нашли новых людей, которые потом помогут.

Жизнь непредсказуема. Знакомые нужны всегда в моем понятии. И ты можешь свести человека через третье лицо. Ты можешь легко действовать не напрямую, а через людей. Это очень облегчает жизнь, если надо что-то найти, узнать, взять информацию.

Для меня всю жизнь тяжело сделать выбор из равнозначных вещей – очень тяжело. Легче достать монетку – ах! И не думай. Очень сложно принять решение, даже простое решение: пойти гулять – не пойти гулять. У тебя с детства в голове сто за то, чтобы пойти, сто – против, и вот думаешь... Мама подходит, говорит: «Ну чего ты? Хочется – иди!» Я так: «А, ладно! Пошел!» Однозначное решение очень тяжело принимать. Это всегда было и всегда будет, хоть у ребенка-Гексли, хоть у школьника, хоть у взрослого человека. Это большая проблема. Взрослым надо его подтолкнуть, если ребенок сомневается.

Ребенок ищет одобрения, положительные эмоции на какое-то свое действие, он боится быть нехорошим. Он что-то хочет сделать, но думает: «А вдруг родители не разрешат?» А вдруг там тетя Клаша, если я буду не так делать, посмотрит и скажет мне: «Плохо». И иногда, если родители это видят, они должны дать ему одобрение, толчок, что за это не будет наказания, что твое желание, неплохое, а то даже будет поощрение какое-то.

Если ребенок изначально с родителем в плохих отношениях, он не всегда будет спрашивать: «Можно ли это?», или даже намекать как-то. Он пойдет в обход. Если мне что-то хотелось, я шел аккуратненько к маме и начинал тридевятимильный разговор, спокойно подводил к этому, спрашивал то, что мне надо, и сразу уходил. Она говорила: «Ну да, это возможно». Шел к отцу и, начиная совершенно с другого угла, подводил к этой проблеме, к этому вопросу. Допустим: «Можно ли мне (в шестнадцать лет) пойти на ночь к другу. Я-то знал, что там будет и алкоголь и все отлично, а они-то не знали. Я подводил к тому, чтобы один родитель был согласен, другой согласен, а потом за ужином говорил: «А вы знаете, я бы хотел пойти…» Они: «Оп!» А я говорю: «Ну ведь вы согласны!» Они: «А, ты еще до этого продумал все эти действия…» Я говорю: «Да, я продумал! Вы же согласны, я пошел, все нормально!» Гексли-ребенок может управлять эмоциями людей, желаниями, побуждениями, лавировать. Я считаю, что это неплохо.

Гексли нужна информация всякая разная: от устройства бытовых приборов, автомобилей, техники до строения мировой экономики. Потребность в информации наступает спонтанно. Это может быть какое-то непонятное слово в теленовостях, когда ты говоришь: «А это что?» Сразу идет цепочка вопросов по этой теме. Как было у меня. Я говорю: «Слушай, пап, вот смотри, по телевизору говорят: «Так, так и так надо делать», а я начинаю делать вот так и вот так» – я начинал думать по этому поводу. Он говорил: «Да, это может быть, а может быть, и нет…» Я говорю: «А почему?» Он мне отвечает. Информация ребенком набирается. Он, как губка, впитывает все. Чем больше он знает, тем ему лучше становится. Информация должна быть для него интересной. Если информация неинтересна, он будет слушать, но ничего не запомнит. Необходимо зажечь интерес в ребенке. Ребенок в зависимости от авторитетности человека берет информацию по-разному. Если человек авторитетный – берет много информации, не проверяя ее. Для меня в первую очередь были авторитетными родители и поэтому, когда я видел, что мои родители с уважением относятся к другим людям, им с ними было интересно, мне тоже становилось интересно: «А за что они этого человека уважают, ценят, любят?» – и я подходил, втирался в доверие к человеку, чтобы разобраться в этом.

Что нужно ребенку с самого маленького возраста? Любовь, информация, принимать его желания, развивать актерские способности, заниматься во многих кружках. Когда ты понимаешь, что тебе с радостью предоставляют какую-то возможность, ты ее берешь. Очень важно, когда ты видишь, как родители радуются за тебя.

У меня не было таких вопросов, по которым я бы не мог спросить у отца или мамы, и я все время видел в них поддержку, и тем самым они становились авторитетами для меня. Если сказали нет, значит есть какая-то обоснованность, надо узнать. Родители всегда объясняли. Думаешь: «Ну да, наверно, вы правы».

Чем проще ты ребенку объясняешь, тем ему становится лучше. Если ты ему сразу открываешь большой план – он теряется, а если ты скажешь просто: «Делай так и так», и он делает, ему становится интересно, как и что дальше, он сам начинает развивать эту тему. У ребенка все время должно быть пространство для творчества, кружки.

Сначала ребенку необходимо рассказывать много и подробно по интересующему его вопросу, потом уменьшать информацию, чтобы он учился находить ее сам для себя. Если ему все время выдавать на блюдечке – в итоге мало чего хорошего выйдет, он не научится добывать информацию сам. Необходимо отработать механизм получения информации. Отец много мне всего рассказывал, потом в какой-то момент сказал: «Вот эта книга, вот эта глава, вот эта страница …» Я открывал, читал, а если мне непонятно было – шел к нему. Под конец он говорил: «Вот эта книга, вот эта глава». Через какое-то время: «Вот эта книга». Или: «Сам найди в Интернете. Мне принеси, и посмотрим, обдумаем». Так во мне развивали механизм получения информации. Для Гексли очень важно научиться получать информацию.

Когда ты приходишь в любой коллектив, ты видишь сразу лидера и тех, кто наравне с ним, но которые отстранены, потому что не считают его за лидера. И вот ты видишь всю эту схему как на ладони. Через какое-то время видишь критерий – за что человека там ценят. И если то, за что его ценят, тебе импонирует, он становится для тебя тоже авторитетом.

У меня очень сложная градация людей, это когда человек занимает определенную планочку в моей иерархии. У меня даже друзья – там пять-шесть градаций идет: лучшие друзья, чтобы с ними работать; лучшие друзья, чтобы с ними отдыхать. Я не смешиваю: я не иду отдыхать с теми, с кем я хорошо работаю. Это по друзьям можно сказать, а в жизни систематизируешь людей: надежный, ненадежный… древо жизни такое.

Делать что-то такого ребенка надо приучать медленно, систематически. Это будет очень сложно для ребенка. Если ему даже надо убраться в комнате, на столе, он не видит все пространство в целом, он видит только один небольшой кусочек, другой кусочек не видит, и убраться сразу везде ему сложно. И так как он не видит весь объем, то и не знает, с чего начать. Он стремится все сделать хорошо, и это хорошо его очень сильно замедляет. Если надо убраться, нужно ему сказать: «Сначала сделай это, это, это и это, потом я тебе скажу, что еще». Он быстро делает, потом взрослый подходит и говорит, что делать дальше. Показывать объем работы ему лучше частями. Сам он не видит весь объем работы. Впоследствии, когда он наработает механизм, он будет легко справляться со всем объемом.

Когда я начинаю уборку в комнате, то знаю, что это на целый день. Я буду с полок снимать все на пол, на кровать, а потом все заново выставлять. Просто передвинуть и вернуть на место вещи не получается. Достанешь книжку, чтобы поставить на другое место, и зачитаешься – полдня уйдет с этой книжкой. Переключаюсь и отвлекаюсь я легко.

Очень нужно развивать руки. Руками ребенок плохо работает. Он может в теории знать, как это все делается, как обращаться с техникой, как обрабатывать дерево ножом, но он мысленно всегда в будущем и думает на два действия вперед. Поэтому ему сложно сделать что-то аккуратно, а потом перейти на следующее, он на это может махнуть рукой, и работа будет испорчена.

Я люблю работать руками изредка, но знаю, что не могу это делать хорошо. Мама говорит, что надо было в детстве заставлять чего-нибудь делать побольше руками. Я могу работать с деревом, с металлом. Мне это не сложно, но нет идеального качества, а я стремлюсь работать лучше всех. Поэтому часто становится неинтересно, есть страх, что ты не будешь лучшим. Ребенка надо учить все доводить в работе до конца. Он, допустим, идет, идет и вдруг встает: «Все, я не хочу, не буду!» Он боится проиграть.

Хорошо, если рядом будет человек, который ребенку будет помогать в деле, и в этом нужна выдержка взрослых. Ребенок часто копается, отвлекается. Его какой-нибудь вопрос может «утащить» в другое место, он его будет мысленно развивать, развивать, и в итоге в деле не уйдет далеко от начала, а мысль улетит далеко вперед. Указания по работе нужно давать абсолютно конкретные, так как у ребенка возникает постоянно множество вариантов, бесконечно много.

Если ребенок что-то сделал – его нужно обязательно похвалить. Не надо впадать в какую-то манию, доходя до сюсюканья – хвалить, умиляясь, за любые действия. Похвала должна быть обоснованной. Для кого-то хватает: «Молодец!»

Ребенку необходимо окружение положительными эмоциями, вниманием. Он зависим от этого, ему это очень нужно. Мама моего друга очень доброжелательный, эмоциональный человек. Она просто дарит положительные эмоции: «Ой, как ты красиво одет!» И я понял, что я начал зависеть от этого внимания. Я стал привлекать ее внимание. Мама мне говорит: «Ты ведешь себя не очень красиво, ты тянешь на себя внимание, хочешь положительных эмоций. Вот посмотри на этого ребенка, который сюсюкает, канючит, просит, танцует – ты вот так же себя ведешь». Мама начала мне показывать, как я себя веду, на разных примерах, именно в тех случаях, где я тянул внимание на себя. Она мне говорит: «Ну скажи, мы что, не даем тебе внимания? Мы тебя не любим, не говорим тебе об этом?» Мне тогда было лет семь-восемь. Я говорю: «Даете». «Тебе хватает нашего внимания?» – «Да, хватает» – «Ну, тогда не проси у других. Конечно, за то, как ты себя ведешь, никто слова тебе не скажет плохого, но все заметят, что ты привлекаешь их внимание. Зачем тебе это надо?» Через какое-то время я стал спрашивать маму, как я себя вел в разных ситуациях. Мы разбирали их. И вот так меня отучили от желания излишне тянуть на себя внимание. Ребенку нужно всегда объяснять, почему что-то делать не надо. Я понимаю, что я хочу быть в центре внимания. До восьмого класса я все время проводил на сцене, я участвовал во всех кружках, во всем, что можно: надо петь – пою, надо танцевать – я пойду танцевать, надо помочь – значит, я там буду. А через какое-то время это ушло. Я понимаю, что я могу энергию, если мне ее не хватает, достать около себя от людей и контролирую, чтобы не быть магнитом публики. Но это нужно ребенку объяснить все правильно.

Ребенок Гексли хочет и может понять очень многое. Главное не лениться и объяснять ему все, раскладывать все по полочкам, медленно, несколько раз одно и то же.

Документы, договоры, где все строго – для меня это сложно. Когда цифры надо запомнить – сложно. Когда оформляешь документ, надо просто сконцентрироваться, написать, по цифирке все записывать, главное, не спешить. Медленно, медленно, медленно. Три раза проверить, удостовериться, и все. Этому надо обучать.

Часто бывает, что понимание для Гексли – это как «по верхушкам нахватать», глубоко не вникаешь, прослушаешь, и когда это так, то многого не помнишь и, например, какие-то школьные задания сделать не можешь. Подходишь к отцу: «Пап, объясни». И отец терпеливо объяснял мне иногда очень просто, иногда сложно… И в какой-то момент я включался и все понимал. Родителям нужно быть терпеливыми, обладать выдержкой, чтобы привлечь внимание ребенка и просто на примерах ему все объяснять.

В детстве было очень сильно: как только ко мне с эмоциями кто-то подходил, я весь заводился. Родителям необходимо контролировать свои эмоции. Для Гексли нужна теплота чувств, мягкость в отношениях, а не будоражащие эмоции. У меня в окружении не было сильных эмоций. Единственные эмоции – это когда я сильно раздражал родителей своими действиями, тогда да. И то, если, допустим, родители расстраивались, у меня включалось: «Надо подойти и утешить».

Когда я на отрицательные окружающие эмоции начинал быть раздражительным – это уже была игра. Если тебе надо подыграть, ну хочется: пришел и всех завел. Это можно сыграть. Если считаешь, что это не надо, то можешь быть спокоен. Взрослым нужно знать, что эмоции Гексли использует, чтобы кем-то манипулировать, добиваться своего. Если ты видишь, что люди веселятся, ты приходишь и думаешь: «Все погано, надо повеселиться!» Идешь, веселишься, притягиваешь еще людей, заражаешь их своими эмоциями. Потом понимаешь, что насытился, повеселился, запала недели на две хватит. Мозги при этом работают очень хорошо.

Гексли очень активный, он всегда должен быть в действии, в движении, в какой-то работе. Я любил участвовать в соревнованиях. Первое мое соревнование было в три года в городе Тольятти – я участвовал в скоростном спуске на горных лыжах. Я опоздал на свой возраст и участвовал со старшими возрастами, причем проехал, не тормозя и ни разу не упав, по всем участкам, которые вызывали опасения и неуверенность.

Потом я соревновался во всем, что было около меня: футбол, волейбол, бег наперегонки, кто дольше в речке просидит под водой без воздуха. У меня всегда хватало разума не вестись на провокацию и не участвовать там, где было пятьдесят процентов, что проиграю. Все это сохранилось и по сей день, особенно, когда я на машине стою первым на светофоре... Я должен обогнать всех, и только так!!!

По поводу выигрыша никогда не испытывал эмоций. Для меня выигрыш был как приятное дополнение или доказательство (факт), что я первый. Но, может быть, в силу того, что у меня в детстве (семь-пятнадцать лет) было все, что мне надо, я не стремился за выигрышем как за материальной ценностью.

Для меня участие в любом соревновании должно было сопровождаться победой! Мне всегда нужно быть первым. А еще лучше, чтобы все знали об этом. Гексли сильно рефлексирует, осознавая те места, где он, соревнуясь, будет последним. Туда он не пойдет. Он может участвовать там, где он реально будет бороться и сможет «зубами выгрызть» – он туда пойдет. Какой-то момент он «работает на публику»: «О! Я первое место занял!» В каких-то местах он занял предпоследнее, но для себя он поймет: «Молодец! Я смог!» С трех лет я участвовал в соревнованиях по горным лыжам. Тогда я получил Сникерс, это 91-92 годы. Я был самый мелкий в пробеге, но вышел получать шоколадку первым. С ребятами мы все время катались на велосипедах наперегонки, бегали наперегонки.

На соревнованиях в первом классе я обжегся, когда забивали гвозди, я любил забивать гвозди. Еще любил пилить, пилил все, пока не распилил все вместе с бревнышком-козлом. Гвоздь отец забивал двумя ударами, а я десятью. И вот первый класс. Две команды, я набрал своих сторонников. Там надо выйти, забить по гвоздю, а я забил гвоздь около сучка, поэтому забивали его очень долго и из-за этого проиграли. У меня была жесткая истерика, ну, конечно, никто не видел. После этого я стал рефлексировать: если надо быть обязательно первым, но ты чувствуешь, что не потянешь, так зачем мне это надо? Не буду соревноваться, и все! Да пошли вы все!

Гексли во всем надо быть первым. Увещевание родителей, что «ты нам и вторым нравишься, и последним… Главное – не выигрыш, а участие…» Он-то знает, если он пришел вторым или последним – это все, конец! Иногда чувствуешь, что ты мог стать первым, но есть твоя ошибка, и ты стал последним из-за того-то и из-за того-то, это можно еще как-то пережить. А если ты шел наравне, и какая-то маленькая финтифлюшка, как в спорте иногда – было нарушение, но его не зачислили, очень-очень тебя больно бьет – внутри закипает вулкан, но этого никто не видит. Ему плохо, обидно за все. После этого легко может начаться состояние апатии.

Апатия может быть, если нет притока новых разных эмоций: положительных, отрицательных. Все превращается в серую рутину, изо дня в день ничего нового, только какие-нибудь проблемы, проблемы. Все! Он тогда может со зла, чтобы ему было хуже, иногда даже еще наговорить что-то неприятное одному, послать другого, нагрубить третьему, чтобы все были сплошь против него. Наступает момент, когда его никто не трогает, он сидит какое-то время в себе, полностью закрывается от мира, пережидает, накапливает энергию, силы, переосмысливает жизненные моменты. Затем начинает новую жизнь, какие-то новые действия, и моментально налаживает все прежние связи, которые он порубил.

Гексли рубит отношения всегда. Если ему интересен человек, он начинает с ним общаться, начинает постепенно узнавать его. И когда он понимает, что он узнал все от человека, выкачал всю информацию, которую ему надо было, человек ему становится больше неинтересен, он раз и все – отрубает его, отстраняет, отодвигает. А человек к нему тянется, но он нашел уже новую цель, нового человека. Он никогда не отбрасывает человека насовсем. Почему не отбрасывает? Потому что люди – это потенциальные возможности, люди – кладезь информации. Если в какой-то момент кто-то понадобится, даже если ты до этого с ним разругался, Гексли незазорно подойти к нему, извиниться за то, что было полтора года назад, и он будет использовать его для информации опять, для каких-то своих нужд, а потом опять может отстранить. Кто-то считает, что это нечеловечно. Но если механизм действий правильно отрегулирован, то человек просто не заметит, что его как-то использовали. Сам Гексли с радостью отдает информацию. Если у него есть идея, делится: «Бери, я себе еще придумаю». И самое интересное – придумает, еще лучше придумает.

Меня часто раздражало, когда кто-то незнакомый меня видел, как я общаюсь с одним человеком, по школе, например, с другим, с третьим, а потом о них забываю. И мне говорили: «Как же ты? Это твой друг, товарищ! Ты же с ним общался, общался, а тут прекратил? Как-то это нехорошо!» А у Гексли это так. Знакомых может быть очень много и они часто меняются. Допустим, родители спрашивают: «Ты куда пошел?» – «Да я пошел с Вовой». – «Кто такой Вова?» – «Да ты все равно не знаешь. Это по школе. Это в параллельном классе, на год старше». На второй день: «Ты куда пошел?» – «Я пошел с Лешкой, он из другой школы…» Поначалу, когда я был маленький, родители беспокоились за меня, пытались ограничить общение, а потом успокоились. Ограничивать круг общения ребенка не стоит. И то, что вот этот мальчик – хороший, а вот этот плохой – это ничего для Гексли не значит. Если ограничивать и запрещать, будет вранье.

Если такому ребенку что-то интересно, он что угодно сделает ради этого. Он все равно сделает по-своему, как он хочет. Он делает по-своему всеми правдами и неправдами. Если он захотел, он все равно сделает. Он идет на прорыв. Он очень тонко хитрит. Он подговорит людей. Сделает так, что комар носа не подточит, сделает все по-своему. Я не замечал, чтобы Гексли специально в своем стремлении мог кому-то навредить. Он сделает так, что всем будет хорошо. Он не идет, как машина, оставляя за собою выжженные села. Он всегда знает, что у него должен быть отход. У меня была точка отхода – дом. Я всегда возвращался домой. Дом – моя сила. Если у ребенка будет точка опоры – дом, тогда будет всем легче: и родителям, и ему самому. Многие дети скитаются по друзьям, не хотят идти домой. Гексли смелый, он, если знает, что напакостил, идет в открытую. Самое главное, чтобы наказание было справедливым, прямо пропорциональным твоей вине. Наказывать надо. Мне нравилось, когда экстренно выплескивалось много эмоций, пару подзатыльников – и я наказан. Все, вопрос исчерпан. У меня слезы. Все, я успокоился, они успокоились. Все друг друга простили и пошли доброжелательные отношения. Меня никогда не наказывали прилюдно. Я благодарен родителям за это.

Если наказывать прилюдно, то сразу идет унижение в обществе, ты в своей внутренней иерархии падаешь – тебя унизили прилюдно, и ты с этим ничего не можешь сделать. С детства я знал, что дома попадет, а на людях меня не унизят.

У ребенка должно быть личное пространство, угол, куда он может уйти, чтобы расслабиться, и его там никто не должен трогать.

Людмила М.

Что важно для ребенка Гексли. Поскольку он очень коммуникабельный, очень общительный – очень важно его выслушивать. У меня такая проблема была в детстве – мама всегда отмахивалась, ей было меня слушать некогда, неинтересно, недосуг.

Нужно выслушивать весь вот этот бессвязный поток, который Гексли хочет донести до человека. Гексли будет рассказывать о том, что его интересует: он пошел, увидел это, увидел то…, как чукча: что вижу, о том и пою. Ему все нужно рассказать, все обсудить. Самое страшное для такого ребенка – когда от него отмахиваются. Гексли кажется, что он несет в общество, в жизнь что-то такое важное-важное, интересное-интересное, а его не хотят слушать. В этом случае у него сразу все перекрывается, сразу упадок. Его надо выслушивать и плюс не давить и не кричать.

Смена интересов и увлечений для такого ребенка неизбежна. Вы отдадите его в одну студию или на одни курсы, скажем, в карате или в музыкальную школу, но это не значит, что он до конца жизни будет туда ходить. Это значит, что через какое-то время он погаснет, загорится чем-то другим и будет пробовать много – много разных вариантов. Если что-то будет по душе, он остановится на более длительный период.

Вот то, что нельзя делать родителям ни в коем случае: давить, указывать, выбирать судьбу такому ребенку – это совершенно бессмысленное занятие. Он сам методом проб и ошибок все выберет. Меня мама отдала на аккордеон. Я не хотела. Я ходила, мучила четыре года и себя, и преподавателя. У меня был понимающий преподаватель, мы там с ним смеялись – он анекдоты рассказывал, шутил. Мама не отступала от аккордеона ни в коем случае. Мне это было неинтересно. С таким ребенком надо идти на компромисс. Все девочки, кто ходил в музыкальную школу, играли на пианино. У нас не было возможности поставить пианино, и это было дороже. Вот выбрали такой бюджетный вариант – аккордеон. Мне было не по душе – это не престижно, с ним не выступишь пафосно, это такой возрастной, на мой взгляд, музыкальный инструмент. В конце концов, я все бросила, потому что все к этому шло.

Гексли нравится, чтобы была обязательно динамика, важен игровой момент. Мне очень нравились танцы, фигурные коньки, бассейн. Движение – это обязательный момент, когда ты сам все регулируешь: хочу плыву так, как хочу, а хочу – не плыву. Коньки: хочу катаюсь быстро, хочу постою. Я только от себя завишу, от своего желания – это первое и главное.

В танцах – движение, игра и коммуникация. Нудное однообразие, типа фитнеса – поднимать ноги в одном режиме, тренажеры, скрипение на скрипке монотонное, унылое – нет! Нужно все живое, динамичное. Танцы для Гексли – это идеально. В них и игра, и динамика, и приключения разные. Я на бальные танцы ходила, на танго ходила, на танцы живота.

Если ребенок куда-то не хочет идти – ни в коем случае не заставлять. С ребенком Гексли надо договариваться мягко и полюбовно. Гексли очень не любят ярких негативных эмоций, которые на него выплескивают, и агрессии.

Гексли, они не злобные, они совершенно добрые. У них великолепное чувство юмора.

Гексли – инфантильный типаж, он долго остается ребенком. Важна мудрая позиция родителей: выслушивание и понимание, лучше не оценивая или оценивая исключительно позитивно-вдохновляюще.

Гексли нужно постоянно хвалить за истинно хорошо выполненную работу, за успеваемость, но ни в коем случае нельзя перехваливать - зазнается. Вот он пришел с какой-то информацией: «Я пятерку в школе получил!» Родитель отмахнулся: «Ну, это обычное явление, что такое пятерка?» А родителю нужно выслушать и похвалить: «Да, да, молодец!» Получил четверку: «Хорошо! В следующий раз пятерку получишь!» На тройку ничего говорить не надо, а то начинают: «Ты опять…» Это неприемлемо. На двойку можно промолчать. Похвалу Гексли принимает любую: и тонкую, и грубую, и лесть. Гексли все проглотит, лишь бы: «Ты самый хороший!» Он где-то понимает, что это лесть, но он проглотит, ничего страшного.

Надо, чтобы ребенок не требовал от вас подтверждений: «Я самый лучший, мама?» Мама и папа должны сами говорить: «Ты у нас умный, ты у нас красивый, ты у нас и в этом разбираешься, и в этом разбираешься». Момент принятия и положительного стимулирования для Гексли очень важен.

У Гексли есть комплекс отличника – нужно быть лучшим. За что он ни берется, везде ему хочется быть лучшим, и в том, и в том, и в том… Оценивать Гексли можно только на позитиве: «Молодец, умница, самый лучший».

Там, где Гексли неинтересно, и он понимает, что здесь он не может быть лучшим, он перегорает к этому занятию. А там, где он может быть лучшим или испытывает иллюзии, что он – лучший, если ему кажется, что у него получится, его нужно подбадривать: «Ты лучший, ты замечательный, все у тебя получится!» Такое обращение будет способствовать повышению самооценки ребенка. «Ты лучший, ты молодец» – питательная среда для Гексли.

«Не знаешь, не понимаешь» – эти слова из лексикона обращения с Гексли надо удалить. Надо говорить: «Здесь вот мы с тобой (чтобы было помягче, надо родителю на себя брать) не до конца разобрались. Давай, время у нас есть, обязательно разберемся, если ты захочешь».

С Гексли никаких тупых манипуляций отношениями делать не надо – они их раскусывают «на раз». Тупые манипуляции: «Я тебе куплю это, если ты сделаешь то-то». С Гексли только договариваться, жестко условия не ставить. Нужно как-то мягче: «Давай подумаем, что ты хочешь, что бы тебя могло стимулировать в учебе?» Дать ему самому решить этот вопрос, предложение внести. Не ограничивать никогда в вариантах. Не должно быть одного варианта: «Вот так, и все!» Нет, должно быть предложено несколько вариантов: «Ты как видишь, как ты хочешь? Вот сейчас проблема с учебой, мы можем подтянуть это?» «Да, можем». «А как? Ну, давай, простимулируем тебя. Что тебя могло бы сподвигнуть учиться лучше? Давай тебе купим новые красивые книжки какие-то по этому предмету или сам предложи, что бы ты хотел». Не задавать рамочные каноны, а пусть он сам предложит, сам скажет: «Я хочу то-то, то-то». Нужно из его вариантов выбирать. Нужно, чтобы у ребенка была всегда возможность права выбора. У Гексли всегда много интересов.

Таким детям очень важны отношения, и они очень много и часто влюбляются с раннего возраста. Я со второго класса была обязательно в кого-то влюблена. Нужно быть постоянно в состоянии влюбленности, необязательно разделенной. У меня был научный руководитель в аспирантуре, я его любила безответно и была счастлива. Гексли – это большой мечтатель, в отношениях он сам додумывает и придумывает. Если нет реальных отношений, он будет мечтать и фантазировать.

Книжки, фильмы, мультики ему будут интересны про отношения. У меня любимой сказкой была «Русалочка» – несчастная любовь, глубина чувств для детской сказки офигенная. «Золушка» тоже про отношения. Мультик «Ну, погоди!» – волк и заяц - тоже про отношения. «Простоквашино» – тоже отношения. Когда повзрослела – драмы, мелодрамы.

Гексли избегает негатива, надо ему всегда оставлять надежду, что в человеке есть хорошее. Навешивание оценочных ярлыков: «Этот сволочь, этот дурак», – сразу у Гексли вызывает отторжение к тем, кто так говорит. Давать оценки нужно поведению людей, но не самим людям: вот здесь он проявил себя так, но это не значит, что он плохой человек, а еще у него вот такие достоинства. Гексли и сам хорошо в этом во всем разбирается, и, поэтому негативные вещи и неуклюжести в этике других людей, он сам видит. Гексли отрегулирует любые отношения как угодно. Очень важно родителям давать окружающим людям хорошие оценки, это крайне важно. В Гексли заложено: если ему человек не нравится, то этот человек будет вызывать в нем негативную реакцию. Чтобы меньше было в ребенке стремления к негативу, лучше говорить хорошее о людях.

Ставить в угол такого ребенка абсолютно бессмысленно. Меня ставили в угол. Мне это не давало ничего. Признаться в том, что я поняла, что я осознала, я не могла – это все тупо изначально. Я понимала, за что меня ставили, но я считала, что это тупой вид наказания, он ничего не дает, это насильное ограничение свободы. А свобода для Гексли – святое.

Важно договариваться и разговаривать с ребенком. В процессе диалога можно договориться о чем угодно. Надо спросить его о том, почему он так что-то сделал, что его к этому привело. Иногда стоит задуматься: «Может быть я, как мама, что-то не так сделала?» «Или, может, обстоятельства не так сложились?» «Как мы с тобой можем в дальнейшем это сделать?» Перспективу дать, чтобы он выбирал возможности что делать, чтобы этого не было. Чтобы он сам оценил себя: «Да, наверное, может быть, надо что-то было сделать по-другому…» Обязательно все без жестких оценок. Ни в коем случае нельзя говорить: «Знаешь, ты не прав, извинись!» Должен быть гибкий подход. Ребенок сам скажет, что сделать, чтобы такого не было.

От меня требовали жестко: «Скажи, что ты неправа!» Это абсолютная тупость и ограничение свободы. Это просто тупиковый вариант.

Дети Гексли достаточно непоследовательны и много шалят, здесь может быть и самоутверждение, и желание тянуть внимание на себя, стремление себя показать в разных проявлениях. К этому надо относиться терпеливо, пытаться переключать внимание ребенка. Ему важно в коллективе самоутвердиться, он будет привлекать на себя внимание окружающих. Он может устраивать мелкие детские безобидные пакости. Один раз в классе перед уроком я закинула тряпку на люстру, для учительницы это было необидно, никто не пострадал. Всем было понятно, кто это сделал. Всем смешно, весело, отлично, и внимание мною получено максимально. А, например, кнопку на стул учителю Гексли подложить не может – это жестко и тупо для него. Учительница сказала: «Это у нас Людочка сделала! А как ты думаешь, как теперь достать эту тряпку?» И тут Людочка задумалась... Внимание привлекла, все хорошо, а вот они – такие последствия. Как тут выпутываться? Не надо никаких оценок: «Ты неправа, вот так всегда, зачем ты это сделала?» Вот этого ничего не надо. Выйти на диалог и дать самой какие-то варианты выхода из ситуации. Без хулиганства не получится. Неугомонность очень присуща Гексли.

В отношениях у Гексли проблем никаких нет, к каждому обращается, как к хорошему знакомому, какого-то барьера – подойти к какому-то человеку, практически нет. Он сразу сканирует всех. Если кто-то ледяной, холодный, он чувствует, что подходить не надо, смысла нет общаться. А если смотришь в глаза, видишь, что живой интерес к тебе есть какой-то – заговоришь с человеком про что угодно. Приходит интуитивное озарение – за что можно зацепиться, о чем можно поговорить. Такой ребенок всегда видит – интересен он кому-либо или нет. Чувствуешь энергетику: принимают тебя или не принимают – это чувствуешь по первым секундам. Дальше пошла коммуникация.

Агрессия, негативные эмоции, сильное раздражение – в этом поле находиться Гексли очень тягостно. Ему хочется пребывать в поле комфорта, любви, внимания. Он сам будет в это вкладываться, будет стараться.

Если родители пытаются скрыть, что они раздражены или сердятся – он это чувствует. Когда они между собой не разговаривают, когда атмосфера негативная, он пытается к одному подойти, к другому и помирить их.

Гексли неорганизованный ребенок, если он не хочет уроки учить, он их учить не будет. Есть предметы, которые ему интересны, а есть предметы, которые ему не даются. Интересные он будет делать сам, это гуманитарные предметы: литература, например. Здесь полет фантазии, отношения.

По сложным и неинтересным предметам нужна в начальных классах помощь – нужно сесть с ним и позаниматься, опять же не жестко: «Когда ты хочешь, чтобы мы уроками занялись? Или сейчас, или через часик, или может, погуляешь сначала? Как тебе удобней?» Всегда надо давать варианты для выбора, всегда помогать, ни в коем случае: «Сейчас садимся за уроки! Все!»

Уроки надо объяснять: «Может быть, здесь ты сам разберешься, сам мне расскажешь или помочь, или давай вместе». По ситуации ребенок сам решит.

Математика, точные науки часто не даются. «Давай я тебе помогу, начну. Когда ты начнешь понимать, ты продолжишь. Давай первый пример я сделаю, второй ты сам по аналогии решишь». Нужно все проговаривать. Гексли сам скажет, что он не понимает. Такое общение вызовет у него уважение к взрослым.

Такая действенная, мягкая помощь очень хорошо принимается. Ребенку хочется получать хорошие оценки, он же понимает, что все вкладываются: мама и папа мне объясняют. Потом может быть так: «Мама, я понял, спасибо, ты мне все объяснила, давай я сам попробую пример решить, посиди рядом, а я буду решать».

Лучше обозначить постоянное время, до которого все уроки должны быть сделаны. Но нужно оставить возможность передоговориться, когда чем заниматься: когда гулять, когда учить уроки. Гексли очень мобилен, он очень легко переключается.

К домашним делам приучать надо в игровой форме: «Давай мы с тобой будем готовить, ты девочка, хочешь понравиться мальчику, мальчик хочет вкусно покушать. Давай научимся готовить то, что мальчику понравится». Гексли часто влюбленные. Девочка узнает, что мальчику интересно, что он любит – она узнает или нафантазирует. Еще мама может спросить: «Что ты хочешь научиться готовить? Предлагай, выбери, что будем готовить». Так будет совместное включение в работу. Ребенок видит, что каждый его порыв принимается, он слышится. Вот в таком режиме нужно общаться с Гексли.

Лучше давать ребенку свободный график выполнения работы. «Вот до выходных надо это сделать, когда хочешь, как хочешь. Можешь погулять, уроки сделать, все остальное время твое полностью». Важен результат, но ни в коем случае не настаивать на последовательности в процессе работы. Пусть он делает как хочет.

Если Гексли что-то жестко заставлять – это вызовет противодействие и очень сильное отторжение. Нужно только договариваться. Гексли хорошо идет на компромисс. Если заставлять – это все перекрывает сразу, это сразу отторжение резкое, и я не буду этого делать, не хочу и не буду! Ломать нельзя. Гексли очень гибкий, и с ним надо быть гибкими.

К порядку Гексли достаточно сложно приучить. Гексли все разбрасывают. Ему нужно объяснить: «Ты хочешь погулять, в кружок сходить, а есть такие вещи, которые надо для семьи делать. Мы вкладываем в тебя и в твои интересы, а давай вот ты тоже какие-то посильные, маленькие вклады будешь вносить в общую копилку. Что ты можешь делать по дому? Вот смотри, какие у нас есть варианты с тобой: мыть посуду, выносить мусор, убираться. Что бы ты хотел из этого делать? Надо делать что-то, не всегда от всего в восторге, но приходится. Нужно какие-то обязательства на себя брать!»

Гексли бывает очень рассеянным и невнимательным. Кушает – весь изляпается. С этим надо смириться – это органическое проявление. Делать замечания за неаккуратность не надо. Надо помогать справляться и спокойно показывать, как это делать.

Его сильные стороны: коммуникация, психология, журналистика, связи с общественностью, актерское мастерство. Нужно, чтобы всегда была новизна и интерес, разнообразие, люди интересные рядом, престижное что-то. Работа на конвейере, юриспруденция, бухгалтерия – такие вещи вообще исключать: монотонность, повторяемость, скука, тоска. Это не мое.

Я пошла на юридический. Это, я считаю, Гексли противопоказано. Работа с формальностями – сухо, работа с бумагами, с нормами, строгими сроками – тяжело. Хорошо – свободные художники, рекламщики, креативщики. Нет – технике, законам, формалистике, монотонности.

Если ребенок болеет, ему обязательно надо давать внимание и заботу: почитать книжечку, погладить по головке, взять за ручку, посидеть рядом. «Давай я тебе морсик сделаю теплый». Нужно внимание и забота. Ни в коем случае нельзя говорить: «Вот ты у нас все время болеешь». Надо, наоборот, подбадривать: «Ничего страшного, маленькие часто простужаются. Это не твоя вина». У меня мама всегда говорила: «Вот ты простудилась, потому что ты ходишь без шапки». Я сразу чувствовала себя виноватой – убийственная по отношению к Гексли методика. Может, я заразилась вирусом от кого-то, причем здесь шапка или не шапка?

Нельзя Гексли навешивать чувство вины – это тяжелый неподъемный груз, ребенок очень мучится этим, испытывает чувство несправедливости. Бывают объективные обстоятельства, а бывает и сам виноват. У Гексли тонкий барометр, он всегда чувствует, правильно или неправильно он поступил. Можно разобрать его поведение: «Давай поговорим о том-то…» Но все без ярлыков, без общих слов. У Гексли очень тонкая душевная организация, и какая-то жесть, тяжесть, негатив для него опасны. Он сам все понимает.

Если мама ребенка понимает его, он впоследствии будет к ней тянуться за то, что она так доброжелательна и так его принимает.

У меня мама начинала: суббота, утро, я сплю, она встает и начинает пылесосить. Ее не волнует, что мне нужно выспаться в выходные дни. Она будила меня пылесосом. Я безумно раздражалась, обижалась, что ко мне так относятся. Ей было удобно так делать, она не обращала на меня внимания.

Мама мне всю жизнь долбила: «Выпрями спину!» Все детство прошло под этими словами, а у меня искривление позвоночника. Все настойчивые, монотонные, повторяющиеся указания не действуют. Лучше попросить сделать и дать возможность выбора. Я на какое-то дело могу себя настроить, от настроя я завишу, а если на Гексли накричать или надавить – он, как маленький зайчик, сжимается, ему хочется из этого места уйти. Кричать на него нельзя, жестко командовать тоже.

Гексли очень работоспособный. Его день должен быть заполнен многим, только обязательно разным. Если интересно, Гексли может работать очень долго, но обязательно надо переключаться с занятия на занятие. Одним и тем же заниматься для него тягостно, интерес падает. Надо переключаться, и новое дело он с новыми силами начнет.

Одежда очень важна. Меня одевали очень бюджетно, и по гармонии цветов мне не нравилось. Я очень переживала за это, меня это очень травмировало. У меня были красные сапоги, зеленое пальто и шапка третьего цвета. Нужно, чтобы по цветам было гармонично. Когда не твои цвета, разнобой – тяжело. Мне нравились синий, коричневый, фиолетовый, серый цвета. Надо ребенку давать выбирать одежду. У меня мама покупала все сама и очень на вырост. Пусть мама заранее подберет и предложит ребенку выбрать из вариантов, чтобы последнее слово осталось за ним, ему же носить.

Мама требовала, чтобы я носила шапку. А я выходила из дома, снимала шапку и клала ее в портфель: другие ходили без шапок, и мне она не нравилась. Если бы она была красивенькая-красивенькая, может быть, я бы и носила ее. И об этом надо с ребенком говорить: «Если купить очень красивую шапку – ты ходила бы в ней?»

Елена С.

Помню, я была еще совсем маленькая, ходила в детсад, у нас в группе был очень большой аквариум с рыбками, их кормили рано утром, а меня приводили в садик, когда они обычно уже были накормлены. Мне так хотелось покормить рыбок, но никогда как-то не удавалось. И вот однажды, ну совершенно как-то случайно получилось – меня привели очень рано, и народу в группе было: я и еще два человека. И вот будут кормить рыбок при нас, и у нас есть возможность их покормить. Я, прям, такая вся в предвкушении, стою около аквариума. Я уже не помню, то ли я уже набрала корм, то ли только пододвинула его к себе, и сейчас уже возьму и посыплю, а их перекармливать нельзя было, то есть не двадцать человек могли сыпать. И вот прямо перед моим носом просовывается рука и сыпет рыбкам корм – это другая девочка, которая тоже пришла, их кормит. Я вижу перед собой эту руку – прошло несколько секунд, я даже не успела ничего подумать, и я ее кусаю, я прямо вцепилась в нее и укусила. Она там, конечно, в слезы, плач, воспитательница просто в шоке, я же ребенок послушный. «Лена, да что же это такое? Что с тобой? Как это ты смогла?» Я помню, у нее на руке остался розовый след от зубов. Ну, конечно, я не до крови укусила. Этот случай говорит о том, что, если Гексли задумал что-то сделать такое, что ему очень хочется, то лучше палки в колеса ему не совать, себе дороже будет. Гексли свое будет отстаивать.

Самое раннее детство я не помню, мне рассказывали, что я считала себя собственницей жуткой. Я очень ревностно отношусь, когда трогают мои вещи без спроса. Если бы у меня спросили, я бы разрешила, пожалуйста, для меня это нормально. Но если без спроса врываются на мою территорию: берут вещи и еще что-то такое – у меня жуткое раздражение и злость. Папа рассказывал, что, когда я была маленькая, ходили гулять в песочницу – я не давала никому свои игрушки, какие-то совочки, формочки. Мне говорили: «Лен, ну вот там мальчик, дай ему эту игрушку». А я не давала. И сейчас это тоже проявляется.

У меня дома никогда не было своей полноценной комнаты, у нас двухкомнатная квартира. Одна большая комната была бабушкина, другая поменьше мамина и папина. А я жила сразу в двух одновременно, сразу две и ни одной в то же время, потому что ни одна из них моей полностью не была. Ребенку нужен свой, хоть какой-то уголок, огороженный, отделенный. Этого действительно не хватает. Я не чувствовала, где именно мое место, где я могу быть хозяйкой. Это очень тяжело. В детстве я очень хотела, чтобы у меня был свой угол, своя, допустим, маленькая комната, чтобы никто туда не заходил без моего разрешения. Я была бы там спокойна.

Для меня всегда проблема была держать вещи в порядке. Меня за беспорядок в детстве ругали. Бабушка ругала, и родители тоже замечания делали. Когда я выросла, они как-то отступили, у меня своя комната теперь появилась, они старались меньше замечаний делать. Твоя комната, что-то там раскидала, не убрала – твои проблемы, в мусоре можешь погрязнуть, в хламе. Я не говорю, что у меня там грязно. Просто вещи хаотично слегка разложены. Например, вот я что-то делала, и у меня по всей кровати разложено, чтобы было видно. Могла одно взять, другое, а потом вечер, собираться спать пора, я их не кладу на место, а как-то сгребу, запихну куда-нибудь, а потом, на следующий день, еще куда-то могу переложить. Но когда-нибудь я, естественно, уже вижу, что сама ничего не могу найти – я соберусь и глобально все переберу, по местам разложу, но это не совсем надолго. Потом что-то сдерну откуда-то и снова не могу сразу положить на место. Мне сложно вещи сразу класть на место.

В школе у меня было мало друзей, потому что я была отличницей, мне завидовали многие, и я чувствовала, что мною часто пользуются. Вот эти мои подруги постоянно просили списать, что-то помочь. Вот не настоящая дружба, когда не на равных, когда от тебя постоянно что-то надо, надо. И если я выделяла кого-то действительно – подружка появлялась, мы как-то общались. Я очень ревностно относилась к тому, если у нее еще была какая-то близкая подруга. Делить ее с кем-то было очень обидно, ревность какая-то возникала – куда-то она с ней пошла, а не со мной. Я старалась никогда не обострять отношения, не ругаться, чтобы не потерять подругу, как-то не обидеть. Больше терпела, поскольку, я говорю, что друзей было мало и потерять вдруг то, что имеешь… Переживала внутри себя, очень тяжело было. Вот эта вот ревность, что она с ней, а не со мной, было тяжело.

Если была возможность, я пыталась ограничить ее общение с другими, чтобы она со мной была, при мне. А потом, когда я уже выросла, в старших классах, и я стала ходить на подготовительные курсы, у меня появились действительно несколько подруг. И у каждой помимо меня еще были друзья. За счет того, что друзей моих близких подруг стало больше, я гораздо терпимее к этому стала относиться. Вывод, который из этого напрашивается, на мой взгляд, что чем больше друзей, тем спокойнее. Если одна подруга куда-то пошла не с тобой, то у меня всегда есть другая, и уже как-то осознаешь, что человек не твоя собственность, что у нее, может быть, помимо тебя еще кто-то есть, ведь у тебя тоже есть несколько подруг. Ты же не все время с ней ходишь, и она тоже не все время должна с тобой ходить. И когда я это начала понимать, то гораздо легче мне стало, приятней, жизнь наладилась.

У меня теперь чувство ревности к подругам отсутствует. Я совершенно спокойно отношусь к тому, что мои подружки могут любить не одну меня. Это я к тому, что круг знакомых, конечно, надо расширять, друзей новых заводить, потому что это очень важно. Это очень-очень важно. У такого ребенка должно быть много знакомых и друзей. Родителям надо это знать. Друзей и подруг надо привечать. Нужно стараться, чтобы ребенок как можно больше времени проводил в детском обществе.

Про то, как я стала отличницей. Я с шести лет пошла в школу, на первый урок пришла с родителями. Мы сидим за партами, естественно, наша классная, она с родителями предварительно общалась, узнавала, что за семья. И вот на первом уроке она начала что-то там говорить о детях, все шебутные, мелкие, ну что там, шестилетки. У меня сосед по парте мальчик, я с ним то ли говорила, то ли баловалась – неспокойно сидела, так скажем. Помню, как учительница меня поднимает, я встаю. Она мне говорит: «Как же ты так себя ведешь? Балуешься на уроке. Вот папа же твой с золотой медалью закончил школу, а ты чего себя ведешь не подобающим образом?» Ну и все, меня посадила. Она не ругала меня, ничего. Я села, как в воду опущенная, очень загруженная этой мыслью. И вот каким-то образом настолько во мне это укоренилось, я поняла, что хуже, чем папа учиться я не буду, я их не опозорю, им за меня стыдно не будет, что если я буду вести себя плохо, по учебе не успевать – такого никогда в жизни не будет! Я тоже получу золотую медаль, и меня никогда не упрекнут, что я чего-то недостойна, недостойна своих родителей. В общем, с тех пор училась я на отлично. С первого класса по четвертый у меня даже четверок не было, а если и были, то очень редко. Все годовые пятерки, за каждый год похвальная грамота. То же самое с пятого по одиннадцатый класс. Естественно, родители радовались, гордились, какая умная девочка. Мне надо было быть лучшей.

Конечно, приятно было, что мной гордились. Это была такая великая цель, для меня она была на первом месте – получить медаль. В начальной школе мне было как-то интересно, весело, несложно, было здорово. Потом, когда я перешла в старшие классы, там уже программа усложнилась. Для того, чтобы учиться на отлично (может быть, у меня способности не слишком выдающиеся), лично мне приходилось тратить достаточно много на это времени. Плюс ко всему я очень легко отвлекаюсь: я вот сажусь что-то писать и что-то делаю, делаю, а потом вдруг начинаю думать совершенно в другую сторону. И могу так просидеть долго. Раз, какая-то музыка, и у меня под эту музыку совершенно что-то другое в голову лезет, может быть, потому что мне было скучно учить. Учиться я не очень любила, но я знала: мне надо золотую медаль, и я себя заставляла. Что-то я не сделала – снова возвращаюсь, надо вдумываться, поэтому времени тратилось много, я никуда не ходила гулять.

Кроме школьных моих по