О.В. Михевнина

Как вырастить ребенка без комплексов

Часть третья

«Линейно-напористые»

Н. Новгород

2014

Автор благодарит всех замечательных людей, бескорыстно участвующих в создании этой книги, и всех кто внес свой материальный вклад для ее издания.

Особая благодарность Ярославу Звягинцеву за помощь в работе над книгой.

Пусть Ваша доброта вернется к Вам здоровьем, удачей и взаимопониманием с Вашими близкими.

М 69

УДК 159.922.7

ББК 88.8

М 69

О.В. Михевнина.

Как вырастить ребенка без комплексов. Часть третья. Линейно-напористые. – Нижний Новгород: Издательское агентство «Типограф», 2014. – 320 с.

Эта книга – воспоминания взрослых о своих проблемах взаимоотношений с родителями в детстве.

Рекомендуется всем, кто хочет понять своих детей и найти общий язык с ними.

© Михевнина О.В., 2014

Вступление

Эта книга была задумана мной как обобщение опыта многолетних консультаций, на которых я занимаюсь профориентацией детей и подростков, помогаю родителям найти общий язык со своими детьми. В своей деятельности я основываюсь на знаниях передового открытия в психологии – соционики.

В 70-х годах ХХ века прибалтийский ученый, экономист по образованию, Аушра Аугустинавичюте, взяв за основу труды выдающегося австрийского психолога Карла Густава Юнга, создала новое направление в психологии, названное ею соционикой.

В 1997 году Российская Академия естественных наук выдала создательнице соционики диплом об открытии и наградила Аушру Аугустинавичюте медалью Капицы, а в 2000 году Калифорнийская Академия науки и культуры официально признала соционику как науку и присвоила Аушре Аугустинавичюте звание почетного доктора философии.

Энциклопедическое определение соционики: «…научное направление новой отрасли общественных наук, изучающее основы поведения и взаимодействия людей в обществе с позиций информационного обмена, ставящее целью на практике подтвердить существование шестнадцати способов информационного обмена, а также развитие и закрепление одного из них у конкретного индивидуума…».

Общаясь с людьми, я пришла к выводу, что мало кто понимает, в чем суть соционики.

Мы все с вами учились в школе. Изучали анатомию, и прекрасно представляем себе, что человек усваивает кислород дыхательной системой, которая имеет определенное строение. У всех людей эта система устроена одинаково, то есть мы все одинаково усваиваем кислород. Так же у каждого человека есть пищеварительная система, при помощи которой усваиваются питательные вещества, необходимые для жизнедеятельности. Также как и дыхательная система, пищеварительная система у всех одинаковая, и соответственно все мы имеем одинаковое пищеварение.

А как Вы думаете, при помощи какой системы усваивается информация? Мы слышим, видим, тактильно воспринимаем, у нас есть обоняние, вкус, интуитивное восприятие. По этим каналам человек воспринимает огромнейший объем информации, и вся эта информация должна каким-то образом быть обработана.

И вот, оказывается, если система пищеварения или дыхания имеют одинаковое строение, то системы, обрабатывающие информацию, у нас разные. Соционика – это великое открытие современности, которое говорит о том, что существует шестнадцать способов восприятия и обработки информации – шестнадцать типов энергоинформационных систем. Каждый человек от рождения имеет определенный тип энергоинформационной системы.

Энергосистема человека устроена так, что одну информацию мы можем воспринимать очень хорошо, а другую – крайне слабо. Где человеку хорошо, где он может быть счастлив? Там, где его энергосистема способна легко брать и обрабатывать информацию. Один человек заряжается энергией дорогих вещей, «крутых» машин, бриллиантов. Другому нужна энергия теплого нежного взгляда, соучастия и сопереживания. Третьему – подавай кайф наслаждающегося тела: банька, да с можжевеловым веничком, грибочки солененькие с жареной картошечкой…

Кто-то пришел в этот мир с талантом учителя, кто-то – художника, кому-то даны уникальнейшие способности чувствовать душевные переживания человека, а кому-то – строить космические ракеты, огромные мосты через реки, руководить заводами. Каждый от природы талантлив, но у каждого талант свой.

Если человек живет и работает, используя свои сильные стороны, то его энергоинформационный механизм получает «необъятное» количество энергии, такой человек счастлив в жизни.

Очень важно как можно раньше выявить в ребенке, какую из шестнадцати типов энергосистем имеет его психика. Это дает возможность узнать потенциальную гениальность (не побоюсь этого слова) человека. Но, обратите внимание, я сказала: «потенциальную». Этот потенциал может остаться нераскрытым. Часто люди ищут себя всю жизнь, заканчивают несколько ВУЗов и, попадая на наши консультации в зрелом возрасте, находят себя и начинают жалеть упущенные годы.

Когда на консультацию приводят ребенка, я определяю его тип, даю подробную информацию по профориентации, опираясь на особенности его энергоинформационной системы. Зная соционический тип своего ребенка, пользуясь этой книгой, родители «могут погрузиться в его мир», понять его психологические проблемы, найти выход из сложных ситуаций в отношениях с ним.

Соционика дает возможность определить, к какому типу темперамента имеет врожденную склонность психика ребенка. Эту книгу мы посвятили «линейно-напористым». Это дети, склонные к холерическому типу темперамента.

Холе­рик – энергичный, подвижный, стремительный, может страстно увлечься каким-то делом. Двигаясь в одном направлении, он сложно переключается на другое и бы­стро растрачивает свои силы. Холерик – неуравновешенный тип: трудности, встре­чающиеся на пути к цели, могут вызвать в нем бурные эмоциональные вспышки.

Хочется сделать акцент на то, что энергоинформационная система – это жесткая структура. В течение жизни один тип энергосистемы на другой не меняется. Можно развивать отдельные энергоинформационные каналы, по которым поступает информация в энергетическую систему, тогда человек будет развиваться и меняться. Очень важно знать и развивать свои сильные каналы – это и есть врожденные таланты человека.

Я иногда привожу грубое сравнение: есть пылесос, а есть телевизор, и пылесос никогда не сможет выполнять функции телевизора, и наоборот. Так же и у нас. Кому-то от природы даны таланты «пылесоса», а кому-то «телевизора».

Жалко иногда бывает видеть людей, которые, образно говоря, родившись «самолетом», всю жизнь выполняют функции «экскаватора».

Итак, каждый человек видит мир определенным образом, мы все живем в совершенно разных, по восприятию, мирах, поэтому мы часто не понимаем друг друга. Для того чтобы понять своего ближнего, необходимо «заглянуть в его мир». Соционика дает возможность это сделать.

Случай из психологической практики. Однажды на прогулке я познакомилась с пожилой женщиной. Она была чем-то сильно расстроена и рассказала мне о том, что всю жизнь не может найти общего языка со своей дочерью, ищет выход из этой тяжелейшей ситуации, но безуспешно. Я пригласила ее на консультацию. Она пришла. «Понимаете, Ваша дочь видит мир совсем не так, как Вы, поэтому Вам очень сложно понять ее поведение», – говорю я. После этого я рассказала ей про ее дочь, про ее характер поведения в различных ситуациях, про причины их непонимания друг друга. Женщина была очень удивлена: «Откуда Вы все это знаете?». Я ответила: «Все, что я Вам рассказала, это не мое суждение, эти знания дает наука, называемая соционикой». «Значит, моя дочь не нарочно себя так ведет?». «Да, – ответила я. – Она просто уже родилась такой».

Сарафанное радио работает. На следующее утро перед моим кабинетом сидели еще две пожилые женщины, которые пришли с надеждой найти общий язык со своими детьми и внуками. Значит, моей пациентке пригодилась полученная информация.

Я долго думала, как помочь родителям «заглянуть в мир своего ребенка», и у меня возникла мысль – попросить взрослых, представителей всех шестнадцати типов, поделиться воспоминаниями о своих детских проблемах в отношениях с взрослыми. Результат превзошел все ожидания. Несколько человек, имеющих один и тот же тип энергоинформационной системы (один и тот же соционический тип), давая интервью для книги, обозначили одни и те же проблемы (в книге они рассказывают об одном и том же).

Люди, имеющие одну и ту же энергоинформационную систему, могут быть и адмиралами, и дворниками, ведь жизненный путь человека индивидуален, а КАЖДАЯ ЛИЧНОСТЬ УНИКАЛЬНА.

Напрашивается вопрос: «Какие особенности психики человека определяют тот или иной соционический тип?».

Для этого следует рассмотреть четыре пары дихотомических признаков (по К. Юнгу):

В этой книге в описании соционических типов детей мы даем краткую характеристику этих признаков. В психике человека есть все восемь признаков, но в каждой паре один признак выражен сильнее, а другой слабее. И так во всех четырех парах.

Если в человеке мы выявим ведущий признак в каждой паре, то получим научное название типа, состоящее из четырех позиций. Например: логико-сенсорный экстраверт (рационал). Чтобы было легче пользоваться названиями соционических типов, автор (А. Аугустинавичюте) ввела псевдонимы. В данном случае – Штирлиц.

Научное название
по А. Аугустинавичюте

Авторский псевдоним

по А. Аугустинавичюте

Рационалы

Этико-сенсорный экстраверт (ЭСЭ)

Гюго

Логико-интуитивный интроверт (ЛИИ)

Робеспьер

Этико-интуитивный экстраверт (ЭИЭ)

Гамлет

Логико-сенсорный интроверт (ЛСИ)

Максим Горький

Логико-интуитивный экстраверт (ЛИЭ)

Джек Лондон

Этико-сенсорный интроверт (ЭСИ)

Драйзер

Логико-сенсорный экстраверт (ЛСЭ)

Штирлиц

Этико-интуитивный интроверт (ЭИИ)

Достоевский

Иррационалы

Интуитивно-логический экстраверт (ИЛЭ)

Дон Кихот

Сенсорно-этический интроверт (СЭИ)

Дюма

Сенсорно-логический экстраверт (СЛЭ)

Жуков

Интуитивно-этический интроверт (ИЭИ)

Есенин

Сенсорно-этический экстраверт (СЭЭ)

Наполеон

Интуитивно-логический интроверт (ИЛИ)

Бальзак

Интуитивно-этический экстраверт (ИЭЭ)

Гексли

Сенсорно-логический интроверт (СЛИ)

Габен

В книге есть специальные цветные вкладыши, которые помогут читателю понять особенности внутреннего мира ребенка.

Если человек откроет в себе природную гениальность, реализует свое предназначение, тогда он будет ощущать себя востребованным, успешным, состоявшимся в жизни и просто счастливым человеком. Ведь именно этого мы желаем своим детям.

Пожелания автора
всем родителям

В настоящее время очень важной является проблема детской наркомании. Одна из главных причин этого явления – сложность во взаимопонимании между родителями и детьми. Часто наблюдаешь такую картину: не успеет ребенок шаг шагнуть через порог, как родители на него начинают кричать, предъявляя множество претензий. Взрослому порой очень сложно понять мир ребенка. Мало кто знает, что дети могут видеть окружающий мир не так, как их родители, и к каждому нужен особый подход, основанный на знаниях этого мира.

Наша книга направлена на то, чтобы решить эту проблему – открыть для родителей и всех взрослых особенности мировосприятия каждого.

Хочется пожелать всем родителям быть счастливыми в отношениях со своими детьми всю жизнь. Пусть ваши дети вырастут самостоятельными, уверенными в себе и, конечно, любящими вас.

Чтобы это свершилось, мне хочется дать родителям несколько советов.

Помните, родитель – пример подражания для ребенка. Мало ли что вы правильно говорите, главное, как вы поступаете. Никогда нельзя требовать от ребенка того, что вы не выполняете сами, и обещать то, что вы не выполните.

На личном примере нужно научить ребенка уважительно относиться к людям. Люди все разные, но в каждом есть то, за что человека можно уважать и относиться к нему по-доброму. Задача родителей не осуждать людей и не навешивать им «ярлыки». В каком обществе легче жить? Когда ты знаешь, что хороших людей много, и ты никогда не будешь одинок, или когда все люди плохие, и ты один в этом мире?! Самые сильные те, кто способен находить общий язык с окружающими, сдруживаться, уживаться. Такая позиция дает человеку устойчивость в социуме, так как все проблемы решаются через связи с людьми. А как можно вообще какие-то дела с людьми иметь, если они в твоей картине мира все ненадежные и плохие?

Каждый имеет право на ошибку. Если ребенок сделал что-то не так, возможно, у него не хватило опыта. Ваша задача научить его всему, что пригодится в жизни.

Ребенок должен чувствовать, что он любимый и хороший. И если его за что-то ругают или наказывают, это он просто сейчас плохо поступил, но сам он хороший, ему необходимо это чувствовать.

Не надо ребенка постоянно дергать и одергивать – это залог его неуверенности в себе в будущем.

Самое главное в воспитании – чтобы ребенок рос в любви. Дети, выросшие в родительской любви, бывают очень крепкие в жизни. Любить – это не значит сюсюкать или сыпать изобилие на голову. Любить – это море теплейших чувств, купаясь в котором, ребенок накопит мощнейший жизненный потенциал. Любовь каждый ребенок очень тонко чувствует и страдает, если ее нет. Какой интонацией вы разговариваете дома? Любовь не терпит криков, унижений, оскорблений, тычков. Любовь – это теплый взгляд, излучающий добросердечность, приветливые, мягкие интонации голоса, движения души.

Очень опасно кричать на ребенка, ругать и обзывать. Все негативные эмоции воспринимаются, как ненависть в отношении к нему. Особо тяжело переносит детская психика физические наказания. Такому человеку будет трудно состояться в жизни. К ребенку нужно относиться с уважением, как к взрослому. У вас есть авторитетный для вас, уважаемый человек? Как вы к нему относитесь? Так нужно относиться к своему ребенку.

Избегайте гиперопеки! Представьте себе собачку, которую вырастили на постоянной привязи, шагу не давали сделать без поводка. Через некоторое время ее отвязали и пошли с ней переходить оживленную трассу. Попадет собачка под машину? Гиперопека накладывает «кандалы» несамостоятельности на человека. Такой ребенок крайне тяжело и долго будет социализироваться в обществе, и у него сформируется множество психологических проблем.

Как-то на консультацию пришла ко мне женщина и рассказала, что пока она была в санатории, сын, без ее ведома, купил себе футболку. Она была крайне возмущена. Я спросила: «А сколько Вашему сыну лет?». «Тридцать», – ответила она! Без комментариев.

Нельзя растить ребенка «для себя». Пусть он и думает так, как я хочу, и поступает так, как я считаю правильно. Вы родили ребенка, чтобы жить его жизнь? Мир вашего ребенка: его желания, стремления, ощущения могут быть совсем иные, отличные от ваших. Представьте, если бы кто-нибудь полностью лишил вас ваших желаний и интересов и заставил жить, одеваться, заниматься тем, что хочет кто-то другой?! Вам бы это понравилось?!

Человек приходит в этот мир, чтобы прожить свою жизнь, развить свои таланты, испытать свое счастье, пройти свой путь. Задача родителей как можно раньше помочь ребенку разобраться в истинности его предназначения, чтобы он был счастливым человеком в жизни, и потом сказал вам спасибо.

Часто детей забаловывают, «сыпля» на его голову все, чтобы он не пожелал. И в подсознании ребенка возникает иллюзия, что работать не обязательно, все дадут родители. Дитятко вырастает, и родители начинают страшно удивляться: «Ты теперь уже вырос! Неужели не видишь, что работать надо? Деньги с неба не падают!».

Однажды в лесу я наблюдала такую картину: два великорослых подростка-галчонка долбили клювами по голове свою кормилицу-мать, требуя еды. Бедная птица не знала, что сунуть им в клювы. Хватала и елочные иголки, и палочки. На ее голове была плешь, выбитая любимыми детками. В конце концов, она сорвалась и стремглав улетела в неизвестном направлении. Детки растерялись, начали озаряться вокруг, выискивая себе пропитание. Мораль: надо вовремя «отрезать пуповину» у ребенка, и как можно раньше ставить его на самостоятельные ноги.

Нужно заложить в сознании ребенка, что только труд может дать человеку то, что он хочет. Научить ребенка трудиться – святая обязанность родителей. Как-то по ТВ была передача о новорожденных. Ребенок родился, и его положили к матери на живот. Прошло некоторое время, и он пополз, стал искать грудь и нашел. Вот первые шаги самостоятельности. В психике должно включиться: «Я сам». Взрослым нужно дать возможность проявлять себя ребенку самостоятельно: сам одеваюсь, сам ем, сам отвечаю за свои поступки, сам учусь… Иногда приводят детей, лет пяти-шести: мамочка с него и курточку снимет, и стульчик поставит и т.д. Спрашиваю: «Зачем вы это делаете?» – «Мне так удобней, быстрее получается, я не могу ждать…». Без комментариев.

Старая няня рассказала мне секрет воспитания детей. Он был очень прост: «Ребенок должен везде и во всем быть Сам».

Ребенка необходимо растить в доверии, не нужно контролировать каждый его шаг. Где был? Куда пойдешь? Он должен знать, что сам отвечает за свои поступки, за отношения с окружающими, за то, что он говорит и делает. Самостоятельность, ответственность, доверие – дайте все это вашему ребенку.

Обучая ребенка какой-либо работе, необходимо проявлять терпение и выдержку. Одному достаточно один раз показать, как что нужно делать, а другому и пяти раз будет мало. Обучать детей, даже самой незначительной, но нужной в жизни работе, лучше у людей, которые хорошо в этом разбираются, то есть у высокопрофессиональных специалистов. Уж если обучать торты печь, то классные, сарафаны шить, то моднючие; если кран на кухне чинить, так качественно и т.д. Необходимо дать ребенку все навыки, которые пригодятся ему в жизни.

Если ребенку предстоит пойти в детсад, школу или просто в место, где он еще не был, постарайтесь, как можно подробнее рассказать, что его там может ожидать. Особенно сделайте упор на то, что может привлечь его внимание, чтобы ему туда захотелось, и его не страшила неизвестность. Неизвестность, неопределенность часто вызывают надуманные, нафантазированные страхи. Ребенок начинает переживать, нервничать и, в конце концов, может заболеть.

Многие родители жалуются, что дети «висят» в компьютерах. Ребенок счастлив, когда он растет рядом с людьми, которые «горят» чем-то интересным: спорт, собаководство, фото, танцы, работа с природным материалом, гончарное дело и т.д. Наставниками должны быть высокопрофессиональные и доброжелательные педагоги. Если ребенок чем-то интересуется, родителям нужно пойти навстречу, помочь ему этим заняться. Ребенку просто необходимо, чтобы родители проявляли участие в его жизни. Это очень важно. Человек должен иметь многогранное развитие, тогда ему интересно жить. А по сути, если ребенок будет увлечен тем, что ему нравится, ему будет уже не до «стрелялок-пулялок» в компьютере.

У ребенка должна быть своя территория: комната или уголок. На этой территории хозяин он сам: наводит порядок или беспорядок, хочет спит, хочет бодрствует. На этой территории вам не надо за ним ничего убирать и не стоит замечать беспорядка. Можно помочь окно помыть, занавески повесить, можно показать, как и что правильно нужно делать, научить наводить чистоту и порядок, но пусть он все делает сам, когда решит, что это ему нужно сделать. Если в детстве он будет хозяин в своей комнате, то это поможет ему сформировать внутреннюю позицию хозяина своей жизни. На такой защищенной от «тычков» территории психика ребенка будет расслабляться и отдыхать. Человеку очень нужно такое место покоя. Я советую вам не командовать на этой территории, вы должны быть там гостем.

Родителям нужно знать, что у каждого ребенка есть любимая игрушка, которая ему очень дорога. Пусть это будет бумажная лошадка или еще что-то, но это очень дорогая вещь для ребенка и ее ни в коем случае нельзя выбрасывать. Это будет глубочайшая травма для него на всю жизнь.

И еще одно пожелание: вспомните себя в детстве, какое поведение взрослых вам нравилось, а какое вызывало напряжение и раздражение. Когда вы общаетесь со своим ребенком, постарайтесь почувствовать себя на его месте.

О.В. Михевнина

«Великое счастье
услышать друг друга…»

Многие люди всю жизнь мучаются вопросом: «Почему близкий человек не понимает меня? Почему нам так сложно найти общий язык?».

Этим же вопросом задавалась и я, но это уже в прошлом. Жизнь дала мне возможность узнать, что люди по своей психологической сущности разные от рождения.

Есть люди, строго живущие по плану – рациональные. А в противовес им есть иррациональные люди – импульсивные, легко меняющие свои намерения. Нет хорошего признака, и нет плохого. Нет правильного и нет неправильного. В каждом человеке есть все: и рациональность, и иррациональность, но один признак является более выраженным – это заложено генетически.

У рационального человека ведущая установка в психике: «сначала думаю, потом делаю». Его поведение можно охарактеризовать словами: пунктуальность, постоянство, систематичность, планомерность, аккуратность, последовательность, порядок, иерархия, как было обещано, обдумано.

У иррационального человека ведущая установка в психике: «сначала делаю, потом думаю». Его поведение можно охарактеризовать словами: спонтанность, импульсивность, авантюра, экспромт, находчивость, между делом, внезапность, легкость переключения с одного дела на другое.

Рационалу комфортно распланировать дела заранее, подготовившись к каждому действию. Ему важно так вести дела, чтобы не доделывать в последнюю минуту.

Есть у меня одна знакомая, каждый год она ездит в санаторий, десять лет подряд в один и тот же. В январе она планирует, что в марте будет выкупать путевку. А отдыхает она обычно в июле. Приходит март – путевка выкуплена. С апреля начинаются плановые сборы на отдых. Апрель – май тщательно готовится обновление гардероба, июнь посвящается оформлению санаторно-курортной карты. В плановом порядке, записавшись заранее, обходятся все специалисты, и вот за две-три недели до отъезда санаторно-курортная карта готова. Ну, и, сами понимаете, две-три недели – это только планово собрать чемодан.

Давайте посмотрим, как собирается на отдых иррационал. Куда ехать отдыхать? Нет, только не туда, где я уже была! Там делать нечего! Ничего нового! Иррационалу нужны свежие впечатления, побыть там, где еще не был. Увидеть то, чего не видел. Отпуск в июле, вот он уже подходит, уже середина июня, а куда поеду – туманно. И тут услышала интересный, захватывающий рассказ или заманчивую рекламу, и понеслось – поеду в санаторий. За неделю до отъезда куплена путевка, в последние три дня оббеганы врачи, в последний час до отъезда собрана дорожная сумка. И вот результат деятельности наших героев: оба приехали в санаторий и отдыхают.

Представим себе, что это была супружеская пара, которая еще не прочитала нашу статью. Мирно ли они собирались на отдых? Рационалу непонятно, зачем все оттягивать до последнего. По его «схеме»: если все заранее сделать – спокойнее. И такая «схема» его легко включает в действие. Ему кажется, что и всем так комфортно. Если кто-то не хочет так себя вести, то его надо перевоспитывать. У иррационала стоит другая «схема»: психика включает человека в действие только тогда, когда уже деваться некуда – время поджимает. Таким образом, иррационал может долго тянуть, откладывая что-то на потом. Говорить о полном взаимопонимании при таком природном различии в психологических установках, мягко говоря, сложно.

Еще рационал от иррационала существенно отличается тем, что у рационала часто довольно ровное стабильное настроение, а у иррационала оно может поменяться в одну минуту, причем он сам может не понять, почему это произошло.

Одна девушка рассказывает: «Собрались мы с мужем в воскресенье на день рождения к его маме, я заранее приготовила подарок. Все было хорошо. Выходим из дома, вдруг муж мне говорит, что у него нет настроения идти к маме, и зовет меня в кино. Весь фильм я нервничала, чувствовала, как свекровь ждет нас. Я уговаривала себя, что скоро фильм закончится и мои муки тоже, и, наконец-то, мы пойдем поздравлять свекровь с днем рождения! Фильм закончился, мы вышли, и тут муж мне сообщил, что у него нет сегодня настроения видеть родственников, он пошел в гараж». Чтобы сделать какое-то дело, иррационалу нужно настроение, интерес это делать. В противном случае, для выполнения работы потребуются неимоверные усилия, чтобы заставить себя сделать хоть что-то. Иррационал не выносит рутины, жесткого распорядка, четких инструкций. А для рационала плановость и порядок – это жизнь.

Знакомая рассказывает: «Я наметила на субботу: чистить газовую плиту и ванну, тщательно вымыть пол в прихожей. Суббота. Утро, рано. Я вскакиваю бодрая и счастливая. Внутренне я полностью выстроена – убираюсь! Принялась за дело, а муж спит! Лег спать в два часа ночи… Конечно, чистота нужна только мне!».

Постараюсь объяснить эту ситуацию. Рационал легко просыпается, и в первой половине дня у него высокая работоспособность, а вечером, часов в десять-одинадцать, его клонит в сон, пора отдыхать. Иррационал бодрствует иногда всю ночь, а потом спит до обеда и просыпается очень тяжело. Например, один иррационал рассказывает: «Будить меня надо в несколько приемов: сначала, чтобы я примерно осознал, что меня пытаются разбудить, потом оставить на какое-то время, лучше минут на десять-пятнадцать, чтобы я пришел в себя, немного осознал себя в этом мире. Потом меня надо будить повторно, уже более настойчиво и лучше погладить, желательно по спине и довольно энергично, тогда я осознаю, что я здесь. Я обязательно потянусь всем телом и только после этого аккуратно встаю».

Всем вам знакома ситуация: договариваешься с человеком о встрече, один придет на встречу обязательно, не опоздает или предупредит, если не сможет прийти, – это будет рациональный человек. Если договоришься о встрече с иррационалом, то встреча может не состояться, и предупредить тебя не всегда сочтут нужным.

Если что-то планирует рационал, то это конкретное и обязательное. Вот, например, надо купить на зиму картошку. Поедем на базар в субботу, в первой половине дня. Иррационал согласен, что картошку на зиму надо запасти, но это как бы надо вообще сделать, а почему именно в эту субботу, ему не понятно. Купим когда-нибудь… Успеем… Время еще есть…

Мы такие все разные, каждый человек – уникальнейшее творение Природы, достойное восхищения. Любите своих близких, понимайте их, и пусть в вашем доме живут счастье и взаимопонимание!

Гюго

«Иду к вам помогать…»

%d0%b3%d1%8e%d0%b3%d0%be.psd

Профориентация

Дизайнер. Врач. Продавец. Артист.

Хорошие организаторские способности.

Легко общается с большим количеством людей, создавая вокруг себя теплую, эмоциональную, доброжелательную обстановку, завязывая и поддерживая прочные деловые отношения.

С удовольствием заботится о насущных потребностях людей (приготовление пищи, лечение, пошив и ремонт одежды и обуви, строительство и ремонт жилья). Его сильная сторона – ручная работа.

Медицина и здравоохранение (врач, старший и младший медперсонал)

Торговля (продавец)

Работник культуры и искусства (актер театра и кино, художник)

Ландшафтный и интерьерный дизайн

Реклама

Преподаватель прикладных дисциплин, педагог-воспитатель

Административно хозяйственная работа

Строительные специальности

Работник аграрно-промышленного комплекса (агроном, ветврач, зооинженер)

Сфера бытовых услуг

Транспорт

Юрист (адвокат)

Социальный работник

Рекомендации для родителей ребенка –
Гюго

У Гюго природная склонность к холерическому типу темперамента. Холерик – энергичный, подвижный, стремительный, может страстно увлечься каким-то делом. Двигаясь в одном направлении, он сложно переключается на другое и быстро растрачивает свои силы. Холерик – неуравновешенный тип: трудности, встречающиеся на пути к цели, могут вызвать в нем бурные эмоциональные вспышки.

При психофизических перегрузках в школе у такого ребенка накапливается много скрытых эмоций, которые он может выплескивать, приходя домой. Вне дома он не может вести себя плохо. Дома иногда он может поэмоционировать, покричать. Нужно дать ему возможность выплеснуть накопившиеся эмоции, после чего переключить его внимание на что-то интересное.

«Для меня всю жизнь, с детства, болезненно ощутимо в отношениях было состояние недопонимания, ссоры, размолвки. Это просто невозможно». Держать в таких ситуациях ребенка Гюго «опасно для жизни». Здоровье будет уходить лавиной. С одной стороны, этот ребенок – борец за справедливость, порой взрывной и неуемный, но, наломав дров, добиваясь своего, он, спустя некоторое время, пойдет на компромисс. Вокруг него должен быть покой, доброжелательность и взаимопонимание. Гюго идеализирует отношения. Если только немного что-то отклоняется от идеальных отношений, он напрягается. Сам он всегда готов подстраиваться и уступать, только обижать его не надо. «Вы же все меня любите! И я вас всех люблю! Не обижайте меня!».

Ребенок-Гюго очень обидчивый. Он постоянно фиксирует отношение окружающих к нему. Его подкупают улыбки, искренняя доброжелательность, забота, подарки, внимание к его интересам. Такой ребенок слабо разбирается в истинном отношении к нему. О том, как к нему относятся другие, он судит только по тому, как это проявляется внешне.

«В детстве мне крайне сложно было понять, какие вокруг меня отношения между людьми: кто кому симпатизирует, кто кого ненавидит и т.д. У меня были все хорошие, я любила всех – и все!».

«Я на самом деле не вижу многого в отношениях, в глаза никогда не смотрю. Как мне нужен был бы в детстве человек, который объяснил мне «мир людей». И даже сейчас, если я почувствую небезразличное отношение к себе со стороны мужчин, это меня пугает, напрягает, и я стараюсь отойти. Мне не нужно чувственности, мне нужна радостная, понятная, искренняя дружба и забота».

«Мне очень сложно быстро знакомиться с кем-то. Я не понимаю кто – какой». Такого ребенка необходимо обучать слышать интонацию голоса, чувствовать взгляд. Будет хорошо, если вы научите его выслушивать человека. Все это поможет ему легче выстраивать отношения с окружающими.

На Гюго нельзя кричать, делать ему грубые замечания, жестко командовать. «Если мной командуют, у меня возникает противостояние. Со мной нельзя разговаривать приказным тоном». В таких ситуациях он чувствует себя плохим, начинает за это переживать и может очень быстро заболеть. А так как больных детей больше любят, жалеют и опекают, то такой ребенок может болеть очень долго. «Такому человеку, как я, очень нужен семейный покой и домашний уют».

Другая ситуация, которая может возникнуть при жестком обращении с Гюго – противостояние, вспышки агрессивности. Из него может вырасти жесткий борец за справедливость. «В детстве, если я должна была что-то выполнить, то ко мне нужно было подойти, попросить помощи, но не командовать, не кричать».

«Если человек меня сильно обидел, просто для меня он больше не существует, или существует, но уже не на таких доверительных отношениях. Бывает ведь, что близкие люди обижают, и вот они ходят рядом и пусть себе ходят, но теплых отношений уже не будет».

«Любить меня – это быть со мной доброжелательным и быть рядом в моих увлечениях, а говорить: «Я тебя люблю!» мне необязательно».

Про время. Гюго постоянно боится куда-то опоздать, поэтому выходит к назначенной встрече с большим запасом времени, чтобы не переживать. Может приехать на вокзал, например, за час до отправления поезда.

Такому ребенку часто свойственно внутреннее состояние суеты. Нужно объяснять, что время течет плавно, и дела должны идти плавно, несуетливо. Когда он что-то делает, ему всегда кажется, что нужно делать быстрее, так как следующее дело, по его ощущениям, уже «стоит за спиной». Ребенку следует объяснять, как использовать время. Можно показывать на часах, до какого момента он может заниматься чем-то и не торопиться. А после этого момента можно будет делать следующее дело, никуда не торопясь. Нужно научить ребенка распределять время.

Гюго – рационал, у него всегда есть примерный план действий на день. И если что-то меняется, он сильно переживает. Ребенку следует объяснять, что жизнь изменчива, она не может выстраиваться по жесткому плану, нужно учиться быть гибким. Жизни без непредвиденных обстоятельств не бывает. Изменчивости не надо бояться, надо постоянно двигаться вперед. Не сложилось одно дело, его следует оставить и взяться за другое. Пусть первое «дозреет», нужно «отпустить» ситуацию. Придет момент и это дело пойдет «как по маслу». Часто такому человеку хочется бегом, молниеносно что-то завершить. Если что-то сразу не получается, он начинает нервничать и суетиться. Нужно объяснить, что это может нанести только вред. Лучше ситуацию тщательно подготовить, подождать, а пока следует переключиться на что-то другое.

В ситуациях неизвестности, неопределенности такой ребенок сильно переживает: «Как будет там, куда я завтра пойду? А что там будет на контрольной, пойму ли я все?». Взрослым нужно стараться не оставлять такого ребенка в непонятных ситуациях, ему нужно объяснять все как можно проще. «Неизвестность для меня – это очень тяжело». «Мне нужно, чтобы все было понятно. Все, все, все». Взрослым нужно открывать мир этому ребенку со всех сторон, все объяснять.

Очень важно, чтобы учитель был доброжелательным и мог просто и доступно объяснять, лучше показывая на примерах. Если ребенок в чем-то разобрался, он это будет помнить долго, и если, говоря про школьные предметы, у него не будет белых пятен, он сможет иметь хорошую успеваемость по многим точным наукам: физике, математике, геометрии, химии. Сложнее дело будет обстоять с историей и литературой. Сложности могут возникнуть в изучении русского языка. Нужно знать, что заучивание правил ни к чему хорошему может не привести. Самое главное – нужно во всем разобраться, все понять.

«Если я что-то не пойму, то я это никогда не пойму. А если я что-то усвою, это значит навсегда. Я люблю, чтобы объясняли схемами. Когда схему нарисую, мне все понятно».

«Идеальная картинка: кто-то идет рядом и все тебе показывает и объясняет. При этом отношение только одно – доброжелательное. Боже мой! Я теперь понимаю, как везет людям моего типа, когда они растут с логиками, объясняющими им все происходящее вокруг».

«Такому ребенку в жизненную суть вникнуть тяжело. Обязательно с детьми нужно разговаривать, объяснять поступки, вливать народную мудрость. Умные люди таким детям нужны, учителя нужны всегда».

Нужно объяснять детям, для чего они ходят в школу, для чего нужно выполнять домашние задания, для чего ты приучаешься к порядку, к дисциплине.

«Даже объяснение моих поступков мне было необходимо. Вот я что-то сделала, а хороший это поступок или плохой я не понимала, и мне не объясняли. Ребенок, он ведь не знает, что хорошо, что плохо, ему надо объяснить, больно он кому-то сделал или правильно поступил. Мне всегда не хватало подготовленности к жизни. Мир был непонятен. Мне всегда хотелось, чтобы родители уделяли мне больше внимания, рассказывали про жизнь, готовили меня к самостоятельности».

Гюго в детстве необходимо объяснять, что прежде чем ринуться в какое-то действие, начать какую-то работу, нужно узнать об этом как можно больше и подробнее. Можно расспросить людей, которые этим занимаются, можно взять информацию из Интернета. Можно показать ребенку, как всю собранную информацию представить в виде схем, это поможет ему разобраться, понять суть интересующего его вопроса. В голове такой процесс сам не выстраивается. Голова не думает. Мысли спонтанно приходят в сознание, и – вперед, в действие.

Гюго надо объяснять, что в каждой работе должен быть смысл, какая работа как делается, зачем ее делать. «Любая работа, от готовки супа до сборки автомобилей, мне всегда казалась загадочной тайной. Как, что делать? Сейчас я понимаю, что такого ребенка надо всему учить, показывать, как что надо делать».

Такому ребенку свойственны постоянные внутренние переживания: так или не так, как ожидают окружающие, он что-то сделал. Для него очень важно знать, как что нужно сделать, поэтому он ждет понятных объяснений по всем вопросам от взрослых. Гюго – правильный, обязательный.

«Этот ребенок внутренне переживательный – все, чем бы он ни занимался, должен сделать хорошо. Я считаю, что надо отмечать, когда ребенок что-то хорошо сделал. Появляется желание действия. Тебя заметили, отметили, что ты делал, старался. А когда родителям все равно, делаешь ты или не делаешь, и никто этого не замечает – желание действовать пропадает».

«У меня было: какая разница – делаешь или не делаешь, результат один и тот же, все чего-нибудь не так, все плохо, и пошел пофигизм – мне стало на все наплевать».

«Ребенку обязательно нужно давать самостоятельность. Когда я работаю, не люблю, чтобы за спиной кто-то стоял. Возможно, лучше оказывать помощь, находиться где-то рядом и со стороны наблюдать».

«Чтобы я не делала, меня нужно обязательно похвалить, но не публично. Тогда такой ребенок будет делать еще больше, еще лучше. Если ребенок что-то выполнил, а отзыва о своей работе не получил – чего-то не хватает».

Надо научить ребенка получать удовольствие от процесса работы, выполняя ее тщательно. Нельзя делать работу «на коленке». Должен быть инструмент, удобное место. Нельзя дело делать в спешке. Хорошо, если вы объясните ему, что, прежде всего, необходимо подготовить рабочее место, затем неторопливо и тщательно выполнить всю работу, а по завершению работы следует убраться на рабочем месте и весь инструмент разложить по местам.

Такому ребенку обязательно нужно доверять, это дает окрыленность, развивает в ребенке обязательность. «Я – человек слова, если «да», то «да», если я обещаю, то я должна это сделать. С детства нужно поставить этот вопрос ребром. Здесь просто безоговорочно: «Мы тебе доверяем и все!» Я очень ответственный, обязательный человек».

«Если в школе я не успевала что-то доучить, у меня было чувство вины, я шла утром в школу, у меня было настроение грустное. Я знала, что сделала не все как надо. Сделать надо правильно! Раз учитель сказал, что надо выучить, значит, надо было выучить».

«Незавершенность меня очень тяготит. Какая-то недоделанная работа всегда тяготит, недоделанные дела все рядом». Не надо такому ребенку «капать на совесть»: он и так очень сильно переживает, если что-то не сделал или не получилось, как надо.

Гюго легко обидеть: не надо на него кричать, обижать, читать нравоучения. Если он сделал что-то не так, значит, он просто не понял, как надо было сделать. К нему надо относиться с теплом.

Часто такой ребенок, увлекшись какой-то работой, устанет, не сумеет сразу убрать за собой. Творческий беспорядок для такого ребенка – норма.

Очень важно такого ребенка обучать работе руками.

«Если бы даны были навыки работы с деревом, с сантехникой, машинами, электричеством – это было бы здорово. Интерес был и есть. Интересна работа, которую можно сделать побыстрее».

«Никогда в жизни я не понимала ценности денег. Зачем люди работают ради денег? Деньги как-то сами по себе, я сама по себе. Обязательно нужно такого ребенка учить расходовать деньги».

Ребенку нужно показывать многовариантность действий во всем. «Взрослой я узнала, что жизнь многогранна, существует много вариантов дорог, по которым можно идти, много вариантов любых действий, много выходов из трудных ситуаций и т.д. В доме, где я росла, это не звучало никогда, и поэтому любое препятствие казалось можно преодолеть только одним путем, только так и никак иначе. Вариантов не было никогда – просто делаешь, как пойдет, и все. Вот если бы мне в детстве объяснили, что можно ко всему подходить с разных сторон! Можно выбирать оптимальные варианты работы и всего остального! Боже мой! Всю жизнь я прошла по одной дороге, преодолевая порой невообразимые по сложности препятствия, и только потому, что не знала, что есть «дорога в обход»».

Гюго – фантазер, ему кажется, что весь окружающий мир можно сделать идеальным: порядок в доме, учебу, отношения между людьми и т.д. Когда что-то отклоняется от идеального, он переживает и винит себя в этом. Ему нужно объяснять, что в мире идеального быть не может. Все течет – все изменяется, а идеальное – это закостенелое, остановившееся в развитии. Такого в жизни не бывает.

Самое главное – необходимо донести до него, что время нельзя остановить, оно постоянно находится в движении, поэтому все вокруг быстро меняется и не может оставаться в одном состоянии, каждая минута несет изменения. На смену одному приходит другое. Нужно показывать такому ребенку мир в развитии. Гюго воспринимает окружающий мир в большей степени через настоящее время. Мир как бы замирает в каждую минуту, и у такого человека нет ощущения изменений во времени. Гюго всегда в настоящем, ему сложно представить, что что-то происходило до него, даже вчера уже часто нереально. Если, например, его пригласили в гости, на следующий день он может в этом сомневаться: «Было ли это?».

Следует объяснить, что каждое действие имеет начало, длительность и завершение. Например, собираешься в школу, идешь туда, сидишь на уроках, потом, когда уроки завершаются – возвращаешься домой. Или такой пример: собираешься идти гулять, гуляешь, возвращаешься домой и т.д., и т.п.

Жизненные процессы, которых великое множество, остановить невозможно, а Гюго постоянно переживает за все, что не выглядит идеально, но идеально – это без развития (портфель полностью собран и им никто не пользуется, кровать идеально застелена и на ней никто не спит). Это нежизненные ситуации. Жизнь – это движение. В портфель закладывают школьные принадлежности, в течение дня его открывают, закрывают и т.д. На кровати спят, сминая простыни, нарушая какой-то идеальный вид. Если ребенка научить видеть мир в постоянном развитии, переживаний у него будет меньше.

Для Гюго очень важен порядок везде и во всем: в собственном портфеле, в ящиках письменного стола, комнате, одежде, квартире и т.д. Будет очень хорошо, если родители научат ребенка поддерживать порядок. Но делать надо это очень тонко, лучше показывая на собственном примере, так как если делать замечания по вопросам порядка-беспорядка, ребенок будет очень сильно переживать. Постоянно поддерживать порядок самому ему сложно, так как он очень эмоциональный и часто не замечает, куда что положил. Из-за этого порядок нарушается, а в беспорядке он не может плодотворно работать. Возьмем, например, его школьные принадлежности. Здесь тоже у него должен быть полный порядок – все есть: ручки, пеналы, линейки и т.д. Если чего-то нет, это его напрягает, отвлекает от работы. Такая же ситуация и в одежде, и в порядке его комнаты: если ему не нравятся занавески или неудобный стул – это вызывает внутреннее напряжение. Свой уголок у такого ребенка должен быть обязательно, и главное, чтобы он там был полным хозяином. Такого ребенка можно заинтересовать дизайном. В нем заложены способности к рисованию, оформлению, и это нужно развивать.

Очень опасная ситуация, если указывать такому ребенку на то, какой у него плохой порядок. Если указывать постоянно, то он может просто «свихнуться».

«Никто не должен делать замечаний мне о моем порядке в доме. Никогда! Если будете «клевать» – я умру!».

Очень важно родителям быть внимательными к интересам ребенка. Ему всегда хочется чем-то заниматься, и он знает чем.

«Я люблю заниматься чем-нибудь интересным, без увлечений – пусто. Если мне интересно, если вижу, куда идти, я буду пробиваться. Можно сказать, что я человек настырный. Я не иду, как танк, напролом, но все равно ставлю перед собой цели, и они реализуются. Бог мне помогает, я это чувствую. Своим упорством я добиваюсь результата».

«Сидеть без интереснейшего дела для меня совершенно невыносимо. В детстве меня неосознанно тянуло к интересным, увлекающимся чем-нибудь людям, они давали мне возможность многим заниматься».

«Если я чем-то увлекалась, то это было очень серьезно. Еще до школы я вязала шерстяные вещички на крошечного пупсенка. Особенно всех поражали носочки, которые я вязала на четырех спицах, набирая восемь петель. У носочков даже пяточка была».

«Каждый день я играла в дом. В моем доме была кухня, всю мебель в которой я сделала из картонных коробочек своими руками. Была и спальня, и гостиная, и т.д. Все было до мелочей, как в настоящем доме. В этом у меня был огромный интерес».

Одно из главных предназначений соционического типа Гюго – это забота о людях и создание для них комфортных бытовых условий. Такому человеку хочется идеального дома, и поэтому все, что с этим связано, будет ему интересно.

«Как только в школе начались уроки труда, я начала шить все на себя, вплоть до того, что сшила себе платье на выпускной вечер. Очень нравилось учиться готовить.

Красной линией через все детство прошло общение с животными. Домой из школы я ходила через зоопарк – мне страшно нравилось кормить слона. Птицы, хомяки, кролики, кошки и собаки – все жили у нас дружной семьей. Я обо всех заботилась, всех кормила, всех лечила.

Гюго – это природный врач, целитель. Такому ребенку необходима забота о животных. В будущем он может стать врачом или ветеринаром. Видя больное животное, он испытывает глубочайшую жалость, которая может вылечить без всяких лекарств.

«Моя душа полна теплоты, сочувствия, сопереживания ко всем, кто болен, голоден, обижен и т.д. За любую хромоногую собаку я готова жизнь положить. Я полностью уверена в том, что во мне погиб великий ветеринар или хирург».

«Повзрослев, я очень серьезно занялась фотографией, прививкой деревьев, выращиванием из семян кактусов. Еще мне очень нравилось делать ремонт дома: красить окна, клеить обои и т.д. И главное, в чем я очень благодарна своим родителям – они всегда шли навстречу моим увлечениям. Дома меня принимали с моими начинаниями с огромным пониманием и радушием».

Надо знать некоторые особенности поведения такого ребенка. Он, например, имея какое-то свое очередное увлечение, может приставать с просьбами помочь ему в этом. С одной стороны, у него: «Я сам!», а с другой: «Помогите мне!». У него всегда есть запасик просьб: «Поточите мне карандаши! Сделайте клетку моему кролику!». Одна сторона этой просьбы – ему действительно нужна помощь, а другая – это то, что он проверяет окружающих – как те к нему относятся: помогают – значит любят. Все помогают, значит, все любят, весь мир любит. А если весь мир меня любит – возникает внутреннее желание ответно любить весь мир, заботиться обо всех, отдавая всего себя. Непреодолимое внутреннее желание отдавать всего себя заботе об окружающих – вот внутренняя суть Гюго. Если такая позиция в детстве будет заложена взрослыми, то Гюго будет счастливым всю жизнь.

«Заботиться о ком-то – это святое. Для этого живешь». Обязательно необходимо научить такого ребенка помогать окружающим – ему это очень нужно. Сделать это можно только на личном примере.

«Мне очень легко позаботиться о ком угодно, дарить подарки – это дает мне огромное удовлетворение, счастье, жизненные силы».

Гюго – этик, сенсорик, экстраверт, рационал.

Этик

«Живет чувствами и эмоциями». Хорошо разбирается в морально-этических качествах людей. Легко выстраивает и поддерживает отношения с окружающими.

Характеристики признака «этика»: нравится – не нравится, люблю – не люблю, притягивает – отталкивает.

Пример действий этика:

Если покупаешь холодильник. Какая разница, какой объем камеры, потребляемая мощность, габариты, производитель и т.д. Главное, чтоб он мне нравился, а еще лучше, чтобы «родной» был, по душе.

Необходимо обучать такого ребенка сосредотачиваться и быть внимательным, собирая информацию по интересующим его вопросам. Развивать логическое мышление и память.

Ребенок должен уяснить, что любую работу следует выполнять, не как попало, а, пользуясь определенными методиками и технологиями, которые можно узнать у взрослых. Необходимо объяснять, что любую работу можно поделить на три этапа:

Этик «не чувствует деньги». Когда у него есть тысяча рублей, ему кажется, что это очень большие деньги и на них можно многое купить. Ему нужно показывать «весомость» денег, например: сколько можно купить мороженого на пятьдесят рублей и на двести рублей.

Сенсорик

«Живет в материальном мире». Это человек, адекватно воспринимающий информацию, поступающую из окружающего пространства, через пять каналов восприятия: слух, зрение, осязание, обоняние, вкус. Он точно чувствует ощущения и потребности своего тела (холодно – жарко, голоден или нет, где что и как болит).

Сенсорик – хозяин материального мира. Из него нужно «делать хозяйственника».

Ему присуще чувство хозяина территории. Такому ребенку необходимо объяснять, что нужно уважительно относиться к «территории» окружающих людей, а командовать можно только на своей «территории». Он стремится навязывать свою волю другим. Не рекомендуем в нем развивать агрессивность (заниматься видами спорта, наносящие физические страдания противнику).

По своему внутреннему ощущению он больше живет в настоящем времени, чем в прошлом или будущем. Поэтому ему часто кажется, что наступившая неприятность никогда не пройдет. Ребенку надо объяснять, что все неприятности проходящи, так как время не стоит на месте, и «все течет, все изменяется», «все приходит и уходит».

Свойство его психики – наличие одного варианта развития событий. Его сознание нужно приучать к тому, что может быть множество вариантов развития событий.

Его сильно напрягает ситуация неизвестности, поэтому нельзя такого ребенка оставлять в ситуации неопределенности – ему нужно давать, желательно, подробнейшую информацию о предстоящих событиях.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Рационал

Человек обдуманных действий: «Сначала думаю, а потом делаю!»

События и дела планирует заранее, свои планы стремится воплотить в жизнь, отступать от них не любит.

Стремится так вести дела, чтобы не доделывать в последнюю минуту.

Легко работает в системе, где определяющими являются порядок и дисциплина.

Живет в размеренном режиме.

Стабильная работоспособность, слабозависящая от настроения.

Легко просыпается по утрам.

Такому ребенку комфортно вечером ложиться спать в одно и тоже время и, желательно, соблюдать распорядок дня и планировать свои действия наперед.

Характерные понятия признака:

планомерный,

систематический,

пунктуальный,

постоянный,

последовательно,

порядок,

обдуманно.

Гюго о детстве

Вера М.

В три годика мама отправила меня жить к бабушке, которая учила меня жизни, отношению к людям: что хорошо, что плохо. В семь лет, перед школой, я пришла жить домой, маленькая такая, но уже со своим внутренним миром. Смотрю, а в зале лежит моя маленькая сестренка, она только родилась, и, конечно, я была заброшена, никакого внимания мне не уделяли, я была типа подсобного работника: принеси то, сделай это, убери это. Вот это очень обижало. Я не видела ни любви, ни ласки, никогда со мной разговора не было по душам, всегда обида была, и до сих пор во мне это вызывает какую-то боль.

У нас было очень чисто в квартире, были накрахмалены пододеяльники, все белье мама вышивала, была идеальная, можно сказать, чистота. Мы всегда были сытые, чистенькие, хотя, может быть, где-то и заплаточка была, носочки заштопанные.

Мне не хватало душевного тепла, просто общения с матерью. Мама иногда придет и начинает командовать: «Делай так, делай так!» – не объясняя почему. Я не понимала, почему нужно делать именно так. Потом я дала себе определение – «поперечная»: она мне что-то скажет, а я не хочу так делать. Может быть, она и права была, но мне все объяснять надо было. Если мной командуют, у меня возникает противостояние. Мне не хотелось этого делать, потому что со мной нельзя разговаривать приказным тоном. Со мной вообще нельзя так разговаривать никогда.

Я безотказный человек, никогда никому не отказываю. Какой бы человек ни был, я все равно иду ему навстречу, если он только подойдет и скажет: «Вер, у меня вот такие проблемы, помоги, пожалуйста». Также и в детстве, если я должна была что-то выполнить, то ко мне нужно было подойти, попросить помощи, но не командовать, не кричать. Для меня это – стена, я это делать не буду. Только доброжелательное отношение, ласка, и еще необходимо объяснить, для чего это нужно сделать. Я должна понять, для чего я это выполняю, а не так: «Поди принеси! Почему плохо учишься? Почему это не делаешь?» Я не понимала, почему я должна хорошо учиться. Мне не нравился учитель, он плохо объяснял, ко мне относился плохо. После уроков оставит, я перепишу, поставит двойку. Приду домой, меня мама ругает. Я не понимала, для чего я хожу в школу. Нужно объяснять детям, для чего они ходят в школу, для чего нужно выполнять домашние задания, для чего ты приучаешься к порядку, к дисциплине. Были же в моей жизни люди, которые приучили меня и к порядку, и к дисциплине. До сих пор опаздывать для меня – это нельзя.

Мне всегда хотелось, чтобы родители уделяли мне больше внимания, рассказывали про жизнь, готовили меня к самостоятельности. Я была человеком совершенно не подготовленным. В семнадцать лет я вышла из родительского дома, приехала жить в город. У меня была подруга, она все знала, что ей нужно в жизни, чего она хочет. Все девчонки после восьмого класса пошли поступать в Педагогическое городецкое училище, и я вместе с ними пошла, а надо мне это было или не надо? Такому ребенку в жизненную суть вникнуть тяжело. Даже объяснение моих поступков мне было необходимо. Вот я что-то сделала, а хороший это поступок или плохой, я не понимала, и мне не объясняли. Ребенок, он ведь не знает, что хорошо, что плохо, ему надо объяснить, больно он кому-то сделал или правильно поступил. Мне всегда не хватало подготовленности к жизни. Мир был непонятен. Было только уже приобретенное: собственные ошибки, шишки. Мне было сложно жить, потому что я была совершенно неподготовленным человеком к жизни.

Чтобы себя содержать, я пошла работать. Родители меня выпроводили – иди и все. Я пошла, училась на вечернем отделении и работала. Я должна была сама себя содержать, это было в семнадцать лет.

С маленького возраста бабушка приучала меня к труду. Она насильно заставляла меня прясть, вязать носки. Бабушка жила в деревне, у нее была своя скотина. С утра у меня были обязанности: столько-то прополоть, собрать яблоки, подмести, помыть крыльцо. Меня не отпустят купаться на Волгу, если я это не выполню. Сначала это было тяжело выполнять, мне хотелось гулять, соседки-подружки бегут, а меня не пускают. Первое время я никак не могла понять, зачем мне нужно прясть, а бабушка говорила: «Дочка, жизнь долгая будет, а вдруг тебе пригодится». Я ей отвечала: «Баб, не пригодится, я работать буду, я куплю». Она: «Не знаешь, какая жизнь будет, учись». Я так благодарна своей бабушке, потому что пришел такой момент: пришла перестройка, я потеряла работу, завела скотину, овец, стала прясть, стала вязать носки. Этот навык и в тридцать пять лет у меня не пропал. То, чему она научила меня в детстве, пригодилось. Мне казалось, что я ее не слушала, а, оказывается, слушала, где-то это записывалось. Она всегда говорила: «Дочка, живи так, чтобы сегодня не густо и завтра не пусто». Я, конечно, не придавала значения этим словам. А сейчас, когда получилось так, что я живу одна и воспитываю двоих детей, эти слова откуда-то всплыли, я думаю: «Вон, оказывается, это что…» Нужно обязательно с детьми разговаривать, учить их, объяснять жизнь, потому что этот ребенок не понимает многого. Объяснять, что жизнь не всегда бывает сладкой, может быть и потеря работы, не всегда будешь жить в достатке, разные в жизни бывают ситуации. Таких детей нужно готовить к жизни.

У меня есть школьная подруга Люда, мы всю жизнь с ней дружим. Я очень благодарна ей. После восьми классов все девчонки ушли в Городецкое училище, а меня мама не пустила, она ходила к завучу, чтобы мне не выдали документы. Ну не дали и не дали, я как-то спокойно к этому отнеслась. Не мое было призвание педагогика. Я пошла в девятый класс. Мы стали с подругой готовиться в институт. Она говорит: «Вер, слушай, я так хочу в авиацию». Я тоже говорю, что хочу. Она говорит: «Давай будем учиться в Московском Авиационном институте». Я говорю: «Давай!» Я была слаба в математике. Нам прислали контрольные работы, я не могла самостоятельно их решить, и Люда со мной занималась. Она мне объяснит: «Поняла?» Я: «Нет». Она мне еще раз объясняет. Я не могла соврать ей, сказать, что поняла, когда на самом деле не поняла. Она до тех пор мне объясняла, пока я действительно не начинала понимать. Склад ума у меня такой, что мне нужно объяснять по нескольку раз, зубрешка для меня это ноль, я могу взять только пониманием. Мне нужно понять, самой разобраться, запомнить, процесс понимания мне обязательно нужен. Если я что-то не пойму, то я это никогда не пойму. А если я что-то усвою, это значит навсегда.

Некоторые люди не могут до меня правильно донести. Моему типу нужно все объяснить и обязательно спросить: «Поняла?» Если непонятно, несколько раз нужно спокойно объяснить. Мне тяжело давалась физика, математика. Многое от учителя зависело. У нас в шестом классе пришла учительница по математике, она такая живая, любила свой предмет, она так просто объясняла, очень просто, доступным языком. Я люблю, чтобы объясняли схемами. У меня очень хорошая зрительная память. Я беру чистый листок бумаги и рисую схемочки. Я всегда хорошо запоминаю эти расположения, что куда втекает и вытекает. Когда схему нарисую, мне все понятно. Я до сих пор рисую для себя схемы. Послезавтра я иду экзамен сдавать, у меня кругом одни схемы. Я живу всегда схемами, мне так легче запоминать. Когда мне что-то объясняют, лучше для меня рисовать схемами.

Мне точные факты не нужны, я всегда запоминаю только суть. В магазине цены особого значения не имеют, всегда округляю и не умею сравнивать что дешевле, а что дороже.

Запоминаю расположение домов хорошо. Например, знаю, на какой улице сестра живет, номер квартиры, а номер дома не знаю, знаю расположение этого дома. В девятом классе я заняла третье место по спортивному ориентированию. То есть заблудиться практически не получается нигде.

Я никогда никому не завидую. Мне не надо, чтобы у меня было лучше всех. Но без денег мне очень плохо, у меня возникает неуверенность. Сейчас я стараюсь без денег не оставаться, потому что я некомфортно себя чувствую, мне плохо. Если бы в детстве мне объяснили, что заработаешь столько, будешь жить вот так, а если столько, то вот так, мне проще было бы в жизнь входить. Сама я этого не понимала.

Своим детям я объясняла, для чего нужно учиться, какую профессию выбирать, на своем примере им объясняла. Мне старший сын сказал: «Мам, я хочу в Лобачевский на физический факультет». Я схватилась за голову: «Что делать? Где он у меня работать будет?» Приехала, сходила в университет, купила справочник, чтобы выбрать специальность. Я знала, что я не авторитет для своего сына, поэтому пошла к учителю физики, чтобы он помог выбрать факультет. Я говорю: «Василий Иванович, раз Вы привили моему сыну любовь к физике, помогите выбрать ему специальность, потому что сейчас все научно-исследовательские институты закрыты. Давайте поможем мальчику определиться со специальностью. Проведите с ним беседу». Сын приходит домой радостный: «Мам, мы с Василием Ивановичем выбрали специальность, я иду туда-то!» Мне вот этого от родителей всегда не хватало, они никогда мне не помогали. Мама сказала: «Иди на бухгалтера». Я думаю: «Зачем на бухгалтера?» Она: «Будешь всегда чистенькая, в тепле». Я говорю: «Мам, да не хочу я эти бумажки перекладывать». Я хочу, допустим, самолеты строить. Летать у меня не получилось по состоянию здоровья, буду строить самолеты. У меня была своя цель заветная, мечта.

Я подвижный человек. Меня всегда тянуло в походы, куда-то на стройку работать, хотела строить жилье. Всегда мне хотелось построить свой дом, потом я его все-таки выстроила.

Хотелось отдельное жилье, потому что дома у нас постоянно были конфликты, родители постоянно ругались между собой. Все это происходило на глазах у детей. Стоило мне десять классов закончить, я быстро собрала сумку – куда бы только уйти из дома. Всегда хотелось жить в тишине, заниматься чем-то своим, интересным.

Очень любила с детства книги читать. Книг у нас в доме не было. Кроме газет мама ничего не выписывала. Я просила, чтобы мама дала мне рубль на книги. Выпрошу рубль, еду до соседнего села, там был хороший книжный магазин, на эти деньги я могла себе какую-то книжечку выбрать. Валерий Чкалов был моим примером. До сих пор эта книжка есть, почему-то мне всегда хотелось летать.

В девятом классе в пришкольном саду мы обкладывали молодые яблоньки от грызунов, и как раз приземлился кукурузник, они обрабатывали поля. Вот нас трое, мы уговорили летчиков, чтобы пролететь с ними кружочек. Для меня это, конечно, было блаженство, вот это запомнилось на всю жизнь. Я до сих пор фантазирую, живу заоблачно. Мечты помогают мне карабкаться наверх.

Поступать в институт в Москву мать меня не пустила, пришлось поступать в наш Нижегородский авиастроительный техникум, который я закончила и работала на авиационном заводе, строила самолеты. Кроме шасси, ничего не видела в жизни.

Романтизм внутри, от него светлость идет. На будущее есть какие-то задумки, желания какие-то. С детства осталось, что я хочу дом, хочу, чтобы был такой сад, как я хочу. Мама всегда командовала: «Вот тут грядки…» А я хочу, чтобы у меня здесь были цветы, мне всегда цветы нужны. Я не люблю просто зелень. Мне нужна красота, какой-то цветочек, а не однотонность, всегда нужно, чтобы яркое было. У меня плохое настроение, я пойду и куплю себе букетик красивых хризантем, выберу такие яркие, сочные, чтобы они радовали глаз.

Бывают морозы, все ходят какие-то замерзшие, а мне: снег идет, под ногами скрипит, деревья такие красивые в инее, это мне доставляет большое удовольствие, мне очень хорошо. Людям плохо, что морозно, а мне очень хорошо. И зиму люблю, и осень люблю. Люблю, чтобы шелестела листва под ногами. Очень люблю клен, он такой красивый, листочки резные, яркие. Я работала в школе куратором по внеклассной работе, мы с ребятишками разные поделки делали.

Я очень неусидчивый человек. Могу вязать, шить, могу несколько дел одновременно делать. Вяжу, вяжу, устала, мне хочется пошить. Откладываю, начинаю шить. Я не лентяйка, не лежу на диване, но то, что мне в своем характере не нравится, это то, что я, не заканчивая одно, начинаю делать другое. Я люблю работать по настроению, по вдохновению. Что касается домашних дел, делаю их всегда, независимо от того, хорошее настроение или плохое, а вот что-то для себя сделать до конца сложно: кофту я вяжу три года, осталось только сделать бахрому, но вот нет у меня вдохновения.

Люблю природу, люблю в походы ходить. Мне не нужны хорошие условия, мне нужен активный отдых, чтобы был костер, вода, котелок, палатка, коллектив небольшой, до десяти человек. Главное, чтобы люди были неконфликтные, чтобы мне с ними было комфортно.

Вот однажды мы пошли в поход. Пришли на место, все рюкзачки сняли, сидят. Смотрю, что никто не проявляет организаторских способностей, беру ответственность на себя: «Ты иди дрова собирай, ты иди палатку ставь». Если я вижу, что никто не берет ответственность на себя, нет в коллективе организатора – беру все на себя, я организатор очень хороший. Я начну организовывать, но в то же время я не хочу, чтобы меня считали выскочкой. Я всегда хочу, чтобы в коллективе было уютно, ведь люди пришли отдохнуть.

Очень не люблю негатив. Меня начинает корежить от негатива, стараюсь перевести тему разговора. Всегда хочу, чтобы с человеком мне было комфортно. Я могу «пристраиваться» сама к человеку, но до определенного момента.

Вот мой напарник – интересный человек, своеобразный. Я увлекающийся человек, хочу все знать, хочу в людях лучше разбираться, чтобы не было конфликтных ситуаций. А он любит надо мной подтрунивать, подсмеиваться. До какого-то времени я терпела, а потом решила человека на место поставить, выпустить свои колючки. Вот роза, она такая красивая и пахнет нежно, а стоит человеку немножечко прикоснуться к ней, она раз его… и уколола. Вот я сравниваю себя с таким цветочком, шипы у меня есть всегда. Для кого-то они скрытые, а для кого-то я их резко выбрасываю.

Я очень обидчивый человек, и поэтому не позволяю, чтобы меня обижали. Но сказать, что я злопамятный человек – этого нет. Если человек меня сильно обидел, просто для меня он больше не существует или существует, но уже не на таких доверительных отношениях. Бывает ведь, что близкие люди обижают, и вот они ходят рядом, и пусть себе ходят, но теплых отношений уже не будет.

Я часто мебель двигаю. Стол поверну, диван по-другому поставлю. Что-то я меняю, и как будто жизнь становится другая, я не могу жить в одной и той же обстановке. Мне нужен комфорт, тепло. Важно, чтобы было уютно.

Такому ребенку нужен свой уголок обязательно. Я такой человек, что мне нужно обязательно иметь свою территорию. Пускай она будет небольшая. В детстве мне очень был нужен свой мирочек. Я люблю теплые краски, холодные тона я не люблю.

Я могу чем-то загореться. Вот захотелось выучиться плетению макраме. У меня была книжечка, но самостоятельно по ней я выучиться не могла, а интерес был. Приехала к нам одна женщина и говорит: «Буду проводить курсы по макраме, если только пятнадцать человек наберете». Я быстро побежала по поселку, организовала группу, стали заниматься. Занимались мы очень хорошо. Преподаватель приезжала к нам по выходным, мы занимались часа по три-четыре. Мы так сдружились с девочками, и у нас, как раньше в деревне, были посиделки. Мы приходили со своим вязанием, чаи, разговоры. И когда закончились эти курсы, девчонки говорят: «Вер, надо что-то придумать, мы без занятий не хотим, мы уходим из дома от своих проблем, здесь так хорошо». И я организовала женский клуб «Берегиня». Директор поселкового клуба была хорошая женщина, пошла нам навстречу. Мы зарегистрировали неформальное объединение, чтобы к ней никаких претензий не было. Она нам выделила помещение. Ей нужно было для плана, для галочки, что у нее какие-то мероприятия проходят, но в то же время, чтобы никто не придирался.

Я приехала в Нижний Новгород, здесь есть дворец культуры имени Орджоникидзе, там у меня есть знакомые, они организовали очень хороший клуб. Все переписала, как нужно правильно сделать, они мне идей добавили. У меня своих идей практически нет. Мои идеи летают где-то в голове, но мне надо понять, как их воплотить. Вот, допустим, у меня сестра, она может взять кофту и вязать. А у меня этого нет. Я покупаю журнал, смотрю, выбираю, что-то возьму за основу, а потом что-то свое придумаю. Мне всегда нужна основа, своих фантазий не хватает, мне нужно выбрать из разных вариантов то, что я хочу.

В общем, я организовала женский клуб, и мы с женщинами ходили заниматься. Мы делали спектакли небольшие, творческие вечера организовывали. Два раза в год у нас были выступления. Я в деревне жила такой бурной жизнью, приезжаю в город, а здесь люди сидят в болоте, кроме, как дом, работа, магазин – ничего не видят. Я говорю: «Девчонки, давайте в театр сходим!» Они: «Да ты что, нет!» Я переступила через себя, стала одна ходить в театры и за полгода оббегала почти все.

Если бы такого ребенка в детстве отдали в какую-то театральную студию, очень было бы хорошо. В том, что я сейчас такая разносторонняя, помогла мне моя учительница. Она приехала к нам всего на год, защищала у нас свою диссертацию. Однажды она мне говорит: «Вер, мне нужна твоя помощь, нужно организовать стенгазету к Новому году». Она мне доверила ватман, краски, и я сидела дома и рисовала. Такому ребенку обязательно нужно доверять, это дает окрыленность, развивает в ребенке обязательность. Что бы я ни делала, меня нужно обязательно похвалить, но не публично, тогда такой ребенок будет делать еще больше, еще лучше. Если ребенок что-то выполнил, а отзыва о своей работе не получил – чего-то не хватает. Всегда надо находить в его работе что-то хорошее, чтобы его похвалить, поблагодарить, одобрить.

Ребенку обязательно нужно давать самостоятельность. Когда я работаю, не люблю, чтобы за спиной кто-то стоял. Возможно, лучше оказывать помощь, находиться где-то рядом и со стороны наблюдать. Я – человек слова: если «да», то «да», если я обещаю, то я должна это сделать. С детства нужно поставить этот вопрос ребром. Здесь просто безоговорочно: «Мы тебе доверяем, и все!» Я очень ответственный человек.

Меня всегда мать контролировала, говорила: «Ты неправильно воспитываешь детей!» Я говорила: «Мам, если ты знаешь, как правильно, воспитывала бы меня!» Я никогда не слышала от нее: «Я пришла в гости к вам, давайте чайку попьем». Она с порога начинала: «Вот, вы не так посадили помидоры. Не так вскопали грядки и т.д.». То есть я никогда не видела нормальных, человеческих отношений, доброжелательности. Для такого ребенка доброжелательность очень важна.

Со мной вообще очень легко мириться. Надо прийти и сказать: «Вер, ты извини меня». Я очень люблю доходчиво объяснять человеку, почему так поступила, если кого-то я даже обидела, почему обидела. Я любому могу это рассказать, чтобы на меня человек не сердился. Люблю душевную, теплую обстановку, не люблю никаких конфликтов.

Я дипломат страшный. Меня спрашивают: «Ты говорила вот эти слова?» Я: «Да, говорила». Я никогда не обманываю. Если тем более чувствую, что «пришла гроза», я от своих слов никогда не отказываюсь, пускай мне будет плохо, пускай меня выгонят с работы.

Вообще я всегда вся в человеке, всегда готова чем-то помочь. Вот он приходит, начинает мне что-то говорить, я всегда вникаю в его проблему – чем могу помочь? Мне сын говорит: «Мам, ты зачем за человека все решаешь?» Он просто сказал про свою небольшую неприятность, а я уже начинаю думать, как надо это решить, куда сходить, что сделать. Я сразу думаю, чем могу помочь. Утешить я тоже могу, но это бывает очень редко.

По интонации голоса людей я чувствую, хотят они меня слышать или нет, рады они мне или не рады. Звонит сестра, я понимаю по интонации голоса, что у нее что-то не в порядке. Я очень чувствительна к близким людям. Звонит подруга, и то, что она рада мне, я чувствую по голосу.

Такого ребенка иногда надо взять на ручки, приласкать, погладить, пожалеть, спросить: «Ну что ты плачешь?»

Мне всегда этого не хватало от родителей. С бабушкой у меня был контакт, с тетей был контакт, с братом. Меня вообще нельзя было отдавать из семьи. Мама потеряла со мной контакт, потому что воспитывала меня бабушка, поэтому мама не смогла поставить меня, как ей было надо. Меня уже воспитали до семи лет, и она не смогла меня перевоспитать. Я сделала вывод, что, если ты хочешь, чтобы тебя понимали дети, их нельзя отпускать от себя. Можно в гости на недельку, на каникулы, но постоянно отправлять из семьи жить куда-то нельзя. Мне всегда хотелось, чтобы меня взяли на ручки, поговорили со мной. Я пришла из школы, у меня двойка, и давай меня мама ругать. А взяла бы, спросила, почему двойку получила, предложила бы свою помощь. За свою жизнь меня мама ни разу не поцеловала, не обласкала. До трех, четырех лет я не помню, а после семи лет вообще этого не было. Когда я пришла домой в семь лет, почувствовала себя ненужным, брошенным ребенком.

У меня всегда была ревность. Ревность присутствовала даже тогда, когда я вышла замуж. Мне всегда казалось, что мать для сестры делает больше, чем для меня, а она считала, что я старшая, поэтому так и делала. Нельзя, когда в семье двое детей, кого-то выделять, они должны быть на равных условиях. Я сейчас осознаю, что к старшему сыну относилась иногда тоже так: «Нельзя обижать Диму, Дима маленький!». И сейчас старший не может дать отпор младшему сыну. Надо, чтобы дети равные были, сейчас младший не уважает старшего.

В детстве я очень хотела учиться фигурному катанию. У нас в селе был каток. Я просила коньки, но мне не купили, было дорого в то время. Чего не могли родители мне дать – дядя помогал, он рядом жил, меня любил. Я приду к нему: «Дядя Леш, я хочу кататься». Он мне достал коньки тридцать седьмого размера, я надела трое носков и на каток. Я все-таки научилась кататься и заняла третье место в спринте по Кстовскому району. Мне всегда хотелось спортом заниматься. Вот на лыжах мне было тяжело, дыхания не хватало, а коньки всегда любила. Я всегда смотрела по телевизору фигурное катание, мне всегда хотелось научиться этой красоте, какие были костюмы у фигуристов красивые. Спортивные танцы очень любила.

Ходила в кружок пения. Может, у меня не совсем слух есть, но своим упорством я добиваюсь результата. Очень хотела на гитаре научиться играть. Сама пыталась по самоучителю научиться, но мне обязательно нужно, чтобы кто-то показал, может, и не один раз. Мне всегда нужен учитель, самостоятельно научиться я не могу.

В детстве очень любила цирк. У нас был председатель профкома, мама моего одноклассника, она каждые каникулы возила нас в цирк. Для меня это было зрелище.

Всегда хотелось заниматься бальными танцами, художественной гимнастикой. Чего мне в детстве не хватало, я хочу додать своим детям. Такому ребенку, как я, родителям нужно помогать осуществлять свои интересы.

Можно сказать, что я человек настырный. Я не иду, как танк, напролом, но все равно ставлю перед собой цели, и они сбываются. Бог мне помогает, я это чувствую. В каких я только ситуациях не была, но Господь меня хранит.

Мама не была для меня авторитетом, я к ней не прислушивалась. Для своих детей я авторитетом стала буквально лет пять назад. Они стали прислушиваться – главное, говорить в доброжелательной форме. Обязательно с детьми нужно разговаривать, объяснять поступки, вливать народную мудрость, потому что в критической ситуации это вспомнится, откуда-то выплывет. Моим детям это помогает.

У меня была любимая учительница. Она была строгая, но очень справедливая, в лоб все скажет. На уроках она одна, а после уроков добрая, отзывчивая женщина, всегда поможет. И вот мы стали с ней дружить. У нее все по плану, все расписано на целый месяц вперед. Она приучила и меня к этому. Подсказала, что нужно все проговаривать вслух, самой с собой разговаривать: «Газ выключила, дверь закрыла. Так ты всегда будешь собранным человеком». По этому принципу я сейчас живу.

С деньгами меня научила бабушка обращаться. Она пережила войну, у нее было четверо детей. Когда я получу зарплату, мне надо купить подарки какие-то. Потом посмотришь, а деньги-то закончились. Я приезжаю к ней с подарками, она спрашивает: «Всю зарплату, что ли, просадила?» Я отвечаю: «Да нет». Она: «Ты думаешь? Дочка, надо распределять, а не от зарплаты до зарплаты тянуть. Надо, чтобы у тебя немного оставалось. Все-таки ты живешь одна, в общежитии, не на квартире. Напиши, какие тебе расходы нужны в первую очередь, остальное откладывай». Она научила меня планировать, какие у меня основные расходы, что мне нужно купить, какие-то непредвиденные траты. Потом мне попалась книга, как правильно вести домашний бюджет. Я долго ей пользовалась. Веду учет денег: расход, приход. В первую очередь заплачу за газ, свет, телефон, а остальные деньги мои, я могу спокойно их тратить. Обязательно нужно такого ребенка учить расходовать деньги.

Я всегда приезжала к бабушке с подарками, по-другому не могла. Если у меня денег не было, я куплю ей вкусного хлеба. Я сейчас не могу к тете своей съездить только из-за того, что не могу купить ей подарок, не могу к ней просто так ехать, она тот человек, который меня воспитывал. Я была краеведом, сейчас делаю свою родословную, мне очень хочется к ней съездить.

У меня очень много людей, которые меня по жизни учат. Вот что-то нужно – раз, человек нужный попадает, который чему-то меня учит, как раз мне это и надо. Умные люди таким детям нужны, учителя нужны всегда.

Мне пятьдесят лет, коллеги удивляются: у меня идет подготовка к экзаменам, в пятницу у меня экзамены. Мужчина один сидит и говорит: «Тебе пятьдесят лет, и ты все учишься? Тебе это надо? Через пять лет ты на пенсию уходишь». Знаете, надо! В душе я совсем молодая. У меня в душе еще много чего бурлит, и я считаю, что я еще буду учиться в жизни.

Незавершенность меня очень тяготит. Какая-то недоделанная работа всегда тяготит, недоделанные дела все рядом. Скроила кофту, сшила, только осталось обметать. Эта кофточка лежит грузом, тяготит.

Если в школе я не успевала что-то доучить, у меня было чувство вины, я шла утром в школу, у меня было настроение грустное. Я знала, что сделала не все, как надо. Сделать надо правильно! Раз учитель сказал, что надо выучить, значит, надо было выучить.

Наташа С.

Когда я была маленькой, в квартире жили мои прабабушка, бабушка, мама и папа. Мы часто ездили к нашим родственникам на Автозавод, там тоже были маленькие дети, с которыми я играла. Все меня ждали, любили, дарили подарки. Мне было это очень приятно.

Если меня отправляли летом на дачу с садиком, то когда я возвращалась, мне бабушка с прабабушкой готовили сюрпризы, что-нибудь вкусненькое. Как-то раз я захожу в комнату и вижу целую вазочку шоколадных конфет, и комната такая чистая и красивая (ее отремонтировали, пока меня не было), а вазочка с конфетами стоит на детском хохломском столике, и рядом такой же хохломской стульчик – меня ждали, по мне соскучились – я это запомнила на всю жизнь.

В детстве я привлекала внимание взрослых по-разному. Например, когда мама собирала меня на тренировку по фигурному катанию, то спрашивала: «Мы пойдем сегодня на тренировку или нет, или ты не хочешь?» – и так раз по шесть, а я прыгала по кровати, не даваясь при этом одеть себя (мне было лет пять-шесть), мама переходила на крик. После этого я обижалась. Кричать на меня и приказывать мне нельзя. После таких боев со мной тренировки были заброшены.

Такая схема впоследствии сопровождала любые наши с мамой отношения, касалось ли это просьбы помыть посуду или сходить за хлебом, одеть что-то, что ей нравится, а мне не нравится (уже только потому, что это маме надо). Я автоматически реагировала тем, что не отвечала на просьбу, как будто мимо ушей пролетало, и заставляла себя помыть посуду или сходить за хлебом только после окрика на десятый раз.

Я была ближе к отцу, который безумно меня любил, да и сейчас любит. Он никогда не повышал на меня голос и не приказывал. Он общался со мной спокойно, любя и на равных. Даже в какой-то момент попытался вылепить из меня женщину согласно своим идеалам. Мне тогда казалось, что в том образе, в который он меня пытался нарядить, я буду похожа на девушку легкого поведения: если платье, то обязательно очень короткое и кричаще яркое, сапоги ботфорты на высоченных каблуках и т.д., а я была тогда крупной и полной, и стеснялась этого, понимала, что мне это не идет, я буду выглядеть смешно.

Мне уже было больше двадцати лет, когда я начала работать и у меня появились свои деньги. Я стала одеваться так, как считала нужным, комфортным и красивым для меня, почувствовала свободу. Кроме этого, я почувствовала, что могу маме возразить (иметь свое мнение) – ей это не нравилось. Доходило до криков, а на самом деле мне нужно было спокойно и толково объяснить суть какого-либо вопроса. Мне было важно, что на мои вопросы ответят и объяснят, а не отмахнутся и не будут кричать.

Мои увлечения в детстве были разными: фигурное катание, большой теннис, каратэ, игра на гитаре, курсы кройки и шитья, шитье мягких игрушек. У нас дома стояли шесть собак, сшитых по одной выкройке, но, тем не менее, они были все разные. А еще мне хотелось научиться хорошо рисовать. Все эти занятия так и оставались на уровне увлечения и не выливались ни во что серьезное, потому что я видела мамино отношение к этому всему: денег этим не заработаешь, да и зачем этим интересоваться и заниматься, и надо ли тебе это вообще. При таком ее отношении я сдувалась как воздушный шарик, силы уходили, и на какое-то время интерес угасал, но потом он мог возникнуть вновь, оставив при этом тоску на душе от того, что не реализован. Мне хотелось принятия моих интересов, помощи в доведении начатого до конца. При этом нужно было оставлять инициативу и ответственность во всем мне.

Помню, после второго класса мы с родителями переехали на другую квартиру и, соответственно, пришлось поменять школу. Первое сентября прошло как в тумане. Знакомых никого, куда идти, что делать, как себя вести с этими незнакомыми людьми? Через несколько дней у меня поднялась температура, и я заболела на месяц. Неизвестность для меня – это очень тяжело. Я очень не хотела возвращаться в эту школу и просила родителей, чтобы меня водили в старую, где я раньше училась. Этого не случилось. Пришлось привыкать к новым условиям.

Периодически меня пытались отправить летом в пионерский лагерь. Как правило, я уезжала одна (без знакомых), наверное, родители считали, что я сама познакомлюсь с другими детьми. Я ощущала одиночество и холод. Мне очень сложно было быстро знакомиться с кем-то. Я не понимаю кто – какой. В родительский день просилась домой, но только один раз меня забрали с полсмены.

Как-то меня «сослали» в детский санаторий на полтора месяца (!). Я познакомилась с одной девочкой, и мы задумали с ней побег. Написали план, что возьмем с собой поесть, как пойдем. И вечером, после ужина, ушли из санатория. Самым обидным было то, что мы добрались за два часа до таблички «Горький», и тут из окна проезжающего мимо автобуса нас увидела воспитательница и вернула обратно. Мне не было стыдно, я хотела домой, но даже в этой ситуации родители не забрали меня домой.

В том же санатории была медсестра, одна из многих медсестер, которые дежурили и следили за нами по вечерам, чтобы мы спокойно засыпали. В палате нас было двенадцать человек, разве мы могли спокойно уснуть! Мы рассказывали страшилки, сплетничали, делились впечатлениями. Если мы разговаривали, к нам входили дежурные медсестры и ругались. Я спала на крайней к двери кровати, поэтому, когда в очередной раз мы засмеялись и заговорили, она вошла и схватила первую попавшуюся, то есть меня. Вывела в коридор и положила на грязную кушетку: «Будешь спать здесь!» Мне было страшно обидно, потому что смеялись и разговаривали все, а досталось только мне. На родительском дне я пожаловалась на эту медсестру маме с папой. В этот же вечер она вошла к нам в палату и спросила: «Кто это тут пожаловался на меня?». Я спокойно ответила, что это я. Мести со стороны медсестры не было, но и то, чтобы выгонять детей на кушетку в коридор, тоже больше не повторялось.

В школе моими любимыми предметами были те, которые мне понятно и доходчиво объясняли. Это могла быть математика, физика, химия, литература, русский язык и др. Училась я в математическом классе – у нас был прекрасный преподаватель по алгебре и геометрии. Она мне говорила, что я хитрая, потому что иногда решала задачи, которые отличники не могли решить. Это происходило потому, что основы были настолько прочно заложены и многократно отработаны на уроках, что решение мне казалось очевидным. Последний год в школе я училась в гуманитарном классе – преподаватель по литературе мне по-человечески не очень нравилась, я не понимала ее неравного отношения к ученикам: «Этого я люблю, этот талантлив, но неуправляем, эта умница, но ленище…» Но она умела заинтересовать литературой с этической стороны. Мы очень подробно разбирали «Гамлета», «Мастера и Маргариту». Запомнилось еще, как мы проходили «Иуду Искариота» Леонида Андреева. Для меня тогда было открытием, что такой отрицательный персонаж, как Иуда – предатель, тоже переживает, у него тоже есть совесть, у него в душе тоже происходит борьба разных чувств. Для меня он был плохой и все!

Мне нужно было внимание со стороны родителей, его сильно не хватало, иногда было чувство одиночества – меня родители не любят, потому что на меня не реагируют, не обращают внимания – и, соответственно, «мир меня не любит».

Я жила, как будто спала. Жизнь будто проходила мимо меня, в смысле отсутствия поддержки моих интересов. Мне били по рукам, не оказывая внимания к тому, что меня привлекало. Сейчас я понимаю, что в то время родители находились в состоянии схождения-расхождения. То они разговаривают и вместе что-то делают, а то я вижу, как отец грубит маме, оскорбляет ее, а она, пытаясь сохранить семью, все это терпит, прощает, о чем-то размышляет, переживает внутри себя, молчит, мне ничего не объясняет, что происходит, а отец ведет себя очень отстраненно. Меня это разрывало на части. Я всегда была домашним ребенком, но когда эти ссоры стали происходить у меня на глазах, я вдруг с удивлением осознала, что не хочу возвращаться домой, не могу там находиться. А самое главное – я чувствовала, что родителям уже нельзя быть вместе, им необходимо расстаться, потому что в такой обстановке жить невозможно. Вскоре мои родители развелись.

Спустя несколько лет после того, как я закончила учиться в университете, мама уехала жить отдельно, а я осталась в старой квартире. Первый год я приходила домой только ночевать. Что творилось у меня в квартире одному Богу известно! Мне было все равно, что неубрано, что ничего не приготовлено покушать (в тот период я искренне считала, что готовить не люблю), что давно просится ремонт во всей квартире. А такому человеку, как я, очень нужен семейный покой и домашний уют.

Случайно мне на работе предложили взять котенка. Я долго отказывалась, целый месяц. Мне уже заранее было жалко эту кошечку, потому что меня нет дома, я уходила на работу, а если пойду на тренировку, так раньше одиннадцати вечера дома не покажусь. Все-таки мне ее принесли. Она поплакала один или два дня, потом привыкла, и я стала чувствовать, как она меня ждет домой, вплоть до того, что в голове иногда возникал ее образ. Кошка оказалась очень дисциплинированной, мать ее приучила к туалету, поэтому я ей только показала, где это место в квартире. Она была с характером: утром и вечером у нее усиливалась активность, она носилась и требовала играть с ней, у меня не было живого места на руках от ее когтей. Иногда приходилось сажать кошку наверх двери, чтобы охладить ее пыл. Вот и началось мое прихождение в себя, когда появилась Мурка, о которой надо было заботиться. Этого мне хотелось и приятно было делать. Через год я решилась на ремонт на кухне, а еще через год поменяла старые страшные деревянные окна на пластиковые и доделала ремонт во всей квартире.

Сейчас мама спрашивает меня: «Может, я слишком рано оставила тебя одну?» Я ей отвечаю, что это надо было сделать гораздо раньше. Мне надо, чтобы я ощущала ответственность за себя и за своих близких.

Ольга М.

Мир детства – это мир теплого, любящего дома. В этом доме все предсказуемо, все понятно и, самое главное, очень надежно защищено от злых взглядов, нравоучений, оскорблений.

Помню, маленькой я жила в небольшом частном домике, а рядом с нашим домом стоял такой же маленький деревянный домишко, и жила в нем бабушка Дуня. Жила она не одна, а с семьей. Так вот, моя бабушка часто посылала меня к бабушке Дуне за квасом. Квас был отменный – холодный, кисло-ядреный, такого сейчас не найдешь. Держала бабушка Дуня квас в сарае, на погребе. Войдешь туда, а там сырой земляной пол, холод, пахнет пропитанным квасом деревом, то есть бочкой, в которой держали квас. Описать этот запах сложно, но живет он в моей памяти уже много лет.

Ну, так вернемся к нашей ситуации: мне шесть лет, и я стою перед дверью соседнего дома с эмалированным трехлитровым ведерком – пришла за квасом. Что происходит со мной в этот момент? Внутри все напряжено, как кол, сердце ухает, ручонка сжимает ручку ведерка, ноги холодные, время остановилось, кажется, это никогда не кончится. Все мое существо ждет – как меня встретят? Почувствую я доброжелательность, приветливость, теплоту или это будет жесткий взгляд, какие-то вопросы, а вдруг начнут подшучивать... Ожидания в страхе грядущего приема казались вечностью, хотя сейчас я понимаю, что стояла я за дверью какую-нибудь минуту. Еще у меня сжималось все внутри от того, что я не пойму, что нужно будет делать, когда откроют дверь... Мне скажут: «Проходи!» А у меня внутри: «Куда проходи?! Что можно, что нельзя делать, где встать или, может, лучше сесть?» Мне очень хотелось, чтобы все просто объясняли: «Проходи вот сюда, вот тебе стул, посиди и т.д.». Мне всегда было необходимо получать простые объяснения взрослых. Если было понятно, то все мое существо расслаблялось, и я становилась спокойной и веселой, а если непонятно, то вокруг меня был просто туман...

Если рядом кто-то руководит моими действиями – он должен четко объяснять, что делать, иначе ступор. Мне хорошо, когда я одна, независимо ни от кого что-то делаю, тогда я все вижу вокруг и соображаю, что нужно делать в следующий момент. Но если есть ведущий главный – пусть просто объясняет, что от меня требуется.

Вспоминается эпизод уже из студенческой жизни. На третьем курсе мы учились водить машину. Инструктор мне все просто объяснял, и я ездила хорошо. Но вот вышел такой казус. Один раз он остановил машину в пяти метрах от каменной стенки, куда-то сходил, пришел и говорит: «Поехали!» Внутри меня все перемешалось: «Куда!? Как?!» Мне ничего не объяснили, и я поехала на стенку!

Росла я дома, под присмотром бабушки, и в детский сад не ходила. Детский сад был для меня тайной и загадкой. Я никогда не могла сама вообразить, что происходит в этом доме, называемым детским садом. Мне в голову не приходило спросить об этом взрослых, я вообще редко кого-либо о чем-либо спрашивала, я даже не знала, что можно спросить и тебе могут объяснить что-то. Так вот, дети, посещавшие детский сад, казались мне какими-то необыкновенными. Так я жила долгие годы, предполагая, что детский сад – это сказка.

Время шло, а вместе с ним пришла пора пионерских лагерей. Новая сказка появилась на горизонте. И тут я решилась: «Хочу в пионерский лагерь!» Ночь перед отъездом – кошмар! Столько неизвестного, непонятного на горизонте. Как не хватило у родителей соображения все рассказать ребенку, как бывает в пионерлагерях?! Сейчас я этого не понимаю. Такого ребенка нельзя оставлять в неизвестности, он очень сильно переживает.

Прибыли на сборный пункт, и тут я поняла, что нужно ориентироваться на ребят, делать то, что делают они. Первый вожатый попался добрый, улыбчивый, все объяснил, показал домик, столовую. Несколько дней было спокойно. Потом вожатый сменился, и пошли одни зуботычины: «Молчать, заглохли!» Все, я не могла терпеть такого отношения. В горле у меня образовался непроходящий ком, и состояние было только одно – «внутренний рев». Возникала одна мысль: «Домой! Там меня никто не обидит». Я очень обидчивый человек. Я каждую минуту ждала, что вожатый сделает мне какое-нибудь внушение или замечание, поэтому даже двигаться боялась, ходила просто по струночке.

Девочка, с которой я подружилась, набрала в лагерь множество симпатичных платьев и каждый день надевала новое. Она мне объяснила, что так правильно, и я начала переживать: мне не приходило в голову спросить других о порядках в лагере, я была уверена, что она права. И вот я давай писать домой письмо, что мне в лагере плохо, я соскучилась, одежды у меня нет и т.д. Но психика моя обхитрила всех. Через несколько дней такого напряжения я просто заболела, вызвали родителей и те увезли меня домой. Как только я вернулась на родную землю, болезнь улетучилась.

Прошло года два, прежде чем мне опять захотелось в лагерь. В этот раз загадкой было дежурство в столовой. Меня напрягало: «Разберусь ли я во всем, когда буду дежурить по столовой?» В лагере очень четко ощущалось, что никто ничего спокойно, подробно и доброжелательно объяснять не будет. Одни только указания, приказы, жесткие взгляды и голимое безразличие. И в такой атмосфере во мне постоянно была просто тоска по дому – очень сильная, моментами невыносимая. Было одно желание: «Домой! Домой, и никаких разговоров!» Выжить в этой безысходности помогал образ бабушки, которая меня ждала дома: теплый взгляд, забота и какое-то состояние беспредельной любви. «Вот дома меня любят, а в лагере я одна. Совсем одна, и это невыносимо. Всем вокруг меня хорошо, а мне плохо – душа моя ревет».

Прошло много лет, и уже взрослым умом я стала понимать, что отправлять такого ребенка, как я, в незнакомое место одного нужно аккуратно. Неизвестно, найдет он там атмосферу любящего мира для себя или нет. Если нет – это пропасть! Вся энергия будет уходить моментально, и, как следствие, постоянное внутреннее напряжение, которое долго психика вынести не может – ребенок начинает болеть.

В детстве Гюго сложно быстро выстроить со всеми окружающими хорошие отношения (он плохо разбирается в людях), а это ему важно, так как он очень сильно зависим от того, насколько доброжелательна и радушна окружающая его обстановка. Выезжать на отдых нужно только под защитой людей, в комфортности отношений с которыми он уверен.

Гюго вообще тип консервативный. Ему спокойнее отдыхать несколько раз в одном и том же месте: и от людей знаешь, что ожидать, и постепенно разберешься в пространстве, в порядках окружающего мира. А когда приезжаешь куда-то в первый раз – внутри холодок, зомбируешься от непонятного: что здесь, зачем все куда-то бегут, что происходит? Психика не хочет вникать в изменчивый мир, внутри все сжато. Стоит только рядом появиться доброжелательному человеку, который просто все объяснит – мир откроется. Но появится ли на горизонте такой человек? Поэтому лучше ехать со своим таким человеком. Идеальная картинка: кто-то идет рядом и все тебе показывает и объясняет. При этом отношение только одно – доброжелательное. Боже мой! Я теперь понимаю, как везет людям моего типа, когда они растут с логиками, объясняющими им все происходящее вокруг.

Мне в этом плане не повезло, мышление мое всего пугалось, мало чего понимало. Гюго в детстве необходимо учить собирать информацию по интересующему его вопросу, обдумывать ее, выстраивать логические цепочки причин и следствий. От рождения в голове это вообще не заложено. Голова не думает. Мысли спонтанно приходят в сознание, и вперед в действие. Поэтому получается, что к результату в любой работе приходишь, перелопатив немереный объем работы, а часто получается, что вообще шел не туда.

Да, задним умом иногда вообще начинаешь удивляться, как живешь?! В молодости я работала методистом в одном учреждении. Так вот, объяснять мне суть моей работы никто не собирался изначально. И представьте себе, что я дошла до всего, наверное, лет за пять. И когда в какой-то момент передо мной четко открылось все: что я должна была делать – со мной была просто «истерика»! Оказывается так все просто, даже примитивно, а я все пять лет ходила в тумане, переживала, что где-то что-то не знаю, упускаю.

У такого ребенка присутствует постоянное жуткое внутреннее состояние непонятности, незавершенности. Теперь у меня четкое правило: «Я в тумане не живу!». Есть напрягающая ситуация – все разузнать, а это значит, пойти к людям, конечно, которым доверяешь, и все расспросить. После этого действовать, и чтобы никакого тумана. Ребенка нужно научить «добывать» нужную информацию.

Раз уж я заговорила о логических способностях, не могу не остановиться на памяти. Память не хочет брать в детстве правила по русскому языку и даты. Только со временем, переписав горы бумаг, я перестала мучиться грамотностью. Правила зубришь беспощадно, но, как я сейчас понимаю, страх разобраться в них был настолько силен, что все проваливалось моментально. Диктанты в школе были пыткой. В сорокалетнем возрасте я попала на открытый урок к необыкновенному учителю по русскому языку. Когда она показала у доски, как объясняет русский язык – мне просто хотелось плакать. Вот чего мне не хватало. Вот оно мое – мне такое объяснение очень понятно, и результат – правило запомнилось на всю жизнь. Этот же педагог продемонстрировал, какие есть приемы, позволяющие запоминать информацию. Почему этого мне никто не показал в детстве? По моему лицу текли слезы.

«Люди, если вы не догадаетесь, что я сижу и жду, когда вы мне просто и понятно объясните, как устроено все в этом мире – я буду сидеть в тумане», – умоляет ребенок Гюго.

В школе мне везло на учителей физики и математики. Я эти предметы за уроки не считала. В десятом классе поспорила с учительницей физики, что сдам выпускной экзамен на отлично. И сдала. Объясняла эта учительница физику необыкновенно просто.

В детстве меня неосознанно тянуло к интересным, увлекающимся чем-нибудь людям. Больше всего привлекали мое внимание те, кто умел что-то делать руками. Был у отца приятель, который увлекался фото, делал цветные слайды. Я очень сильно захотела научиться этому. Родители сразу мне все купили, что требовалось: фотоаппарат, проектор, пленки. Дело закипело. Занималась я цветными слайдами несколько лет. А сейчас, когда уже все поменялось в фотографии, я достаю уникальные экземпляры слайдов и печатаю с них цветные фото. Если я чем-то увлекалась, то это было очень серьезно. И главное, я очень благодарна своим родителям, что они всегда шли навстречу моим увлечениям. Дома меня принимали с моими увлечениями с огромным пониманием и радушием.

Если я приносила домой кролика – папа тут же делал ему клетку, объяснял, как его кормить, как за ним ухаживать.

Несколько лет я просто не ела, не спала – весь дом был завален корягами, которые я обчищала и лачила. Папа сделал набор инструментов для обработки коряг, а соседка приносила лак для покрытия. Все меня понимали, подхваливали и радовались вместе со мной.

Сидеть без интереснейшего дела для меня было совершенно невыносимо: я то разбирала и красила велосипед, то обсаживала в саду все тропинки маргаритками, то красила забор, то выращивала из семян кактусы, с которыми потом участвовала в областных выставках.

А еще я, помню, растила породистую собаку. У нас довольно долго жила собака, была она полудворняжка, жила на привязи во дворе, это был кобель, звали его Дружок. Наш Дружок любил покушать, а кормили его в основном хлебом с супом, поэтому шея стала толще головы, и ошейник он снимал одним движением лапы. Сняв таким образом один раз ошейник и махнув через забор, он ушел навсегда. Меня очень долго уговаривали не реветь. Я не могла понять, что собаки не живут так же долго, как люди. Так вот, после этого события я заявила, что мне нужна породистая собака, я буду ее дрессировать и участвовать в выставках. Родители сразу согласились. Но поскольку нужно было охранять дом, то решили брать сторожевую.

Приезжаем мы за щенком: частный дом, забор, а за забором прыгает мощный, лохматый зверь. Это, оказывается, была мамочка нашего щеночка, но я опять же не поняла, что из той крошки (огромная голова, здоровенные лапищи и небольшое туловище), которую мне вложили в руки, вырастет собачка побольше своей мамочки. Только спустя месяца два я поняла, что собачка выходит за мои ожидаемые представления. Выросла собачка на славу: носила на своей спине обеденный стол, выкапывала двадцатилетние деревья в саду, разгрызала все, что можно разгрызть, читала всю периодическую печать (почтовый ящик висел на калитке). И вот такого песика я каждый день своими детскими силами тренировала, как могла. Руки мои все были фиолетово-черные от синяков, но я не сдавалась, мне это очень нравилось.

Помню, однажды я решила свою собачку из сада вывести на улицу, но не было намордника. Ни одна мысль по этому поводу ко мне не приходила (где взять). Потом я узнала, где есть зоомагазин, и побежала в него. Было далеко, но я бежала стрелой. В магазине мне сказали, что на таких больших собак намордники шьет только один мастер в городе, дали мне адрес, и я поехала через весь город искать. Помню, мастер жил в каких-то трущобах, но я ничего не боялась. Намордник я получила, и вот тут ко мне пришла мысль, что можно сделать любое дело, только нужно у кого-нибудь узнать как и что. Вот где истина – люди знают и могут объяснить. Мне тогда было тринадцать лет. Боже мой, если бы мне это объяснили раньше!

На улицу песика мне вывести все равно не удалось, так как моя отсутствующая логика не подсказала мне, что намордник я на зверя не надену, приучать нужно было со щенков, и у меня не хватит сил удержать эту собачищу на поводке.

Для ребенка типа Гюго очень важно ощущение, что его любит весь мир, все готовы пойти к нему навстречу и помочь в любом начинании. Поэтому он в детстве часто идет к взрослым за помощью, тянет внимание на себя. Если помогают – мир любит, жить можно. С одной стороны, у него: «Я сам!», а с другой: «Помогите мне!» У него всегда есть запасик просьб, кого о чем попросить. Это всегда. Внутри просто крутится – чего бы попросить? «Пап, подточи карандаш». «Мам, настрой швейную машинку». Просьбы – это как проверка окружающих: «Любит или не любит?» Помогли – значит любят. В одном месте попросил, а в другом пошел помогать, заботиться о ком-то. Заботиться о ком-то – это святое. Для этого живешь.

Обязательно необходимо научить такого ребенка бескорыстно помогать окружающим, ему это очень нужно. В моей памяти это запечатлелось железно, как в жизни надо поступать. Лето, целый сад у нас завален грушами и яблоками. Бабушка говорит: «Беги по соседям, пусть идут с ведрами!»

Мимо нашего дома проходила дорога в церковь, и бабушка часто набирала еды, выносила и раздавала нищим. Я это все видела. Во мне укреплялась моя сильная природная позиция: «Помогать – это хорошо».

Дом наш всегда был открыт для друзей. В субботу мыться в баню приходили и приятели брата, и друзья родителей, и мои подруги. Это было нормально, всех встречали, доставали из погреба солености, варили картошку, и никто никогда из родителей не говорил, что за это им кто-то что-то должен. Машину кому-то поставить в наш сад? Да легко. Но ведь придется утром и вечером открывать ворота... А бабушка говорила: «Смотри, не убегай далеко! Придет Георгий (кто машину ставил в сад), вдруг я не услышу, как он будет стучать в калитку, что он тогда будет делать?!» Я очень ответственно относилась к этому. И вот результат: моя врожденная позиция психики укрепилась, мне очень легко позаботиться о ком угодно, и это дает мне огромное удовлетворение, счастье, жизненные силы.

Для меня всю жизнь, с детства, болезненно ощутимо в отношениях было состояние недопонимания, ссоры, размолвки. Это просто невозможно. Держать в таких ситуациях ребенка Гюго «опасно для жизни». Здоровье будет уходить лавиной. С одной стороны, этот ребенок борец за справедливость, порой взрывной и неуемный, но, наломав дров, добиваясь своего, он спустя некоторое время пойдет на компромисс. Вокруг него должен быть покой, доброжелательность и взаимопонимание. Если только немного что-то отклоняется от идеальных отношений, он напрягается. Сам он всегда готов подстраиваться и уступать, только обижать его не надо. «Вы же все меня любите! И я вас всех люблю! Не обижайте меня!».

Гюго идеализирует как отношения, так и мир вокруг себя. Где-то глубоко в подсознании им рисуются картины идеально прибранной комнаты, он может прямо «жить» в этих представлениях.

Часто он пытается картинки воображаемого уюта и комфорта воплотить вокруг себя. Но держать в порядке свою комнату ему порой сложно. Эмоции захлестывают. Куда в следующий раз он положит свою куртку, шапку, шарф или поставит портфель... Это может быть по-разному. Это очень даже хорошо, если в комнате царит творческий беспорядок, а он увлечен чем-то интересным. Пройдет время, он посмотрит по сторонам, сразу увидит, что где не так, и уберет все тщательно. Но этого опять может хватить ненадолго.

Очень опасная ситуация, если указывать такому ребенку на то, какой у него плохой порядок. Если указывать постоянно, то он может просто «свихнуться». Жизнь свела меня с одним человеком, который постоянно тыкал меня носом, подолгу на меня обижался за то, что я не могу вещи класть на место, не разговаривал со мной месяцами. Результат такого обращения был плачевным – долгие годы больниц и разочарование в семейной жизни.

Однажды, помню, приехала ко мне подружка по институту. Сидим, разговариваем. Она мне говорит: «Люстрочка у тебя того, посолиднее надо...». Это замечание запомнилось на всю жизнь. Меня не задело, что люстра дешевая. Никто не должен делать замечаний мне о моем порядке в доме. Где-то внутри себя я уверена, что это идеально. И когда делают замечания, рушится этот идеальный мир, это невыносимо такому человеку. Если у Гюго порядок в доме, то внутри ощущение завершенности, целостности. Если кто-то показывает ему, что что-то не так, разрушает эту целостность, то все внутри Гюго обрывается, жизнь не мила, страдание.

Взрослой я узнала, что жизнь многогранна, существует много вариантов дорог, по которым можно идти, много вариантов любых действий, много выходов из трудных ситуаций и т.д. В доме, где я росла, это не звучало никогда, и поэтому любое препятствие, казалось, можно преодолеть только одним путем, только так и никак иначе. Вариантов не было никогда – просто делаешь, как пойдет, и все. Вот если бы мне в детстве объяснили, что можно ко всему подходить с разных сторон! Можно выбирать оптимальные варианты работы и всего остального! Боже мой! Всю жизнь я прошла по одной дороге, преодолевая порой невообразимые по сложности препятствия, и только потому, что не знала, что есть «дорога в обход». Ребенку нужно показывать многовариантность во всем.

И вот еще одно странное непонимание детства. Я была деятельным человеком. В порыве очередного творческого всплеска комната заваливалась обрезками бумаги, инструментами, пустыми цветочными горшками... И представьте себе – я не понимала, откуда это все берется: я завершила работу, а тут бардак?! Вроде должно само собой все убраться, поэтому после каждого активного делового вояжа уборка мной часто не делалась. И вот на моем жизненном пути появился педагог по труду. Он четко объяснил, что любая работа состоит из трех этапов:

Не представляете, сколько покоя и радости вызвало во мне это открытие!

Насколько я себя помню в детстве, да и сейчас, я всю жизнь живу в мире своих фантазий и воображаемых ситуаций, я идеализирую жизнь. Моя комната, в которой я росла, всегда представлялась мне очень уютной и теплой. Что бы ни было вокруг – внутри себя я уже чувствовала этот уют, видела перед глазами на внутреннем экране, как будут висеть занавески, лежать коврик. Мириться с существующим порядком в своей комнате, а потом и во всем доме я не могла. Я начинала действовать: вешать другие занавески, что-то переставлять, перекладывать. А в возрасте двенадцати лет я просто начала сама делать ремонты.

Постоянно присутствует воображение идеального во всем: в домашнем комфорте, в отношениях между людьми – вот мир Гюго. Без объяснений он может жить и действовать только в направлениях осуществления своих идеальных воображений, поэтому его очень важно «приземлить», объясняя, какая работа как делается, объяснять, зачем ее делать, зачем нужны деньги.

Любая работа, от готовки супа до сборки автомобилей, мне всегда казалась загадочной тайной. Как, что делать? Сейчас я понимаю, что такого ребенка надо всему учить, показывать, как что надо делать.

Никогда в жизни я не понимала ценности денег. Зачем люди работают ради денег? Работать надо, чтобы сделать мир прекрасным и гармоничным. Для меня было большим откровением, когда один мальчик, объясняя разницу между ста рублями и тысячей, предложил мне представить, сколько мороженого можно купить на сто рублей и, соответственно, на тысячу. Я это поняла, но ощущения весомости денег, т.е. на какие деньги можно что купить, так и не пришло. Деньги как-то сами по себе, я сама по себе.

В детстве мне крайне сложно было понять, какие вокруг меня отношения между людьми: кто кому симпатизирует, кто кого ненавидит и т.д. У меня были все хорошие, я любила всех – и все! В старших классах чувствовалось напряжение: кто-то шепчется о каких-то свиданиях, каких-то симпатиях... Я от этого была далека. Мне тоже хотелось поклонника, но я не знала, о чем с ним говорить, как себя вести. В глаза посмотреть, поцеловать, руку дать – это было мне страшно. Если я с кем-то из мальчиков начинала общаться, они становились моими друзьями. Мы просто дружили, смеялись, общались, но чтобы вздыхать, ухаживать, писать записки – это все было мне непонятно, не мое и все. Я на самом деле не вижу многого в отношениях, в глаза никогда не смотрю. Как бы мне нужен был в детстве человек, который объяснил бы мне «мир людей». И даже сейчас, если я почувствую какое-то чувственное отношение к себе со стороны мужчин, это меня пугает, напрягает, и я стараюсь отойти. Мне не нужно чувственности, мне нужна радостная, понятная, искренняя дружба и забота.

При всем при этом душа полна теплоты, сочувствия, сопереживания ко всем, кто болен, голоден, обижен и т.д. За любую хромоногую собаку я готова была жизнь положить. Я полностью уверена в том, что во мне погиб великий ветеринар или хирург.

Гюго – ребенок, которому всегда нужно поступать так, как ждут от него взрослые – правильно. Дали в школе задания – нужно все тщательно сделать. Ребенок переживает, правильно ли он понял, что нужно сделать. А сделать нужно все очень хорошо, ответственность огромная им чувствуется.

Мне не свойственно было списывать, доучивать что-нибудь на перемене. Я приходила домой и сразу садилась за уроки – пока не сделаю, не успокоюсь. В кружки из-за этого было сложно ходить. Вот если все уже выучено, тогда на душе легче.

Ребенок-Гюго – это послушный, обязательный, ответственный человечек, но только в том случае, если к нему относятся с уважением и доверием, вокруг царит атмосфера доброжелательности, исключающая крики, скандалы, нравоучения и наказания. Наказывать такого ребенка вообще нельзя – в нем может включиться воитель. Прежде чем наказывать, спросите его – может, он чего-нибудь не понял?

Нужно знать, что Гюго – это борец за справедливость, которого сломить невозможно. Яркий пример – латиноамериканский революционер Эрнесто Че Гевара.

Александр К.

В детстве меня ни в чем не ограничивали, практически не воспитывали. Хочется делать – делай, только чтобы никто на тебя не жаловался, все было бы в рамках закона. У меня была полная свобода.

Как себя вести, что правильно, что неправильно, понять это всегда было проблемой. Мне никто никогда не объяснял, что есть какие-то правила приличия, и поэтому я вел себя как получалось, как мне было удобно, но я всегда переживал за это. Вот стою перед закрытой дверью, надо войти. Что сказать, как объяснить то, что мне надо? Если предупредят, что я приду, проблем нет, я спокоен. А если скажут: «Сходи, сам договорись». Тут уже переживаешь, что сказать, как сказать, как объяснить, зачем я тут вообще, и кто я такой, как себя вести, как здесь принято, какие тут у них нормы?

Скажут: «Подожди». «Что подожди? Сколько ждать?» Было хорошо, когда объясняли просто и подробно, а если этого не было – внутри холодок: «То я делаю или не то?»

Я был послушным, в школе вел себя хорошо, был обязательным. В начальных классах я был «третейским судьей» – если у кого-то какой-то конфликт, то я решаю, кто прав, а кто нет. Меня слушали.

Русский язык был для меня проблематичным, правила давались тяжеловато. Историю вообще не учил. Я ее не понимал, путался в ней. Я понятия не имел, зачем мне история, зачем мне это все знать: кто, чего, куда… Мне было многое непонятно в истории, ведь того, что было когда-то, сейчас нет. А когда мне было что-то непонятно, я думал: «А ну, на фиг» и бросал это дело.

Мне нужно, чтобы все было понятно. Все, все, все. Взрослым нужно открывать мир этому ребенку со всех сторон – все объяснять. Учителя нужны интересные, просто объясняющие.

Мне нравилась математика, химию очень любил, наш учитель по химии объяснял все просто. Мне было непонятно, что в химии непонятного, казалось, все так просто.

Такого ребенка нужно обучать работе руками. А у меня дома было: когда я что-то пытался делать, то мог намусорить и получить за это. Я в жизни уже сам пытаюсь доходить до всего, где-то хуже, где-то лучше получается. Если бы даны были навыки работы с деревом, с сантехникой, машинами, электричеством – это было бы здорово. Интерес был и есть. Интересна работа, которую можно сделать побыстрее.

В детстве я чем только не занимался: на гитаре играл, борьбой занимался, «охотой на лис», тяжелой атлетикой.

Люблю природу, мне нравится по лесу бродить. Иду по лесу один и даже на компас не смотрю, просто иду – заблудился, и слава Богу. Брожу, брожу, неважно куда иду. Разглядываю деревья, чьи-нибудь норы. В лесу спокойно.

Когда я рос, постоянно притаскивал в дом то голубей, то кошек, то собак. Матушка нормально к этому относилась, ворчала, но Бог с ним. Лечил, кормил. Пара воробьев у меня сдохла. Потом я узнал, что воробьи в неволе не живут. Мне их жалко было. Один раз отец кролика принес. Вырастили, а потом закололи, но я есть не стал. Он родной, можно сказать, а его есть.

Я боюсь ошибиться. Когда ошибка ничего не влечет за собой, не страшно, а когда это может сказаться на людях – это ответственность слишком большая. Брать на себя ответственность за опасные участи в работе – уверенности в этом у меня нет. Я думаю, это результат моего воспитания. Если бы меня меньше ругали за все, я бы был более уверенный в себе и мог бы за многое брать ответственность на себя. Этого мне хочется.

Меня всегда за что-нибудь ругали. Ни отец, ни мать ни за что меня не хвалили. Этот ребенок внутренне переживательный: все, чем бы он ни занимался, должен сделать хорошо. Я считаю, что надо отмечать, когда ребенок что-то хорошо сделал. Появляется желание действия. Тебя заметили, отметили, что ты делал, старался. А когда родителям все равно, делаешь ты или не делаешь, и никто этого не замечает – желание действовать пропадает. С мамой: у нее всегда было, что я чего-то делал не так. Никогда не было, что я что-то хорошо сделал, всегда не так: это плохо, это плохо, там плохо, все плохо. Какая разница – делаешь или не делаешь, результат один и тот же, все что-нибудь не так, все плохо. И пошел пофигизм – мне стало на все наплевать.

Я не могу сидеть без дела. Если делать нечего – мне скучно. Я старался, чтобы была параллельно какая-то работа. Иногда делаешь и не знаешь, как дальше, останавливаешься, начинаешь заниматься другим, затем возвращаешься к незавершенному, но лучше, когда дело доводишь до конца.

Я люблю заниматься интересным, без увлечений – пусто. У меня было желание программирование освоить. Я три года бился. В книжках иногда не понимаешь, что написано. С людьми разговариваю, с программистами, они меня не понимают, я их не понимаю. Пойму, поделаю, брошу. Через три года – пробился. Если мне интересно, если я вижу, куда идти, я буду пробиваться.

Мне сложно было всегда поддерживать порядок. У меня всегда бардак, но я знаю, что где у меня лежит. Периодически я разбираюсь, но разобраться так, чтобы это было удобно, всегда проблемы были. Я не знаю, как это делать, а так просто убирать, чтобы это лежало по кучкам – смысла нет. Меня в детстве не научили выстраивать рациональный порядок.

Когда к нам приходили гости, мне нравилось: ко мне хорошо относились, интересовались моими успехами, разговаривали со мной. Мне хорошо в доброжелательной обстановке. А дома у нас было нейтрально. Если есть холодок в отношениях, то мне неуютно.

В семье я не был в центре внимания, но сейчас понимаю, что мне этого хотелось. Хотелось участия родителей в моих делах, мне без дела сидеть было невозможно. Некоторые читают книги, а мне нужно практическое дело. Я не читал класса до восьмого. Я люблю жить по своим планам. Если такого ребенка с его планов сбивать, ему будет некомфортно. У него каждую минуту есть что-то интересное, чем бы ему хотелось заняться. Это надо учитывать. У меня было так, что я в своих делах был без помощи родителей.

Вот, помню, когда занимался чеканкой, нужна была медь. Я отцу сказал, он мне принес. Попросил фотоаппарат – купили, и иди отсюда. А как там, чего ты делаешь…

Такому ребенку надо объяснить, что в каждой работе должен быть смысл. Зачем мне это надо, зачем я это буду делать.

Часто такой ребенок, увлекшись какой-то работой, устанет, не сумеет сразу убрать за собой. Творческий беспорядок для такого ребенка – норма.

Гюго легко обидеть: не надо на него кричать, обижать, читать нравоучения. Если он сделал что-то не так, значит он просто не понял, как надо было сделать. К нему надо относиться с теплом и радостью, ждать, встречать, дарить подарки, заботиться о нем.

Гюго о себе

Нина А.

«Опекать кого-то просто надо, причем постоянно. Иногда я вижу чьи-нибудь проблемы, и мне начинает представляться, как я этому человеку буду помогать. Вот у нашей соседки родился ребе­нок, и я видела, как она, бедная, каждое утро искала кого-нибудь, на кого оставить малыша, чтобы сбегать в молочную кухню. У меня возникло непреодолимое желание помочь ей, и в голове начала ри­соваться картинка, как я иду за детским питанием. Ведущее место в этой картине – мое внутреннее ощущение счастья и радости от того, что я помогаю. Я нужна.

В конце концов я решилась и предложила свою помощь. Ходи­ла я за молоком недели две. Поверьте – в душе это теплое воспоми­нание на всю жизнь.

А недавно меня поразила одна моя знакомая. Вот уж опекун-то – похлеще меня. Звонит она мне как-то и говорит: «Я вот тут подума­ла, вам бы надо арбузов поесть, сейчас осень – урожай, арбузы хоро­шо почки промывают. Знаете, я в голове уже все представила себе: как беру в помощники мужчину с машиной, еду, покупаю вам штук десять-пятнадцать арбузов, потом их складываю на вашу лоджию. Ой! От всего этого, не поверите, я такое счастье испытала! Давайте, если хотите, конечно, я организую для вас это…» «Да, – подумала я, – кто знает, где кому радость искать. Вот она, радость – в помощи ближнему».

Одна моя знакомая дарит подарки почти всем соседям в подъ­езде. Приходит Новый год или 8 марта, и вот звонок в дверь, от­крывает человек – а там радостное, счастливое лицо и подарочек! И в пятнадцатую квартиру подарочек, и в семнадцатую, и в одиннадцатую, и в… «Там везде живут замечательные люди!» – говорит она.

Многие люди смотрят на встречных людей и получают удо­вольствие от хорошо одетых или симпатичных прохожих. Я на лю­дей смотрю редко. Вот, например, смотрю, девушка стоит на высо­ких каблуках – мои ноги сразу начинают чувствовать «стояние» на этих каблуках. Тяжеловато. Я отвожу взгляд. А вот молоденькая дев­чонка с голеньким пузиком – по моей спине бегут мурашки от холо­да. Навстречу мне идет стройная леди с затянутой талией – в моей груди дыхание «сперло» – мне дышать нечем, мое тело тоже затяну­ло талию. Я их всех где-то в глубине жалею – пропуская через свое тело воображаемые ощущения, мне кажется, что они терпят.

В детстве я жила в частном доме. Дом стоял в огромном саду, где были только плодовые деревья и цветы. Цветов было море. Еще очень маленькой я делала миниатюрные садики из мелких цветов. Эти садики-клумбочки были всего, может, метр квадратный, но там все было очень гармонично и красиво. Мне все хотелось сделать во­круг дома каким-то необыкновенным, уютным и комфортным. Пом­ню, в возрасте семи-восьми лет я увлеклась маргаритками. Сразу все знако­мые и родные узнали, что мне нужны разные маргаритки. Кто-то привозил мне их с Карпатских гор, кто-то приносил из своих са­дов, и вот получился изумительнейший по красоте ковер из разных-разных маргариток, который через пару лет покрыл всю почву под плодовыми деревьями сада. Красота была необыкновенная. Все жи­тели близлежащих улиц приостанавливались, проходя мимо нашего сада. Самым большим удовольствием для меня тогда было возиться в этом чудо-цветнике. И как-то мне одна знакомая сказала, что расте­ния дышат корнями и землю нужно рыхлить чаще. Я бежала из шко­лы – ног не чуяла, плакала. Как же так, я рыхлю редко, значит, они у меня почти не дышат!

Галина Т.

В одном телевизионном интервью я услышала про эмоцио­нальных людей следующее: «Зачем нужны эмоциональные люди? Вот идет толпа – серая, безрадостная, хмурая… Должен же кто-то эту толпу расшевелить, развеселить, пощипать, наконец…»

И тогда я подумала: «Боже мой! Это же я! Вот для чего я нужна! А я-то думаю: «Ну почему у меня столько эмоций?!!

Если некому помогать – я не знаю, зачем жить. И если я в жиз­ни чем-то занимаюсь, то самое главное в этом – отдавать. Брать для себя? Нет внутреннего ощущения, что мне это в радость. Жить для других – вот это действительно счастье! Я просто растворяюсь в сча­стье заботы о других. Иногда чувствую, что моя забота гнетет кого-то, мешает, и я делаю осознанные действия – отхожу. Видеть, что я могу помочь, и не помогать – мне сложно.

Я, сама не знаю как – постою недолго около человека и чув­ствую его физическое самочувствие, при этом внутри включается те­плое нежное чувство сопереживания, даже любви к больному, да еще и совесть подключается. Мне совестно бросить и не помочь – мне нужно включиться в активную деятельность по спасению больно­го. Внутри: «Я точно знаю, как его лечить!» И часто я начинаю дей­ствовать. Если это ближайшие домочадцы, я «загоняю» их в по­стель, строго слежу за тем, чтобы он «болел». А сама даже иногда ра­дуюсь внутри, что вот он, настал час виртуозной работы, а с другой стороны, душа моя разрывается от жалости к физическим недугам болеющего. Все эти страсти кипят, бурлят внутри меня. Но антенна – «мое тело», – четко чувствует, как изменяется самочувствие больно­го. И как только я почувствовала, что легче человеку, из меня лавина теплоты, счастья – и он, я знаю, поправится.

Да и не только людей я лечу – вот даже рыбок аквариумных. Один раз вхожу в комнату, а любимый всеми сомик плавает квер­ху брюхом. Такая жалость в одно мгновение прошила всю меня – в долю секунды я почувствовала свое тело в безысходности, вну­три – я виновата, виновата, что он сдох. Это был вечер, и рыбку я вы­кидывать не стала, оставила до утра – утром прихожу, а он веселый, есть просит…

Вот иду я по улице и вижу: стоит дерево со сломанной веткой; мое воображение ветку отпиливает, делая ровненький срез, закра­шивает его, еще небольшие ветки подрезает, делает крону светлой, а само дерево радостным и красивым.

Или еще ситуация: вытоптана часть газона и стоят высокие сор­няки. В воображении вытоптанный газон вскапывается и засевается новой травой, трава вырастает, и я «реально вижу» весь зеленый га­зон, чистый от сорняков… Это на природе.

А, например, в магазине. Вошла я в гипермаркет, вижу разбро­санные продуктовые корзинки, которые оставляют покупатели – мое воображение их сразу установит стопкой. А когда подойду к стойкам с товарами, то все «уложу» в идеальный порядок.

Оксана М.

Я свое тело ощущаю всегда. Один раз мне предложили пере­честь, сколько видов боли я могу назвать. Ну, например, колющая, режущая, ноющая… Я назвала тридцать. Мое тело очень чувстви­тельное. Многие не слышат, например, как кто-то стучит за стенкой, а я переношу раздражающие звуки с трудом. Радио за стенкой – враг номер один. Все мое тело становится тяжелым, дышать даже плохо, голова напряжена. Тело начинает просто скулить: «Некомфортно, по­могите…» А если еще и запах духов откуда-нибудь «придет», то ча­сто заболевает голова и захватывает дыхание. Вот уж тут не жизнь! Счастье испарилось! Надо идти, выключить отрицательные эмоции и показать, кто хозяин территории, иначе упасть можно.

А вот тончайшие ароматы, больше природного происхождения, например: запах малосольных огурцов, лимона, свежеубранной ком­наты, морозного воздуха, – я обожаю. Тело при этом расслабляется, мир начинает блестеть счастьем. Так же изумительно действует на меня и музыка, но только та, которая звучит тонкой гармонией и кра­сотой.

Иногда я представляю себя улиткой без панциря: чуть посу­ровее ощущения извне – мне плохо, хотя я люблю сильные морозы, бушующий ветер, не боюсь высоченных волн. Люблю осень, в ней так много красоты увядающей природы, тонких запахов, шорохов и замирания. Это все гармония природы, и я ее приемлю. А все, что разрушает гармонию, я четко выделяю, и это меня раздражает – готова пойти и сделать все, чтобы восстановить гармоничное про­странство.

Вот когда любая информация про здоровье идет – я ее запо­минаю с полуслова. Передачи «Здоровье» записываются в голове с мельчайшими подробностями, и захочешь, а не вытряхнешь. Жал­ко, конечно, что нет у меня медицинского образования. Мое ощуще­ние – мне бы там «делать было нечего», – работала бы очень легко, да мне и совесть не позволит пройти мимо, если кто больной, голод­ный или кому-то холодно. Вылечу, накормлю, обогрею и буду от этого очень счастлива. Трудно себе представить место, которое дает мне силы больше.

Мое хобби – собирать закаты. «Как?» – спросите Вы. Да очень просто. Когда попадаешь в живописный закат – ты пропитываешься им и запоминаешь его на всю жизнь всем своим телесно-душевным существом. Это «нирвана». Это состояние описать сложно, в моем понимании это ощущение – одна из наивысших ступенек счастья. Ничего нет вокруг – ни проблем, ни твоего тела, ни окружающей действительности – одно только ощущение полного счастья.

А еще счастье – вступать на пушистый, легкий, чистый, толь­ко что выпавший снег, чувствовать, как он легонько скрипит… Или снимать белье, сушившееся на морозе… Этот запах свежеморожено­го белья живет где-то глубоко в подсознании и может дать энергию счастья в любой сложной жизненной ситуации.

Ольга В.

Я вообще никогда не сомневаюсь в том, что жизнь – это празд­ник! Часто внутри у меня состояние радостной возбужденности, счастья. И когда рядом со мной оказываются люди – любые люди: и близкие, и родные, и дальние знакомые и совсем чужие – у меня как-то совершенно произвольно получается, что я обращаю на себя их внимание, подтягиваю их к себе, чтобы одарить, наполнить их своими радостными эмоциями. Я могу заговорить с кем угодно, чувствуя внутри, как дорог мне этот человек; внутри у меня всегда живет неуемное желание обогреть, подбодрить, помочь, «влить эн­тузиазм». Часто я не вхожу в суть проблемы человека, когда с ним общаюсь – это я знаю за собой давно, но я искренне могу убедить его в том, что все будет прекрасно, что и сейчас все прекрасно. И ря­дом со мной люди теплеют, становятся увереннее, воодушевляются и держат такой настрой очень долго.

Иногда звонят мои приятели, и я уже чувствую, что им нужна поддержка. Разговор обычно не касается какой-то серьезной темы, идет просто эмоциональная подпитка от меня. И я очень рада. Ведь моим необъятным внутренним состоянием приподнятости, радости жиз­ни, энтузиазма я могу наполнить весь земной шар – только берите!

Врач иногда мне говорит: «Что вы бегаете, бегаете со всеми?! Займитесь собой…» И у меня по спине начинают бегать мурашки. Как это заняться собой? Тогда уж я точно «влипну в болячки». Дайте мне побегать вокруг кого-нибудь, тогда я и поправлюсь.

В молодости я работала официанткой в санатории в городе Ев­патория. На работу я просто рвалась. Обслуживала я десять столов – это сорок человек, а там дети: вчера ему что-то заказали – у нас была заказная система – а сегодня он этого не хочет. Родители просят обме­нять. Просто ли это сделать? Сложно! Ведь кухня выдает все, как за­казано. И вот я всегда имела в кармане передника шоколадочку. За­чем? Попросят меня отдыхающие поменять – я на раздачу: шокола­дочку отдам, попрошу, мне поменяют. Шоколадки я за свой счет по­купала. Ой, я даже никогда об этом не думала. А вот когда вижу, что людям угодила, просто внутри все поет.

Однажды, помню, приехали отдыхающие поздно – только все после ужина убрали, посадили их за соседними столиками с моими. Их официантка пошла на кухню – узнать, нет ли чего, а я кинулась к своему буфету, достала хлеб, сахар, чай, и давай их бегом чаем по­ить. Помню, как шла-летела потом домой, а внутри меня столько ра­дости было.

Я «страшно» люблю дарить подарки. Помню, каждый год к первому сентября бабушка собирала мне букет для моей любимой учи­тельницы. Букет собирали с вечера. И весь вечер я подходила к нему, гладила его, обкладывала его своими любимыми игрушками, мыс­ленно представляя, как я его вручу – отдам.

Помню, самое сильное счастье было именно в тот момент, когда я отдавала букет. Мне не запомнилось, какая была со стороны учи­тельницы реакция, я была поглощена вся этим своим огромным вну­тренним счастьем: отдала, подарила, порадовала, как мне казалось, так же сильно, как я радовалась сама.

Недавно я познакомилась с одной интересной старушкой. Она живет недалеко от нашего дома, и все знают, что она кормит бездомных собак. Муж ее – человек обеспеченный, ей бы дома сидеть, но она нашла, где получать очень сильную энергию и чувствовать себя счастливой. Так вот, иду я со своим «бобиком», а тут как раз идет эта бабушка, ей уже за восемьдесят, а вокруг нее не­большая стая – шесть или семь собак. Вы бы посмотрели на эти сы­тые, довольные, умиротворенные, блаженствующие морды, опущен­ные в благодарности хвосты. Идут вокруг нее – и ощущение, что они привязаны к ней теплыми душевными чувствами.

Глаза поднимают изредка в ее сторону, морды просто светятся, сытость с благодарностью.

Она мне говорит: «Я утром просыпаюсь и чувствую звериный голод. Я знаю, что это я их голод слышу. Как тут спать будешь? Вот накормлю их – и сама сытая, весь голод проходит. Я-то сама мало ем, но когда они едят – чувствую, как они сытостью наполняются, мне это столько энергии дает – я просто счастлива! Пока ноги носят, буду кормить, мне без этого никак. Я за счет этого живу».

В молодости я жила довольно далеко от центра города, автобу­сы ходили редко, без расписания, и иногда зимой приходилось дол­го промерзать на остановке. И тут я обнаружила такую особенность в себе – я прекрасно помню все ощущения тела, которые я хоть раз испытала. И вот в очередной раз, дожидаясь автобуса и постепенно охлаждаясь, я начала вспоминать, как я ходила у моря по раскален­ным плоским камешкам, как палило ноги. И тут ноги мои стали те­плеть, теплеть – вот уже то же ощущение, что было у моря. Мне ста­ло жарко – во всем теле стало жарко. Да мало того, появился шум моря, запах водорослей, даже ветерком морским подуло…

Я люблю гулять по лесу, особенно весной. Столько тонких за­пахов! Почки лопаются, распускаются листики, они чуть-чуть смо­листые. Смолка каждого дерева пахнет по-своему. Чудо какое-то. Тут и горчинка, дерущая в гортани – запах сосны, и пропитываю­щий тебя свежестью аромат распущенных маленьких еловых лапо­чек, и острый, резкий, но вздергивающий и напрягающий тело за­пах тополя.

А земля весной как пахнет! Чем-то оживающим, манящим в но­вое начало, свежим, будоражащим чувства… Когда я в лесу, мое тело – просто единая вибрация со всем, чем живет лес: звуки, запахи, шум леса… Моего тела как бы нет, я растворяюсь… А еще я люблю сто­ять под березой, когда она плещется своими ветвями с едва только распустившимися листочками. Вот тут в моем теле происходит такое сильное расслабление, такая волна свежести идет – эта волна напол­няет меня всю, без остатка. И вот оно – ощущение счастья! Кажет­ся, ничего больше в жизни не надо! Счастлив, счастлив! Душа поет.

Обожаю делать ремонты. Всю жизнь обожала. Помню, когда училась в старших классах, ходила с подругами из школы доволь­но далеко. Тогда были времена дефицитов, и краску для покраски оконных рам «выкидывали» на прилавки, то есть постоянно ее в прода­же не было. Идем мы с девчонками из школы, а тут на улице око­ло хозяйственного магазина белую эмаль «выбросили в продажу». Я своих девочек пристраиваю в очередь, конфискую деньги и на­гружаю купленными банками краски. Все идут, бурчат, но несут. А мне уже плохеет, я чувствую, что уже ни о чем думать не могу, как только о том, что хочу красить! Красить окно, или дверь, или… Представляю себе всем своим внутренним существом, как кисточка мягко скользит по раме, и краска тоненьким слоем ровненько покры­вает дерево… Ой, а теперь ожидание, когда просохнет первый слой, нетерпение… А перед глазами уже блестит свежевыкрашенное окно. Но процесс интереснее, там наслаждение, там идет работа, напол­ненная тончайшими ощущениями, и желание все тщательно завер­шить и получить идеал «без сучка и задоринки»!

Такие интересы были у меня в пятнадцать-шестнадцать лет, ну и, конечно, ремонт по жизни – это моя страсть. Соседи боятся моих ремонтов. Я так смакую, что они заражаются, а только потом понимать начинают, что им-то ремонт не в такой кайф, как мне.

Рекомендации для родителей
ребенка – Дон Кихота

Дон Кихоты бывают выскочками, непоседами – они всегда стремятся показать, какие они необыкновенные, умные, талантливые. «В начальных классах я был очень непосредственный ребенок. Беда в том, что такой ребенок не может не выделываться. У меня постоянно было желание привлечь к себе внимание. Чем угодно, но хочется выделиться, и чтобы этим восхищались окружающие. Такому ребенку надо давать внимание, чтобы его видели, чтобы он был в центре, чтобы на него все обращали внимание. Ему это надо».

«Меня раздражало то, что взрослые не замечают меня, не обращают внимания. Когда не общаются с тобой, не обращают на тебя внимания, покинутым каким-то себя ощущаешь. А как же я? Я здесь! Я сильно привлекала к себе внимание, мне хотелось, чтобы меня видели, я готова была и стишок рассказывать, и все что угодно, мне нужно было быть в центре – вот я, все на меня смотрите! Мне хотелось, чтобы сказали: «Вот какая умница! Посмотрите, Надя какая у нас хорошая! Она стишок какой знает и, вообще она такая-растакая». Мне надо было, чтобы подхвалили, сказали, что я хорошо вот это сделала и, вообще я очень хорошая девочка, вся целиком. Я бы наелась этого внимания, и мне было бы хорошо. Мне главное, чтобы я знала и чувствовала, что я не лишняя. Я пришла, на меня обратили внимание. Все, мне достаточно, я поняла, что на меня реагируют, меня оценили, меня считают хорошей. Мне с ними дальше самой не очень интересно. Мне просто нужно было, чтобы они на меня посмотрели. А дальше мне можно своими делами заниматься».

Как ребенка-Дон Кихота научить делать уроки. Когда Дон Кихот читает какой-то текст, который ему не особо интересен, его мысли могут уйти совершенно в другую сторону и он может не вникать в смысл того, что читает. Поэтому когда он делает какое-то домашнее задание, следует научить его проговаривать вслух то, что он читает, или даже основные мысли прописывать письменно. Это будет включать в ребенке внимание к тому, что он читает в учебнике. Если его внимание включится – он обязательно запомнит. Иначе может быть так, что вроде бы уроки прочитал, но в голове ничего не осталось.

Дон Кихот внутренне уверен, что он не такой, как все, он необыкновенный и уникальный. Он чувствует при этом свое превосходство над остальными, и ему нужно в этом признание. Такой ребенок очень хочет, чтобы его выделили, заметили его уникальность. Его нельзя как-то принижать. Он чувствует себя «пупом земли», но если его в этом разубедить, то он начнет чувствовать себя ничтожеством. Поэтому пусть он лучше будет чувствовать себя «пупом земли», чем ничтожеством.

В школе ему и другим нужно показать, что он хороший ребенок. Смотрите, какой он замечательный, такой неординарный. Надо, чтобы он сам увидел, что его действительно таким считают. Учительница скажет: «Вот какой у вас Коля, он прорешал все задания, он молодец!» И он будет делать. Будет сидеть тихо, смирно, если всем скажут, какой он тихий, смирный, какой он замечательный. Нужно говорить: «Хороший» плюс желаемое качество, какое вы хотите, чтобы в нем было. «Какой хороший и послушный». «Какой он хороший, каждый день цветок поливает». «Какой он хороший, он три книжки прочитал за неделю». Он будет это делать, потому что он такой хороший. «Ну ладно, я сделаю это, но я зато такой хороший…»

Это ощущение его уникальности нужно принимать и подыгрывать ему: «А как ты у нас плавать умеешь! А как ты задачки решаешь! А как ты…» Если вы хотите, чтобы ваш ребенок в чем-то продвигался, покажите ему, что он может, что у него все получится, он же молодец, он такой, такой, такой!

Если Дон Кихот не может быть самым сильным, он как-то назло всем становится самым слабым. «Мне иногда кажется, что я поддерживал специально имидж изгоя, человека второго сорта, именно потому, что мне не хотелось быть как остальные».

У Дон Кихота есть внутреннее стремление набрать знания и показать их, выделиться этим среди других. Если никто не может решить задачу, а он сможет – вот оно, повышение самооценки! Он выделился среди других, его распирает от гордости и радости от того, что он такой необыкновенный. Самооценка сразу высокая становится, у него много энергии. Ощущение, что жизнь прекрасна!

«Что я самая умная – это постоянно перло. Это ощущение где-то глубоко внутри. Его как бы не афишируешь, но оно просто какое-то спокойное осознание, что кто бы мне что-то ни говорил – да что они тут?! Я-то знаю это намного лучше! Чтобы тут, во внешнем мире, ни творилось, я-то все равно вот такая уникальная. Даже если меня поругают, или еще что-то, думаю: «Ну ладно, что вы ругаетесь? Вы просто меня не понимаете, я вот не такая, как вы». Я это не говорила естественно, но ощущала. «Я от вас отличаюсь. Вы меня не сравнивайте ни с кем». Это все внутри проговаривается таким ребенком или просто чувствуется.

«Все приходят на работу вовремя, но я же не могу прийти вовремя, я же не такая, как все, я же не могу, как они все, прийти вовремя на работу. Я же вообще другая, другого склада, мне нельзя вовремя приходить на работу. Как же вы, что ж вы беситесь там, эти руководства, переписываете всех, кто во сколько пришел». Думаю: «Ну я-то ж… Зачем меня сравнивать с другими-то?!»

Такой ребенок очень обидчив. Одна неприятность в отношениях, и все вокруг становится плохо. Достаточно грубого слова или несправедливого действия в отношении его, чтобы это запомнилось ребенком на всю жизнь. Особо сильно он переживает несправедливость, может быть и депрессия.

Он постоянно обостренно отслеживает взгляды, интонации, жесты – все, что может дать ему информацию о том, как к нему относятся окружающие люди. Интонацию в разговоре, взгляд взрослого ребенок чувствует на расстоянии. По мимолетному взгляду может определить, как человек к нему относится: искренне или нет. Если не тем тоном сказали – сразу мысли: «Что-то случилось, что-то не так, я в чем-то провинился?» Он ждет мягкого тона, теплой интонации, располагающей улыбки. Это в отношениях ему нужно постоянно. Ему необходимо чувствовать, что ему рады, его любят, принимают, уважают и готовы позаботиться о нем. Главное, чтобы у мамы, папы или бабушки постоянно была теплая, искренняя, любящая улыбка на лице, которая не даст ребенку сомневаться в том, что его любят.

Дон Кихот хочет, чтобы ему постоянно говорили: «Я тебя люблю». Даже если не нравится поведение ребенка, родителям следует говорить: «Я тебя люблю!», – в первую очередь! Обнять, погладить по голове, дотронуться до плеча, а потом мягко объяснить, что вот это и это ты сделал неправильно, а нужно сделать вот так потому-то и потому-то. Все просто объяснить, возможно, показывая.

В незнакомой обстановке он теряется, стесняется, не знает, как себя вести, не знает, что ожидать от окружающих людей. Взрослым необходимо поддержать ребенка, очень мягко подсказать ему, как стоит себя вести.

От природы в нем заложен «слабый инструмент», который позволил бы ему мягко и непринужденно выстраивать отношения с окружающими. Он может быть грубым, бестактным, вести себя вызывающе и т.д. Ребенок боится упреков в неэтичности и невоспитанности. Если его критиковать за неэтичное поведение, он будет испытывать еще большую неловкость, так как он не может органично вписываться в общение с людьми. Получив замечание по поводу бестактности, он начинает хамить и грубить еще сильнее. Ребенка «убивают» оценки его поведения со стороны посторонних людей. Иногда он живет в страхе получить от кого-то замечание. Когда ему сделают замечание, его начинает мучить совесть за свое поведение, но осознать свое поведение и изменить его ему крайне сложно. Все это происходит неосознанно.

Ему нужна теплота близких отношений. Родителям надо приложить максимум усилий, чтобы на своем личном примере, очень плавно, медленно и спокойно учить такого ребенка правилам этики и этикета. Покажите и объясните ребенку, что может обидеть человека в его поведении. Люди больше хотят добрых, радушных и теплых отношений. Если он сумеет давать это людям, то они будут отвечать ему тем же, и он будет счастлив. Он почувствует, что его любят, а это самое главное, что нужно Дон Кихоту.

С ребенком нужно быть близким, чтобы он делился с вами своими переживаниями. А взрослым необходимо все объяснять, чтобы переживаний не было. Ему хочется, чтобы родители понимали его и были к нему ближе.

В сложных ситуациях ребенка-Дон Кихота нужно обязательно погладить, ласково назвать, похвалить. Это очень нужно и важно. Он ждет этого. К этому его маленького нужно приучать, и он, уже взрослый, будет подходить и голову подставлять, чтобы его погладили. Когда у ребенка конфликтная ситуация, то, по его внутреннему ощущению, он конфликтует со всем миром. В такие периоды очень важна поддержка взрослых. Надо сказать ребенку, что, какие бы неприятности у него не случились, каким бы его где-то ни считали плохим, вы все равно его любите. Это дает ему очень большую поддержку.

Такой ребенок не хочет слушаться людей, которые к нему плохо относятся. Ему важно, чтобы отношение к нему было искренним и позитивным. Самое главное – искренность. Он очень четко видит любую фальшь, любую наигранность: когда человек смеется искренне и когда он имитирует смех. Его это очень сильно коробит. Человек может не показывать, что любит ребенка, но даже если он ругает его, ребенок будет чувствовать, что взрослый его любит, а ругает для его же пользы. Ребенок будет слушать, что такой человек говорит, обдумает все это, потому что слова взрослого будут иметь для него значение.

Когда ему родители или взрослые с желанием рассказывают что-то и хотят, чтобы он действительно это понял, или когда ему рассказывают абы как, лишь бы только он отстал – этому ребенку все это видно. Если взрослый относится к вопросу ребенка небезразлично, то он у него становится уважаемым, и если взрослый к нему относится с интересом, то он его начинает любить и интересоваться всем, что он дает ему. Если человек к нему хорошо относится, понимает его – ему сразу хочется что-то делать! Возникает уверенность в себе, потому что он знает, что может, и другой человек верит в то, что он может. Это очень сильно помогает ребенку.

Нужно обязательно показывать ребенку свое хорошее расположение, уважение. К нему нужно относиться, как к уважаемому вами взрослому. Надо найти что-то, что можно полюбить в этом человечке, какой бы он неординарный ни был. Он может быть неусидчивый, неугомонный, непослушный, много беспокойства доставлять родителям. Но, несмотря на это, если он почувствует, что человек его любит, то он будет вести себя хорошо.

Такому ребенку тяжело, когда он один, когда нет людей вокруг, и не с кем общаться, и некому на него смотреть. Ему важно, чтобы он нравился людям. Хронические недообщение и недолюбленность ощущаются им, если мало людей вокруг, с которыми можно хорошо и интересно общаться. Ему хочется, чтобы с кем-то у него была душевная привязанность. Обязательно нужно, чтобы были люди вокруг. Одному тяжело. Этому ребенку важно расти среди сверстников, чтобы он учился общаться, там он может проявить свои незаурядные качества.

Безразличие для него страшнее, чем ненависть. Если он неинтересен и не нужен, ему становится одиноко. Бывает страх одиночества, страх быть никому не нужным. Возникает состояние депрессии, и он будет ощущать себя одиноким, несмотря на целую кучу народа вокруг. Это бывает, когда ему что-то выскажут в грубой форме, продемонстрируют свою негативную эмоцию, и ему будет казаться, что это навсегда, что так оно и есть – его не любят. Обычно как происходит: один что-то высказал, другой не захотел общаться, третий – посмотрел как-то не так, неприветливо. И сразу идет сворачивание, ему хочется спрятаться, замкнуться от мира. Это состояние длится довольно долго и уходит, когда к нему начинают проявлять внимание и свое хорошее отношение.

Дон Кихот боится, что на него будут кричать. Любой раздраженный тон и любая дисгармония в отношениях вызывает внутренний напряг, ему дискомфортно. Хочется уютной, спокойной обстановки, гармонии. А когда люди рядом ругаются, ссорятся и если не получается это нейтрализовать, и обстановка вокруг остается напряженной, то через какое-то время у него происходит эмоциональный взрыв. Он может хлопнуть дверью, чем-то грохнуть, закричать. Это крайности, внутренний же настрой – терпеть и пытаться сгладить.

Такого ребенка можно завести эмоциями, особенно когда начинают эмоционально давить. Любая истерика, эмоциональные всплески окружающих вызывают внутри ребенка сильную ответную волну эмоций, которую сложно погасить. Если ребенок эмоционально возбужденный, подвижный, неуправляемый, в этот момент его нужно занять чем-нибудь, переключить его внимание на что-нибудь интересное. Можно его оставить на некоторое время одного, не настаивая ни на чем. Но вскользь предложить что-нибудь интересное: «А не хочешь ли ты пойти вот туда-то?» Нужно поискать, чем его отвлечь. И когда внутри у него вспыхивает интерес, ему становится намного легче. Он забывает о некомфортной психологической ситуации. Новый интерес становится привлекательней, чем продолжение упрямого сопротивления.

Бывают моменты, когда он эмоционален и излишне привлекает внимание. В этом случае взрослому лучше не реагировать, быть спокойному, как будто ничего не происходит. Вообще не реагировать на эти вопли, потому что если начнешь уговаривать и успокаивать его, он добивается, чтобы его уговаривали и успокаивали еще больше, и он вам будет театр показывать. А если не реагировать, он поймет, что это не действует, и угомонится.

Дон Кихот боится обидеть человека. Обязательно нужно такого ребенка учить разрешать конфликты без применения физической силы – договариваться.

Такому ребенку не нужно внушать, что среди окружающих людей много плохих. Ему невозможно что-то внушить про человека, потому что он часто чувствует, кто какой. У Дон Кихота сильнейшая интуиция, помогающая ему в этом. Обсуждать и осуждать людей в присутствии этого ребенка нельзя. Ему хочется идти к людям с открытой душой, и он хочет, чтобы и они ему ответили тем же.

Ребенка надо подталкивать заботиться о ком-то, помогать кому-то. У него есть потребность помогать людям. Такому ребенку нужно объяснять: «Если ты не будешь помогать – потом и тебе никто не поможет».

Родители на своем примере должны показывать, что к людям нужно с состраданием относиться, заботиться об окружающих. Помощь, сострадание, заботу об окружающих ребенок воспринимает только через родителей. Такой ребенок, если он сможет отдавать и заботиться, то в этом случае он сам будет получать энергию. Он себя хорошо чувствует после того, как в чем-нибудь поможет человеку, и при этом он начинает чувствовать себя более уверенным. Но когда не ценят его помощь – ему плохо. Бывает так: раз помог, его похвалили, сказали, какой он хороший, два помог, потом это становится обыденностью, его никто не хвалит, и у ребенка отпадает желание что-то делать. Надо, чтобы, когда он что-то сделает хорошо, обязательно заметить, показать, что его действительно ценят за то, что он помог. Надо хвалить обязательно, потому что без этого такому ребенку делать что-то сложно. Если бы ему был безразличен тот, кому он помогает, он бы не стал это делать. Он делает это из-за того, что он хорошо к человеку относится.

Ему рады, о нем заботятся, его ждут, людям нужна его помощь – вот оно счастье! Именно это поднимает самооценку такого человека.

Из рассказа одной интереснейшей женщины типа Дон Кихот. Она вспоминает, как в детстве помогала соседским бабушкам: «Вот сижу на уроке и представляю себе, что, когда урок закончится, я побегу в магазин за кефиром, хлебом и молоком. Все это понесу домой, своим соседкам – старушкам. Представляю, как они откроют мне дверь, и в их глазах будет благодарность за то, что я их не забыла, все им купила. Кто-нибудь из них даст мне конфетку, и от всего этого я буду самым счастливым человеком. Я о них позаботилась, и они мне рады. Рады и благодарны».

Очень важно ребенку услышать, что он нужен. «К тебе с таким удовольствием всегда приходишь! У тебя так хорошо!» Это подтверждение того, что он приносит радость окружающим. Для Дон Кихота очень важно быть нужным, осознавать то, что он хороший.

Прежде чем просить ребенка выполнить какую-то работу, необходимо доступно и просто объяснить ему, как это делается. Такому ребенку нужно все объяснять очень просто, можно на примерах. «Я хорошо воспринимаю объяснения, и я жду этих объяснений, чтобы мне показали. Пока мне не объяснят, как правильно делать, я не смогу этого просто сделать. Мне нужно показать и рассказать, и по ходу на мои вопросы ответить, потому что когда мне просто говорят: «Пойди и сделай», – у меня вообще ступор возникает: «Как? Покажи! Я буду делать так, как ты объяснил». Нельзя просто говорить: «Сделай!», надо показать примером: «Вот, смотри: чтобы забить гвоздь, берешь молоток, вбиваешь гвоздь, потом надо протереть тряпочкой, чтобы чисто было»».

У такого ребенка повышается самооценка, если на его вопрос или просьбу взрослые начинают с готовно­стью подробно объяснять. Обязательно нужно все показать. Если взрослые хотят попросить ребенка в чем-то помочь, то необходимо ему сказать, что какой он будет молодец, когда он это сделает. Если он говорит глупости, если он делает что-то не то – ему нужно говорить: «Не переживай!» Ему нужно подыгрывать: «Ты же это умеешь, сделай, пожалуйста». Ребенка нужно попросить, чтобы он что-то сделал. Подойти, погладить, сказать, что его любят: «Мне так нужна твоя помощь». Ему нужно, чтобы взрослые сказали: «Ты необыкновенный! Ты у нас самый умный! Только ты сможешь сделать это! Как же мы без тебя с этим справимся?!» И ребенок сделает. Даже если ему не хочется, и он не в настроении, грубит. Через несколько минут он подойдет и скажет: «Ну, что тебе нужно сделать?»

Очень сбивает ребенка, когда он начинает что-то делать, а взрослый приходит и говорит, что он делает не так. Если ребенок что-то не так делает, лучше потом переделать самим или показать ему, как правильно, но ни в коем случае нельзя говорить, что он плохо делает, тупица, бестолочь, неумеха и так далее. Нельзя так детям говорить ни в коем случае.

Если родители будут часто выговаривать ребенку, что он не помогает, не хочет ничего делать, делает все плохо, это может вылиться в полное безразличие со стороны ребенка. Ребенка нужно просить помогать не «вообще», а давать конкретные задания.

В любом деле ему надо ставить временные рамки: с такого по такой момент это нужно было бы сделать. Делай тогда, когда тебе удобно (например, до субботнего вечера вымыть полы). Этому ребенку надо напоминать: «Сказал сто раз и сто первый скажи». Он не то, что рассеянный, он уходит в свое воображение. У него есть ощущение внутренней свободы, он сам распоряжается своим временем.

Желание что-то сделать у него зависит от настроения, а оно неустойчивое. Если вдруг оно испортилось по каким-то причинам, то ему сразу ничего не нужно, пропадает желание идти гулять, хотя до этого он с радостью собирался. Разом все перекрывается, пропадают все желания, и работать без настроения он тоже не может. И наоборот, если настроение вдруг становится хорошим, то все хочется. Это родителям надо знать.

Если его заставлять делать что-то из-под палки, он будет плохо стараться, чтобы как можно хуже получилось, лишь бы от него отстали. Нельзя заставлять ребенка силой делать что-то, показывая властность. Он очень плохо воспринимает над собой давление. Ни в коем случае нельзя давить. Если человек хочет с ним общаться продуктивно, чтобы у них диалог какой-то любовь к домашним делам. К домашней работе такого ребеолностью уверен в том, что он всегда во всем прав.информация – он что-то увидел или услышал, или прочитал… и фантазия его тут же заработала.

Если с ним начинают грубо, жестко разговаривать, никаких цепочек в предте читать такому ребенку сказки, былвоображеОтличие в одежде от других очень важно. Чтобы ни у кого жизнь... Потому что существует вкусная еда и хорошая одежда. Потому что иногда не могу купить ни того, ни дрстья или от горя. Могу молчать и могу говорить, потому что я могу выбирать. Люблю жизнь... Потому что она, наверное, в самом начале, а это так ЗДОРОВО!»

Дон Кихот – интуит, логик, экстраверт, иррационал.

Интуит

«Живет в пространстве времени». В прошлом и будущем живет более реально, чем в настоящем. Находясь в какой-либо ситуации, он «записывает ее на свой внутренний видеомагнитофон», чтобы потом множество раз прокручивать перед глазами в своих воспоминаниях.

Часто живет в воображаемом мире. Порой уходит в мир своих богатых фантазий, в котором чувствует себя более уверенно, чем в реальном мире.

Всю жизнь пытается разобраться в себе. В любой ситуации он стремится осмыслить ее возможные последствия. В голове постоянно идет анализ своих действий, поступков. Ребенок думает, к чему может привести та или иная, сказанная им фраза, как отреагируют окружающие люди на это, какие события могут за этим последовать. Нужно настраивать ребенка, чтобы он меньше себя накручивал различными сомнениями, предположениями – это все дает неуверенность в действиях. Лучше подталкивать ребенка, вливая в него уверенность, что все будет хорошо, все у него получится.

Интуиту свойственно искаженное восприятие телесных ощущений: часто присутствие своего тела он может ощущать частями. Например: нет ощущения ног, внутренних органов, в ощущениях только голова и руки и т.д. Необходимо постоянно развивать тело, заниматься физической культурой, спортом и танцами.

Неадекватно воспринимает болевые симптомы. Слабую боль может долго не чувствовать, а сильной боли может испугаться. Нельзя ребенка пугать болезнями, нужно вселять в него уверенность, что все быстро пройдет.

Такого ребенка нужно приучать к здоровой пище, желательно, уменьшая сладкое и выпечки – тело интуита может стать крупным и рыхлым. Необходимо знать, что сладким (шоколад, конфеты, тортики) интуит меняет себе некомфортное настроение на более комфортное. Но сладкое надо ограничивать. Готовить для такого ребенка надо вкусно, так как его вкусовые рецепторы от природы ослабленные, неадекватно воспринимающие вкус. Порой пища на вкус кажется ему безвкусной, а «есть бумагу» он не может.

Нужно приучать ребенка ухаживать за своей одеждой, делать уборку в доме, готовить еду и т.д. Но жестких требований в этом к нему предъявлять нельзя. Ему нужна помощь.

Желательно с таким ребенком заниматься музыкой, посещать концерты, театральные студии.

Интуиту необходима «своя территория» – желательно, своя комната, где порядком он полностью будет заниматься сам – это будет развивать в ребенке чувство хозяина «своей территории», «своей жизни». Родители ни в коем случае не должны делать замечания по поводу его порядка. В дальнейшем такой ребенок будет более уверен в себе.

Логик

«Живет головой». Ум, хорошо развитый мыслительный анализ. На все имеет свое мнение, и упрямо отстаивает его. У него есть внутреннее ощущение, что он во всем прав. Такому ребенку нужно объяснять, что необходимо уважать чужое мнение, каждый человек имеет право на свое мнение.

Чтобы поменять мнение такого ребенка, необходимо дать ему факты, противоречащие его пониманию, и возможность обдумать эти факты. Процесс мышления займет некоторое время, поэтому нельзя требовать быстрой реакции. Ребенок умный, и во многом способен разобраться сам.

Логика волнуют вопросы: «Выгодно ли это?»; «Вписывается ли это в имеющуюся систему или выпадает из нее?»

Ему необходимо много интересной и разнообразной информации, которая будет включать его голову в процесс мышления, поэтому с самого раннего детства нужно приучать его к чтению книг.

Логика необходимо обучать нормам этикета и правилам поведения в обществе. Воспитывать такого ребенка нужно с позицией сочувствия, сопереживания и помощи людям. Никогда в присутствии ребенка не давать отрицательных характеристик взрослым.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Иррационал

Спонтанность: «Сначала делаю, потом думаю!» – действия без подготовки, подчиненные импульсу.

Нет четких планов в распределении времени – внимание переключается по обстановке. Импровизируют, действуют по вдохновению, творчески приспосабливаясь к ситуации.

В поведении присутствуют импульсивность и непоследовательность.

Легкость переключения с одного дела на другое, особенно, если эти дела увлекательные.

Любит быть свободным от обязательств. Его угнетает ежедневное и планомерное исполнение обязательных действий.

У него всегда много начатых дел, их решение он откладывает на последний момент и не всегда умеет их завершить.

Чтобы закончить работу вовремя, ему необходим неожиданный взрыв активности, который охватывает его в «последний момент» и ему, обычно, удается уложиться в срок, но окружающие могут придти в замешательство от того, как это ему удается.

Если вам необходимо, чтобы ребенок выполнил какую-то работу, нужно четко обозначить время, к которому должна быть выполнена эта работа. Заранее что-то делать ему очень сложно. Его психика включит его в работу, когда уже будет «некуда деваться». Возможно, это будет за 15-20 минут до поставленного срока.

У иррационала работоспособность по настроению, повышается и понижается без видимых причин.

Планирует он намного больше, чем может сделать или вообще ничего не планирует.

Вечером у такого ребенка энергетический подъем, поэтому необходимо в это время его физически нагружать, давая возможность израсходовать приток энергии.

Укладывать спать этого ребенка необходимо строго в одно и то же время, тогда он будет хорошо засыпать.

Иррационал трудно просыпается по утрам. Такому ребенку необходимо давать выспаться – это будет залогом хорошего настроения и желания работать.

Характерные понятия признака:

находчивость,

импульсивность,

внезапно,

авантюра,

воспламениться,

спонтанный,

случайный,

гибкий.

Дон Кихоты о детстве

Лена М.

Дон Кихот возбуждается, эмоционально заводится больше всего на ощущение того, что он неправильно что-то сделал и поэтому он плохой. Если тебя начинают за что-то ругать или кто-то сказал тебе грубое слово, то сразу начинается эмоциональный спад, понижение самооценки, и становится плохо. Ощущение внутри у ребенка: сам себя не люблю, хочется уйти из этой ситуации и делать что-то такое – весь мир перевернуть, чтобы к тебе опять стали относиться хорошо. Ели тебя поругали, значит тебя не любят. Я в детстве пыталась изменить себя, свое поведение. Мне всегда нужно было «искупить свою вину». Если меня ругали – это меня очень расстраивало, понижалось настроение, я уходила в себя и занималась «самоедством». Ощущение было, что я плохая, тяжесть на душе, пока со мной опять не начнут хорошо разговаривать.

Даже если не нравится поведение ребенка, родителям я советую говорить: «Я тебя люблю», – в первую очередь! Мягко объяснять, что ребенок делает не так или как нужно сделать правильно. «Я тебя люблю!», погладить, а потом объяснять, что вот это и это ты сделал неправильно, а нужно сделать вот так потому-то и потому-то. Все через объяснение.

Один раз в детском саду, во время тихого часа, дети шумели, не спали, а наказали почему-то меня. Ощущения, что я в чем-либо виновата, не было. Меня поставили стоять в туалете. Я помню, насколько незаслуженно меня обидели. У меня потом отношение к этой воспитательнице изменилось.

Интонацию в разговоре, взгляд чувствуешь на расстоянии. Если не тем тоном сказали – сразу думаешь: «Что-то случилось, что-то не так, ты в чем-то провинилась». Если мама меня ругала, то она называла меня Еленой. Только она говорила: «Елена!», у меня все внутри сжималось: сейчас за что-то будут ругать. Вот это вот осталось на всю жизнь. Сколько я ни пыталась это изменить, но, тем не менее, когда даже просто обращаются ко мне официально – уже внутреннее напряжение. Я жду мягкого тона, теплой интонации. По взгляду я должна чувствовать, что человек ко мне хорошо относится. Взгляд должен быть улыбающийся, располагающий.

Я не была шумной и громкой, привлекающей внимание окружающих. В детстве мне самой с собой было интересно. Сколько себя помню – все время одна и что-то изучаю, наблюдаю. Помню, мне конструктор купили, была инструкция к нему, так я часами сидела и разбиралась, как и что собирать. Что не получалось, то не получалось, приставала к кому-то с вопросами только в последнюю очередь, когда совсем уже не получается. Можно пожаловаться иногда, а так – сама. Мне мама рассказывала, что говорить я научилась очень рано, так же, как и ходить. И одним из первых слов было «я сама». И ходить сама, и одеваться сама, и все – сама.

Ребенка надо подталкивать заботиться о ком-то, помогать кому-то. Я собирала всех больных птичек, кисок…помогала, лечила. В детстве мечтала стать ветеринаром. Если меня просили помочь в чем-то, то с удовольствием помогала, особенно, если тебя потом похвалят: «Какая ты молодец!»

Если взрослые хотят попросить ребенка в чем-то помочь, то обязательно необходимо ему сказать, что какой он будет молодец, когда он это сделает. Подойти, погладить, сказать, что его любят, и попросить: «Мне так нужна твоя помощь». И ребенок сделает. Даже если ему не хочется, он не в настроении, грубит, все равно ему нужно говорить, что его любят. Через несколько минут он подойдет и скажет: «Ну что тебе нужно сделать?»

Упрямство там зашкаливает просто. Если пытаться напереть силой, идет очень сильное противоборство. Оно настолько сильное, что его не преодолеешь никак. Там просто взрыв внутри идет. Заставлять нельзя, и жестко с ним обращаться нельзя. Любое волевое воздействие вызывает внутреннюю агрессию, желание сопротивляться этому воздействию. Когда ты собирался что-то делать и к тебе подошли: «Ну, делай давай уже это!». Все, сразу наотрез: «Не буду я этого делать!». Справиться с собой ребенок не может, ему сложно себя переломить.

Если нужно, чтобы ребенок что-то сделал для самого себя, ему следует объяснить, для чего это ему потребуется в будущем (завтра). Разговаривать спокойно, доброжелательно и с любовью. «Это нужно для тебя». Получается разговор в форме уговора. Дон Кихота запросто можно уговорить.

У Дон Кихота внутри: если ты чего-то добьешься, то будешь хороший, тебя будут любить. Ему очень нужно, чтобы его любили. Он сам чувствует, когда его любят, но хочет слышать это постоянно. Он чувствует отношение к себе даже по мимолетному взгляду. Человек прошел рядом, и  если у него внутри обида какая-то или настроение плохое, у Дон Кихота сразу напряжение внутри появляется: что-то не так, ко мне как-то не так относятся. Сразу появляется болезненная реакция, портится настроение, идет энергетический спад. И хочется или поменять эту ситуацию, или уйти от нее подальше.

Очень важно ребенку услышать, что он нужен. «К тебе с таким удовольствием всегда приходишь! У тебя так хорошо!» Это подтверждение того, что ты приносишь им радость. Для Дон Кихота это очень важно, что ты для них хороший.

Друзей и подруг много не нужно, но важно, чтобы все относились хорошо, чтобы врагов не было. В юности хотелось близких отношений, чтобы обсудить что-то, чтобы можно было быть с кем-то откровенной. Были подружки, с которыми обсуждали личные дела, мальчиков. Очень хотелось поговорить об отношениях. Всегда ощущалось: «Если тебя любят другие, то ты хорошая…». Мне хотелось внимания, доброжелательных улыбок, искренности. Если соседка прошла и не поздоровалась – тебя тут же это задевает. Она, может, просто тебя не увидела или настроение у нее плохое, а ты принимаешь это на свой счет, будто что-то сделала плохое, и поэтому к тебе стали плохо относиться. Начинаешь в себе копаться, искать причину, это достаточно длительный процесс.

В юности была ситуация между мной и двумя моими подружками. Одна из подружек на меня обиделась из-за какого-то разговора, и обе они между собой это обсудили. Потом вторая подружка мне об этом рассказала. Этого было достаточно для того, чтобы у меня на несколько недель случилась депрессия. И я долго переживала, чем же я могла эту обиду вызвать и что же мне сделать, чтобы эту ситуацию изменить. Долгое, мучительное переживание ситуации, хотя все это и выеденного яйца не стоило. Психика Дон Кихота очень тонко воспринимает отношения, и достаточно грубого слова или несправедливого действия, чтобы это запомнилось на всю жизнь.

Однажды в детстве – мне было лет шесть – мы с друзьями ушли на ручеек купаться. Никто и не помнил, кто был инициатором этого похода. Но папа одного из мальчишек решил, что заводилой являюсь именно я, нарвал крапивы, нашлепал ею меня и в трусы мне ее же и засунул. Обида была настолько сильна, особенно на несправедливость этого действия, что до взрослого возраста я все продолжала ненавидеть его. И даже не могла спокойно проходить мимо этого человека и его дома.

Если в отношениях что-то не нравилось, появлялась необходимость прекратить общение.

Если мама пыталась что-то запретить, я ложилась и ни на что не реагировала до тех пор, пока она не соглашалась делать то, что мне нужно. Жесткое давление с моральной стороны – реакция: «Не буду ничего делать, не буду ни с кем общаться и ничего больше не хочу, если мне не дадут (или не разрешат сделать) то, что мне нужно». Обязательно нужно очень тонко прислушиваться к ребенку, что он хочет, и уговаривать.

Был случай, когда мама попыталась меня наказать и «всыпать» мне ремня. Это было один единственный раз, после чего она пожалела, что так сделала, потому что я три или четыре часа сидела и выла, демонстрируя свое несогласие с этой ситуацией, выла просто от злости. Больше в жизни мама меня даже пальцем не тронула.

Этому ребенку интересно все. У меня постоянно менялись интересы. То шила какие-то игрушки, то цветочки выращивала, то марки коллекционировала, то в хоре пела, то вязала, то танцевала, то на пианино училась играть и на гитаре. Кроме этого занималась спортом – гимнастикой, стрельбой из ружья и пистолета. Лишь бы было действительно интересное занятие, которым увлечешься, и увлечена была долго, пока не пропадал интерес, пока не вырастала из этого, наверное.

Если взрослый к тебе относится с интересом, то ты его начинаешь любить и интересоваться всем, что он дает тебе.

Маленький Дон Кихот – почемучка, он задает взрослым много вопросов и ждет ответа. Но вопросы его бывают очень нестандартные: «А почему облака по небу плывут? А почему небо синее?» Нужно постоянно разговаривать с ребенком, спрашивать: «А как ты сам думаешь, почему?» Он тут же выдаст свой вариант ответа. Ребенок задает тему, эту тему стоит пообсуждать, дополнительную информацию сюда подтянуть. Такому ребенку все время нужно давать пищу для ума, время и условия, чтобы была у него возможность сесть и позаниматься, ему нужно свое место. Чтобы у него там были интересные вещи. И он будет длительное время заниматься чем-то для него интересным.

Такого ребенка важно приучить читать книги. Если ребенку начинают читать с самого детства, книжка для него будет огромным источником информации.

Мне очень много читали книг. Очень любила я сказки, особенно такие, где мир фантазий был достаточно богатым. Сама я научилась читать с шести лет. И как только научилась, сразу записалась в две библиотеки – в школьную и районную, и брала там книги целыми стопками. Ходить в библиотеку было одним из любимых занятий. Когда я читала, то погружалась в мир книги, было ощущение, что ты эту жизнь проживаешь. Книга затягивает настолько, что если нет своей, достаточно активной жизни, то ты можешь в мир книги вообще уйти. Больше всего были интересны приключенческие книги, чтобы был герой – сильный, смелый, яркий. Чтобы за него было какое-то переживание, обязательно были отношения интересные. В детстве очень любила читать про полеты в космос, «Незнайка на луне» – это был шедевр. Его приключения, как он полетел непонятно куда, к звездам, невесомость, что-то такое мистическое. Все «волшебные» книжки про старика Хоттабыча, полет на ковре-самолете, волшебные палочки – очень интересно было, с удовольствием читала.

Лет с двенадцати возник интерес к отношениям со сверстниками. Если ехать куда-нибудь на экскурсию, то с друзьями. Этому ребенку важно расти в компании сверстников, чтобы он учился общаться. В компании он может проявить свои незаурядные качества. Ему нужно, чтобы все смотрели на него и говорили: «Ты необыкновенный! Ты у нас самый умный! Только ты можешь сделать это!». У Дон Кихота есть внутреннее стремление набрать знания и показать их, выделиться этим среди других. Если никто не может решить задачу, а ты можешь – вот оно, повышение самооценки! Ты выделился среди других, распирает от гордости и радости от того, что ты такой необыкновенный. Самооценка сразу высокая становится, у тебя много энергии. Ощущение, что жизнь прекрасна!

Если ты не подготовился к уроку и тебя подняли отвечать, а ты в этой ситуации показываешь себя совершенно некомпетентным и не знающим, то идет очень болезненная реакция. Лучше бы тебе провалиться сквозь землю или не прийти в школу на урок, чем выглядеть вот таким дураком. Очень сильный удар по самолюбию. Надо быть необыкновенным. Я чувствую при этом свое превосходство над остальными. Ты лучше остальных и тебе нужно в этом признание. Признания в том, что я необыкновенный, достаточно для того, чтобы любить людей такими, какие они есть. Пусть человек не умеет чего-то, не знает о чем-то, но он признает мою уникальность, значит я его люблю.

Очень тяжело и болезненно сказывается любое недоверие, если считают, что ты врешь. В школе у меня был конфликт с учителем по географии, когда она не поверила, что я выполнила домашнее задание. Нужно было нарисовать Розу ветров, и я ее действительно делала, пусть плохо, но делала. В классе всем подряд ставили двойки за невыполненное домашнее задание, а я сходила домой и принесла этот листочек с работой. Он был мятый, я его откуда-то из макулатуры достала: «Вот мое домашнее задание». Но мне все равно поставили двойку и сказали: «Это вообще не понятно что». Для меня это был конец света, вплоть до того, что меня ничего не радовало в жизни. Мне было лет десять-одиннадцать тогда. Одна неприятность в отношениях, и все вокруг становится плохо. Хорошо, что нашлась другая учительница, которая меня любила, она поддержала меня и заступилась за меня перед географичкой. Этого было достаточно, чтобы подтвердили, что меня любят. Не хочется верить, что люди тебя не любят.

Ребенка Дон Кихота нужно обязательно погладить, ласково назвать, похвалить. Это очень нужно и важно. Он ждет этого. К этому маленького нужно приучить, и он, уже взрослый, будет подходить и голову подставлять, чтобы его погладили. Это ему очень нужно. Когда у ребенка конфликтная ситуация, то, по его внутреннему ощущению, он конфликтует со всем миром. В такие периоды очень важна поддержка взрослых. Надо сказать ребенку, что какие бы неприятности у него не случились, каким бы его где-то ни считали плохим, вы все равно его любите. Это дает очень большую поддержку.

Дон Кихот не жестокий. Он добрый, ласковый, борец за справедливость. Никакого волевого нажима оказывать на Дон Кихота нельзя. Нельзя настаивать и вступать в противоборство, сила на силу. Потому что как только присутствует волевое сильное давление – тут же возникает еще большее ответное сопротивление. При этом внутреннее ощущение ребенка: «Они меня ненавидят». Единственный путь – погладить, сказать, что любишь, и отойти. Не трогать, пока не подойдет сам. Самое главное продемонстрировать свое хорошее отношение.

Еще ребенка Дон Кихота можно чем-то заинтересовать. Если он капризный, раздраженный, можно его оставить на некоторое время одного, не настаивая ни на чем. Но вскользь предложить что-нибудь интересное: «А не хочешь ли ты пойти вот туда-то?». Нужно поискать, чем его отвлечь. И когда внутри у него вспыхивает интерес, ему становится намного легче. Он забывает о некомфортной психологической ситуации. Новый интерес становится привлекательней, чем продолжение упрямого сопротивления.

Ребенку необходимо чувствовать себя сильным. В детстве я занималась спортивной гимнастикой, почти пять лет. Занималась упорно, и ощущение того, что ты сильная, что у тебя сильное и послушное тело, преодоление себя – все это давало энергию. На улице – очень любила подвижные игры, такие, где можно было продемонстрировать свою уникальность, свои способности. Например, залезть на дерево. Никто из девочек не может, а я – пожалуйста. Мальчикам в классе учительница физкультуры показывала на мне, как нужно правильно отжиматься или как стойку на руках делать. А я гордилась своим умением и своей силой. Вот то, что пошла и продемонстрировала – прибавка очень большая.

Очень важна демонстрация силы: «Я – сильная!» Причем не только физической силы, но и выносливости, и силы воли. Это в любом возрасте.

Лет в двенадцать было важно руку кому-нибудь пожать с силой. Тобой восхищаются, какая ты сильная, и это дает ощущение своей необыкновенности. Мне необходимо было восхищение своей силой и умом.

В детстве мне почти вся еда казалась вкусной. В первом классе бегала в столовую, чтобы поесть свою любимую пшенную кашу. Праздники любила именно потому, что можно было вкусно поесть. Ребенка нужно разнообразно и вкусно кормить и для него готовить, если он хочет чего-то. Если ребенок не любит какую-то пищу, он не будет есть ее вообще, а если очень любит, то будет есть вплоть до обжорства. От еды он получает очень много удовольствия.

Нужна комфортная одежда, удобная, чтобы в ней были приятные ощущения: мягонькая, тепленькая. Вещами меня никогда не баловали, и это создавало определенный комплекс. В одежде нужно разнообразие. Любое однообразие убивало напрочь все. Если я три-четыре раза сходила в одном и том же платье куда-нибудь на выход, то я его уже видеть не могла. Платье, в котором меня водили в театр, до сих пор у меня перед глазами стоит. Оно, на мой взгляд, было бесформенным и делало меня уродкой, и я его ненавидела. Я понимала, что у мамы нет денег. Она уговаривала меня каждый раз, как хорошо я в нем выгляжу, это было не трудно сделать. Но я все равно его ненавидела, это платье. Мне нужно было одежду, которая бы мне нравилась и была какой-нибудь необычной. Может быть, какой-то цвет был бы необыкновенный, может быть, фасон, в котором я была бы красивая. Смотрела бы на себя в зеркало и сама себе нравилась. А мама выбирала мне одежду на свой вкус, причем очень быстро уговаривала меня, что эти вещи мне очень идут, и я в них замечательно выгляжу. Мама говорила мне, что у меня толстая талия и мне нельзя носить приталенные вещи. А мне так хотелось юбочку в складочку и кофточку на пуговках, как у других девочек. Я до сих пор не люблю прямые вещи, которые не облегают фигуру. Я этих прямых платьев в детстве наносилась. Я вообще в подростковом возрасте считала себя страшненькой. Мама редко хвалила мою внешность. И свое мнение по поводу внешности я стала менять только тогда, когда мальчики стали проявлять ко мне внимание и говорить мне, что я красивая.

Вещь для меня должна быть необыкновенной и сексуальной. Интригующее что-нибудь: вырез, разрез, плечо голое или ткань просвечивающая. Мне нужно, чтобы меня замечали, на меня обращали внимание. Я нравлюсь – я хорошая! В старших классах мы все такие короткие юбочки носили, что едва попу прикрывали.

Если есть дорогая вещь-это приятно. Я знаю, что она дорогая, качественная. Особенно нравятся авторские работы, уникальные, а если видишь подобную вещь у кого-то еще – это не радует.

В шестнадцать лет мне пальто купили, за сорок шесть рублей, из дешевенького драпа, с искусственным воротником. Когда выбирали в магазине, там было еще одно пальто, с норковым воротником, которое стоило сто шесть рублей, но мне было жалко мамин кошелек. Ну, думаю и это вроде ничего, прохожу и в этом. Пальто мне нравилось по фасону и цвету, пока я не осознала, что оно дешевое и быстро меняет вид. В этом пальто я проходила весь первый курс института, познакомилась со своим будущим мужем. Оно сидело на мне хорошо, и я выглядела в нем стройной. Была определенная индивидуальность – такого пальто больше ни у кого не было. У меня и шапка к нему была подходящая – такая же, «искусственная чебурашка». Потом я еще купила меховой воротник и сама к нему пришила. Отличие в одежде от других очень важно. Чтобы ни у кого этого не было.

А когда вещь надоедает, то все, носить ее больше не можешь, больше ты себе в этой одежде не нравишься. Гардероб должен быть разнообразный. Вещи должны быть согласованы с ребенком: нравится – не нравится. Если вещь не нравится – не надо его уговаривать и настаивать, разве что немножко. Иногда ребенок вообще не обращает внимание на вещи, ему купили и он носит. С какого-то момента он начинает понимать, что есть вещи дорогие, и он хочет дорогую, качественную, изысканную вещь. Он всегда предпочтет более дорогое дешевому.

Еще проблема у меня в детстве была: мы жили довольно тесно, у нас с братом не было своих кроватей, нас укладывали спать на раскладушках. Родители в этой же комнате смотрели телевизор, а тебя положили на раскладушку – спи. Несправедливость: я и телевизор посмотреть не могу, и мне все мешают спать. Своего угла у меня нет. Обязательно нужен свой угол.

Когда я была еще совсем маленькой и не ходила в школу, однажды я очень обиделась на своего отца. Это очень ярко отпечаталось в моей памяти. Родители завели разговор о водных лыжах, и тут я выдала фразу: «Как я люблю кататься на водных лыжах!» Конечно, я имела в виду, что мне очень нравится этот процесс и хотелось бы это сделать. Я помню, как отец рассмеялся надо мной, а за ним и все остальные. Это было очень обидно! Меня высмеяли, мою неправильность – я неправильно оформила свою мысль. Как я могла любить кататься на водных лыжах, если я и не пробовала этого никогда? Именно этот смех над какой-то глупостью (я неправильно выразилась) так же, как и другие подобные ошибки, помню по пунктам по всей моей жизни – где, кто и когда мне что-то сказал.

Еще один случай, сейчас смешно даже самой…Родители смеялись над моим старшим братом, который написал в сочинении фамилию композитора с ошибкой. Вместо Шуберта он написал «Шульберт». Я веселилась вместе со всеми, и, решив проявить свою эрудицию, с ехидцей спросила: «Может, ты еще и «Шоперна» не знаешь?» Вот тут уже все стали смеяться надо мной. Любая глупость, проявленная при всех, она запоминается на всю жизнь, вызывая сильное самоедство.

Я никогда не думала, что спорю, просто не замечала этого, пока мне моя одноклассница в сердцах не сказала: «С тобой невозможно разговаривать – ты на все имеешь свое мнение и споришь по любому поводу!» Это было в последнем классе школы. С тех пор я стала слышать, когда я спорю. Оказалось, что я делаю это довольно часто. В споре я доказываю свою правоту. Я всегда уверена в правильности своих знаний. И если кто-то говорит глупость, то мне обязательно нужно свое правильное мнение доказать. Я буду доказывать сколько угодно, пока со мной не согласятся. Мне нужно в споре восстановить справедливость. И если при этом тебе еще и скажут: «Какая ты умная!» – это будет еще приятнее!

Объяснять кому-то что-то можно сколько угодно, причем с удовольствием и долго. При этом я ощущаю радость, что кому-то помогла. Если не понял человек, то объясню другим способом. Времени и сил на это не жалко. Сразу возникает интерес, как сказать это еще проще, мысли начинают работать, как объяснить: разложить на пальцах, нарисовать картинку, образ какой-либо придумать, из кубиков сложить. Если требуется остановить мое объяснение, нужно, демонстрируя хорошее ко мне отношение, переключить мое внимание: «Давайте займемся этим потом». Делать это нужно мягко. Это же чувствуется, когда кому-то неинтересно то, что я объясняю. Если собеседник заинтересован, то я буду говорить долго и азартно, а если нет – равнодушие чувствуется мгновенно, оно очень сильно убивает. Будет лучше, если окружающие не покажут своего равнодушия, а сыграют вовлеченность и плавно переведут разговор в другое русло. Можно остаться при своем мнении, не уступать Дон Киоту, и сказать: «Давай не будем спорить, я уважаю твое мнение». Главное здесь доброжелательное отношение.

Безразличие для меня страшнее, чем ненависть. Если я неинтересна и не нужна, мне становится одиноко. Бывает страх одиночества, страх быть никому не нужной. Возникает состояние депрессии, и я ощущаю себя никому не нужной и одинокой, несмотря на целую кучу народа вокруг. Это бывает, когда тебе что-то выскажут в грубой форме, продемонстрируют свою негативную эмоцию, и кажется, что это навсегда, что так оно и есть. Тебя – не любят. Обычно как происходит: один что-то высказал, другой не захотел общаться, третий – посмотрел как-то не так, неприветливо. И сразу идет сворачивание, хочется спрятаться, замкнуться от мира. Это состояние длится довольно долго и уходит, когда к тебе начинают проявлять внимание и свое хорошее отношение.

К домашней работе такого ребенка нужно приучать похвалой и ответственностью. У меня в детстве были домашние обязанности, и я очень ответственно к ним подходила. По субботам мне нужно было вымыть полы, и я знала, что если не сделаю этого, то меня поругают или, по крайней мере, осудят – это было очень страшно. Осуждение родителей в том, что я что-то не сделала, было очень неприятным. Но учтите, если осуждать часто, то будет к этому полное безразличие.

Надо ставить ребенку временные рамки: с такого по такой момент ты должен это сделать. Делай тогда, когда тебе удобно (например, до субботнего вечера вымыть полы). Внутри есть задача: «Ты должен». Ты ждешь настроения, такой момент наступает и тебе легко это сделать. У такого ребенка есть ощущение внутренней свободы, ты сам распоряжаешься своим временем. Настроение – вообще штука неустойчивая. Если вдруг оно испортилось по каким-то причинам, то сразу ничего не нужно, пропадает желание идти гулять, хотя до этого ты с радостью туда собирался. Разом все перекрывается, пропадают все желания, и работать без настроения ты тоже не можешь. И наоборот, если настроение вдруг становится хорошим, то все хочется. А хорошее настроение может возникнуть от чего угодно: прекрасная погода, солнышко, хорошее самочувствие, вкусненько поел, понравился себе в зеркале, кто-то улыбнулся тебе на улице. А еще создает настроение интересная цель, например, поход на природу с интересными людьми. Меня всегда привлекал туризм – сплав на байдарках, горные восхождения. Ради этого я могла много чего сделать. В походе привлекала возможность выделиться силой, тем, что я все умею, все могу. Трудности давали прилив сил. В походе можно показать свою необыкновенность. Природа меня тоже всегда привлекала. Но самое главное в походе то, что я — часть коллектива, в котором все друг у друга на виду. В этом коллективе можно показать свою индивидуальность.

Любой раздраженный тон и любая дисгармония в отношениях вызывает внутренний напряг. Любая истерика, эмоциональные всплески вызывают внутри сильную волну, которую сложно погасить. Такого ребенка можно завести эмоциями, особенно когда начинают эмоционально давить. Возникает внутреннее раздражение и желание конфликт нейтрализовать. Я всю жизнь была нейтрализатором. Мне дискомфортно, когда люди рядом ругаются, ссорятся. Хочется уютной, спокойной обстановки, гармонии. Если не получается это нейтрализовать и обстановка вокруг остается напряженной, то через какое-то время у меня происходит эмоциональный взрыв. Хлопнуть дверью, чем-то грохнуть, закричать. Это крайности. Внутренний же настрой – терпеть и пытаться сгладить.

Мне всегда интересно найти подход к людям. Я внимательно слушаю людей. Хочется быть для них хорошей, чтобы рядом с ними и себя чувствовать комфортно.

Когда я получаю информацию извне, я тут же вижу в картинках, как происходит развитие событий. Информация может быть любой – я что-то увидела или услышала, или прочитала… и фантазия моя тут же заработала. Подружка мне звонит, например, и говорит, что она ходила в кино. И я тут же вижу ее в красках, представляю себе, как она идет, что видит, что делает. Она мне говорит: «А теперь я посуду мою». И я вижу, как она стоит на кухне перед раковиной, слышу звуки, даже запахи ощущаю.

Кто-то мне рассказывает, что собирается приготовить пирог, смешать муку с маслом, творогом, яйцом… А я сразу чувствую даже вкус этого пирога… и вижу тесто, которое должно получиться. У меня на внутреннем экране всегда идет кино – мое представление. Если я закрою глаза и дам толчок своей фантазии (например, определю место и человека, с которым я хочу встретиться, пусть это будет берег океана), то события сразу начинают развиваться. Я сразу вижу желтый песок, волны, которые накатывают на берег, светит солнышко, в небе летают чайки, вижу человека, который идет мне навстречу. Если это действие не остановить, например, какой-то другой информацией, то начнется следующая цепочка развития событий. Все события в цепочках.

Я всегда в воображаемом. Если я себя не буду специально возвращать в реальность, то могу глубоко уйти в воображаемые события. Например, я еду за рулем автомобиля, а у меня недавно произошло событие, и я улетела в это событие, оно пошло развиваться, я даже могу слышать разговор, общаться с человеком, а все остальное – на автомате. Я иду по парку, увидела парочку, и пошла развиваться ситуация моей фантазии, вероятностные развития событий.

Если мне сказали что-то обидное, возникают разные варианты – что я могу сделать и что из этого получится. Например, я представила себе, что я ворчливо стукнула человека и тут же увидела внутреннюю агрессию, которая вспыхнула и вызвала состояние столкновения, драки.

Если, например, собака начинает дорогу перебегать, я сразу представляю, как ее сбивает машина, и вижу эти события в красках. Как правило, я вижу плохой вариант, который меня зацепляет, мне страшно, что так может произойти.

У меня с детьми страхов очень много было. Ребенок бежит маленький вверх по лестнице, а у меня уже цепочка выстраивается: вот добежал до верха, вот перегнулся через перила, падает. В детстве боялась темноты, могла нафантазировать духов, чего-то неизведанного и таинственного. И через свой страх все равно могла пойти ночью в полной темноте одна по деревне, возвращаясь домой. Вообще я мало чего боялась.

А вот когда в школе на уроке учитель начинал смотреть по журналу, кого бы вызвать к доске, я представляла, что спросят меня, я даже интонацию слышала: «А сейчас пойдет к доске…», затем я представляла, как пойду к доске, как мне будет плохо, что я не ответила. И все это за доли секунды промелькнуло в моем сознании.

Если со мной начинали грубо, жестко разговаривать, никаких цепочек в представлении не возникало. Сразу все съеживалось и блокировалось. Рушилось состояние – настроение, и все концентрировалось на этом событии. Почему мне так сказали? Чем я это заслужила? Что я не так сделала? Почему человек именно мне это сказал? Начиналось самоедство.

По улице я могу идти, и быть вся в себе, в зависимости от переживаний и мыслей. Если я себя плохо чувствую, дискомфорт какой-то, я могу быть у себя внутри. А, если мне комфортно и хорошо: природа и погода – прекрасные, то я нахожусь вся во вне, ощущаю солнышко, ветер, запахи, вижу людей вокруг и все остальное. И это бывает намного чаще.

Я могу видеть цепочки отношений: вижу, например, мужчина идет, и я выстраиваю цепочку – свое отношение к нему. Нравится он мне или не нравится, и такое ощущение, что волна идет к нему, а потом от него. Я тут же получаю отклик: или взгляд, или попытку познакомиться, заговорить или отсутствие интереса. Это все происходит, когда мое внимание находится снаружи. А цепочки предположений возникают, когда я вся внутри своих мыслей. Это точно так же, как в шашки играть: есть твои шашки и шашки противника. Ты думаешь: «Я сделаю этот ход, он сделает ответный, потом я сделаю еще так, так, и так… А если противник сделает другой ход, то тогда я пойду в эту сторону. Вот я могу его обмануть, сделать вид, что я хочу пойти сюда, а потом сходить по-другому».

Вот такие логические цепочки. Здесь и логика, и интуиция работают.

Андрей Д.

Я сейчас уже понимаю, что моему отцу постоянно нужно было чувствовать себя главным, хотя бы над кем-то, то есть надо мной. Он постоянно мною командовал. Он меня не бил, но при этом он постоянно на меня кричал. Первое мое воспоминание такого рода – мне было лет пять, я где-то забыл носовой платок, и он на меня орал, что мне этот платок нужно привязать на шею, как верблюду. Это была его обычная практика, если я что-то сделал не так – он на меня наорет, и некоторое время со мной потом может не разговаривать. А я был ребенком очень нервным, он на меня орал, и я долго плакал из-за этого. Представляете, маленький ребенок, а над ним возвышается такая громадина и еще орет. Он меня не бил, но мог взять, отнести в комнату: «Прочь с глаз моих!», и я чувствовал, какой он огромный, сильный человек, и какой я по сравнению с ним маленький. Условно говоря, он постоянно говорил мне, какое я «дерьмо», конечно, это слово он не использовал, но постоянно звучало: «Ты это делаешь не так». У него была любимая присказка: «Ты плюешь на мои слова». Допустим, я забыл убрать что-то: «Ты плюешь на мои слова!» Я действительно не очень любил убираться в своей комнате, но у меня голова была занята не этим. Или, например, вот моя кепка лежит на полу, он орет: «Опять валяется, опять валяется», хватает ее и выбрасывает в мусорное ведро.

Параллельно, от матери, шла совершенно другая волна. Она мне буквально с детства, конечно, не открытым текстом, потому что я еще ребенок, мне такие вещи говорить нельзя, но она мне внушала такую мысль, что творческий человек должен делать только то, что он хочет. Поскольку она чувствовала во мне продолжение себя, она мне всегда все разрешала.

Вот такой случай могу вспомнить. Мне в первом классе купили книжку, что-то типа занимательной географии. Там вообще красивые рисунки разных глобусов, где какие животные обитают. А я очень любил из книжек вырезать картинки, какая-то была непонятная мания. Мне этого очень хотелось. Папаша, конечно, мне сразу же сказал, что если я что-то сделаю – то все, другую я тебе уже не куплю. А мама мне все-таки разрешила это сделать. Будучи на месте моего отца, я бы купил две таких и сказал: «По одной учись, а вторую – пожалуйста, поиграй с ней, повырезай, если хочешь». Мой отец считал, что дисциплина важнее, чем вот такое попустительство.

У отца на все был один ответ: «Я твой отец, ты должен мне подчиняться». Если он меня просил, а я забыл это сделать – я много что забывал сделать – он начинал на меня кричать, доводил меня просто до слез. В такой ситуации я постоянно чувствовал себя каким-то абсолютно никчемным человеком.

Иногда у него что-то такое щелкало в голове, он мог сделать такие вещи – подвох, которого я от него не ожидал. Например, на столе винегрет стоит, тарелка, я его съел на обед. Он мне говорит: «А почему ты мне не оставил?». Откуда я мог знать, что ему тоже хочется винегрет, сказал бы: «Оставь, пожалуйста, винегрет», я бы ему оставил винегрет. А он говорит: «Вот ты, ты вот обо мне не подумал, ты думаешь только о себе, ты на меня наплевал». Вопрос опять же, откуда я мог это знать?

В моем воспитании было столкновение двух стихий. Мама мне все разрешала, а отец мне буквально все запрещал, вплоть до восемнадцати лет. В итоге я на него затаил чудовищную злобу. Я действительно был искренне уверен, что, когда я вырасту, я не знаю, что я с ним сделаю, может быть, даже что-нибудь нехорошее.

Я был очень хилым мальчиком. Вот бежим на физкультуре круг, я сначала стою вначале, потому что я один из самых высоких был, но когда пробежали круг, я бегу уже в самом конце, я не могу, я задыхаюсь. Отец меня постоянно высмеивал, что, мол, ты там не можешь подтянуться, ты девчонка.

У меня на него была не обида, была злоба. Я удивляюсь, как я не вырос маньяком, убийцей или каким-то другим нехорошим человеком. Я всего боялся, потому что отец меня постоянно подавлял и орал. Вплоть до того, что до первого курса университета я стеснялся спросить, где туалет. Я еду домой в маршрутке, проезжаю свою остановку из-за того, что не могу попросить водителя остановиться. Мне кажется, что если я сейчас открою рот, то будет жалкий такой голосок, все будут надо мной смеяться. Я был очень жалким ребенком. В школе я всего боялся, никогда ни с кем не дрался. Меня буквально все обижали, причем не били – меня никогда никто не бил на самом-то деле. Ко мне относились, как к человеку второго сорта. У меня были обидные прозвища. Со мной никто не хотел сидеть за одной партой. Я уверен, что все это было из-за того, что отец на меня постоянно кричал. Я все время боялся, что на меня будут кричать.

Когда я пошел в школу, мне никто не объяснил, что такое школа. Я был домашним ребенком, даже в детский сад, по-моему, я ходил, потом перестал. Я был совершенно не адаптирован, редко ходил гулять на улицу. Мне никто не объяснял, что в школе будет много человек. Не все будут хорошие. Кое-кто попытается тебя унизить, ударить или обмануть, подавить личность. Никто никогда мне не говорил: «Ты пойдешь в школу, там будет все интересно, ты будешь изучать новые науки». Никогда меня никто не готовил к этой жизни. Когда мне было тринадцать лет, об меня сигареты тушили, на меня плевали…

У меня есть жалость к людям. Во втором классе я кинул в мальчика палкой, попал ему в лицо и буквально ему разодрал лицо. Я потом весь день ревел. Я не знаю почему, но ревел действительно. Для меня это бы конец света. Я поранил человеку лицо, у него была кровь. Я иногда желаю человеку зла, когда его не вижу. А потом, когда я его вижу и чувствую, то все готов ему простить. Такого обычно не бывает, что я на кого-то затаил злобу и храню ее. Ну, пару исключений было.

Когда меня обижали, почему-то я чувствовал скованность по рукам и ногам. Вот я один раз только дрался, в школе в пятом классе, причем мальчик, с которым я дрался, на меня за что-то затаил злобу, я даже уже не помню за что. Там было все как положено: после уроков, в школьном дворе, при большом количестве зрителей. Он-то действительно хотел меня побить, а я… Во-первых, я к нему никакой злобы не чувствовал, а просто хотел, чтобы все поскорее кончилось. Я что-то махал руками, даже не старался по нему попасть, в итоге он поставил мне синяк, для меня это была чудовищная катастрофа. Отец мой опять меня высмеял за это. Он меня не пожалел, ничего… «Ты что, девчонка, не можешь дать сдачи?» Это для меня было чудовищное унижение. Я считаю, что во всем виноват именно мой отец, потому что он на меня кричал. Он меня никогда не хотел понять, не хотел сделать так, чтобы я был заинтересован в том, что он мне пытался навязать. Я считаю, что ребенка надо заинтересовывать, а он просто давил, а в такой позиции у меня пропадают все интересы.

Он хотел приучить меня к дисциплине. Я должен признать, что он все-таки меня к чему-то приучил, а именно заниматься спортом. Он требовал, чтобы я каждое утро делал зарядку и четыре раза в неделю занимался с гантелями. Что характерно, я это делал и в результате, вот сейчас уже, я в отличной физической форме. Вот за это я ему могу сказать спасибо.

У нас дома большой книжный шкаф с классикой, и он заставлял меня читать классику, в буквальном смысле заставлял. Если я какое-то стихотворение не выучил, он мне запрещал смотреть телевизор. А поскольку я был очень нелюдим, не ходил гулять, для меня телевизор был практически единственной отдушиной, это для меня было очень серьезное наказание. Вот под этим давлением я все это делал, но в итоге получил отвращение к классической литературе.

В детстве я мог часами играть, у меня были преимущественно солдатики. Я разыгрывал разные сражения, опять же сочинял истории с продолжениями, рассказывал их маме, потому что папа не мог долго это слушать, опять же он надо мной смеялся. Я воображал огромные фантастические истории с продолжением, причем очень много из того, что придумал тогда, нашло отражение в моем творчестве.

У каждого ребенка есть некоторые склонности к чему-либо. У меня совершенно не было склонности ни к чему, что делается руками. У меня был, во-первых, очень плохой почерк, мне в школе ставили тройки исключительно из-за того, что я хотя и писал без единой ошибки, но коряво. У меня даже сейчас почерк отвратительный, а тогда вообще без слез просто нельзя было смотреть. Мне, допустим, говорили: «Вот Кирюша хорошо пишет, посмотри, видишь, как он пишет, вот и ты так же пиши». Ну, никакого результата. Мне было обидно не то, что он лучше, или то, что я хуже, а просто я такой, какой я есть, вы меня не сравнивайте ни с кем. Каждый ребенок уникальный. У меня была хорошая память. Я любил читать, я хорошо читал. Я имел склонность к сочинению историй.

У меня в детстве все-таки был какой-то круг общения. Иногда я все-таки во двор ходил гулять, были какие-то знакомые и в начальных классах. Мне учителя постоянно говорили, что у меня золотая голова, что у меня хорошая память, что я умный. Я себя считал чуть ли не «профессором». Но в пятом классе мне уже потихоньку одноклассники начали объяснять, кто я такой есть на самом деле. В итоге – я долго чувствовал себя ничтожеством. Вы знаете, уже потом я скатился по учебе, учился на хилые четверки, по многим предметам были тройки. В те годы я считался трудным учеником. Я вел себя с большим вызовом. На уроках я себя очень плохо вел: громко пел, передразнивал учителя. Конечно, все было подсознательно, я не отдавал себе отчет, почему я так делал. Сейчас я понимаю, что, во-первых, хотелось хотя бы как-то выделиться. Если мне одноклассники доказывают, что я ничтожество, то хотя бы выделиться как-то, хотя бы в этом. И потом, учителя – они детей, во-первых, часто не слышат и не понимают, как мне казалось тогда. Когда я уже вырос, стал работать в школе и оказался по ту сторону баррикад, я увидел, что многие учителя действительно не слышат учеников, а кто-то делает вид, что не слышит.

Когда я учился в начальных классах, мне родители говорили: «Если тебя кто-то обижает – скажи учительнице». Допустим, меня там кто-то обидел. Я иду, говорю: «Он меня обидел», а она ему говорит: «Не надо так делать!» – и все, и ушла, а он продолжает. То есть реально учитель никак не может повлиять на ситуацию. С точки зрения учителя – он наблюдает, дети играют, а с точки зрения ребенка – идет чудовищное унижение человеческой личности, унижение человека человеком.

Мне кажется, дети – они остро чувствуют какого-то вот чужака, а я – я всегда был какой-то не такой. Например, в то время стали показывать западные фильмы по Нижегородским каналам, меня постоянно спрашивали: «А ты смотрел то-то, то-то» – я говорю: «Нет, я не смотрел, что это вообще такое я не знаю». Они смеются.

Обязательно в коллективе найдутся такие мальчики, которым ну просто хочется задирать, ну там оскорблять, обзываться. Понимаете, кого-то обозвали – он в ответ обозвал, другого обозвали – он в ответ может ударить. Когда мне грозили кулаком – я очень боялся.

С годами я очень изменился. Сейчас могу легко и с людьми найти контакт, и боли я совершенно не боюсь. На работе я и руки себе обжигал сварочным аппаратом, и чего только не было. А тогда просто для меня был шок, если человек мне желал зла, а я не мог от него никак защититься. Я не мог пожаловаться отцу, потому что он только меня высмеял бы и все.

В итоге я всему этому научился сам, но когда я этому научился? Когда уже учился в университете. Я пришел туда, был совершенно дикий человек, ни с кем не разговаривал, мне казалось, что все надо мной смеются, что мне все желают зла. Я подчеркиваю, это уже семнадцатилетний здоровый парень, который в буквальном смысле от всех шарахался, и от меня все шарахались. Этих вот азов, которые я должен был получить в детском саду, в первом классе, их не было. Мне кто-то должен был сказать: «Вот, посмотри – ты придешь, там будут люди: с кем-то ты сможешь подружиться, кто-то тебе будет желать зла, не выпендривайся перед ними, найди себе друга, общайся с ним». Сейчас я уже понимаю, как можно. Мне казалось, что драться это очень плохо и страшно. Меня никто и никогда не бил, и поэтому я очень боялся.

Самое главное на ребенка-Дон Кихота ни в коем случае нельзя давить. Допустим, он забыл убраться в комнате, надо напомнить не один раз, а пять раз – мне кажется, ему можно спокойно напомнить в шестой раз. Может пообещать что-нибудь и забыть. Мой отец действовал методом от противного, предположим: «Не будешь смотреть телевизор, пока не уберешься в комнате». А можно было сделать так: «Вот ты уберешься в комнате, а потом мы с тобой сходим, допустим, куда-нибудь, ну не знаю куда, в цирк, еще куда-нибудь». Куда ребенка можно взять: в парк, мороженого поесть. Причем это не подкуп, и ребенок должен почувствовать, что он сделал доброе дело и что он за это вознаграждается. Такой ребенок, как я, искренне считает, что он никому ничего не должен. Отец ему говорит: «Ты должен то-то, то-то и то-то», а он думает: «Да ну тебя на фиг!»

Тот, кто меня воспитывает, он прежде всего должен все показывать на своем примере. Мне отец говорил: «Ты не должен обманывать, врать», а я ему говорю: «А помнишь, ты говорил, как надо правильно делать, а слово не держал?» Если я перед ним провинился, я должен был перед ним извиниться. А сам он никогда ни перед кем не извинялся. Он мне говорил: «Ты споришь со мной!» А я должен был сказать: «Папа, действительно ты прав». А если я не считаю, что он прав, почему я должен делать вид и соглашаться с ним?

Я был очень обидчивым ребенком. Как-то раз, я помню, мать с какими-то сослуживцами тащила мешок с картошкой. А в мамином коллективе меня все знали и любили. Когда я приходил к ним в редакцию, все говорили: «Ой, Андрюша, Андрюша», конфетку там или еще чего-нибудь давали. И я тоже схватился за этот мешок, ну, знаете, ребенок, я еще даже в школу не ходил, а вот тут, типа, со всеми. Мне говорят: «Андрюша, ты только мешаешься». Я весь день плакал после этого.

У меня бывает еще такое. Я был классе в шестом-седьмом, как-то раз пришел в кружок юных корреспондентов, там дали какое-то задание, что-то написать, а я сижу, мне ничего не пишется. Все что-то пишут, а у меня ничего не пишется. Я сижу, и мне прямо хочется все порвать, убежать, никогда больше не приходить сюда, закопаться у себя дома. Это у меня в слабенькой форме, но есть до сих пор. Если я что-то не то сделал, совершил какую-то ошибку, или кто-то мне что-то сказал не то, или я чувствую, что я кому-то так сильно не понравился, мне хочется убежать и никогда больше не приходить, закопаться вообще, закрыть лицо руками, посыпать голову пеплом. В такие моменты нужна спокойная поддержка.

Этому ребенку, даже если он говорит глупости, даже если он делает что-то не то  ему нужно сказать, что не стоит переживать. Ему нужно подыгрывать, сказать: «Ты же это умеешь, сделай, пожалуйста». Ребенка нужно попросить, чтобы он что-то сделал.

У меня есть потребность помогать людям. Есть такие люди, которые делают добрые дела не потому, что они желают людям добра, а потому что им хочется думать: «Вот, вот я какой молодец, помогаю людям!» Я даже не знаю, чего у меня больше. Мне иногда кажется, что все-таки я это делаю даже из-за желания выпендриться, чтобы все думали: «Вот он какой замечательный, он людям помогает!» Недавно я об этом размышлял, и мне в голову пришла такая мысль. Допустим, я иду с девушкой, и старик просит милостыню, я хочу перед этой девушкой выпендриться, и я даю ему сто рублей. С точки зрения морали, я поступил не очень хорошо, не очень честно, а с точки зрения этого старика – ему ведь на самом деле все равно, из каких побуждений ему дали сто рублей. Ему важен сам факт, что ему дали сто рублей, он сегодня не умрет с голоду. Я понял, что добрые дела надо делать независимо от того, что движет человеком, все-таки важно не то, что движет человеком, а сам факт.

Когда я был маленький, отец таскал меня по музеям. Опять же не спрашивая меня, хочу ли я туда ходить. Сегодня в краеведческий музей, а завтра, например, в музей искусств. Он безумно кичился тем, что он такой весь культурный. Вот это сыграло только очень плохую роль в моей жизни. Вот как он выпендривался, что он такой культурный – хожу в музеи, читаю классику – вот так же я пытался выпендриваться перед одноклассниками. Хотя я не понимал, что, во-первых, у детей другие приоритеты, а, во-вторых, если я себя ставлю выше остальных, то эти остальные мне очень быстро покажут, насколько я их ниже.

Нужно давать знание детям того, что люди бывают разные. Когда я закончил школу, я во всех видел врагов. Сейчас у меня другая точка зрения, и я со всеми нормально общаюсь. Есть люди, с которыми я общаюсь, есть люди, с которыми я не общаюсь. Если какой-то человек как-то меня очень сильно задел, то он просто автоматически переходит в раздел тех людей, с которыми я просто не общаюсь.

В детстве я многих боялся. Вот, допустим, мальчик курит, пьет, ругается матом, дерется – я его боюсь. А он также боится получить по лицу, и его не надо бояться. С другой стороны, не надо думать, что он дурак, а ты умный. Он просто не такой. У меня это пришло со временем, сейчас я абсолютно с любым человеком могу найти общий язык, даже подружиться.

Если у родителей своя точка зрения, а у ребенка своя, то родитель сколько угодно может ее доказывать, а ребенок сделает вид, что он все понял, но он, во-первых, затаит обиду, а, во-вторых, сделает вид, что согласился, а все равно останется при своем мнении. Нужно как-то договариваться, приходить к общему знаменателю. С отцом спорить было опасно, мать со мной во всем соглашалась. Мать мало того, что соглашалась – она мне подыгрывала в открытую. Например, я нахожу карикатуру с лошадиными бегами. Одна из лошадей – это два человека в костюме лошади. Потом эти люди вылезают из костюма и получают деньги за первое место, они обогнали всех лошадей. Я спрашиваю у мамы: «Мама, что здесь нарисовано?» Она начинает что-то объяснять, что-то совершенно свое. Она делает вид, что не понимает, что здесь нарисовано, а я ей рассказываю эту историю, как эти двое переоделись в лошадь. И я торжествую, что мама этого не понимает, а мама говорит: «Да, вот теперь я понимаю, ты мне все объяснил». Мне это безумно нравилось. Сейчас я понимаю, что мама мне подыгрывала. Может быть, даже и стоит этому ребенку во многом подыгрывать. Он станет взрослее и сам все поймет. Главное научить его самостоятельно мыслить и просто, доходчиво для окружающих объяснять.

Этому ребенку надо напоминать: сказал сто раз и сто первый скажи. От тебя не убудет. Он не то, что рассеянный, он уходит в свое воображение. У меня были любимые занятия, были любимые книжки, я мог, допустим, взять любимую книжку Корнея Ивановича Чуковского «От двух до пяти» и читать ее целый вечер. Эта книжка мне очень нравилась, и тут появлялся отец и громогласно кричал: «Почему ты читаешь Корнея Ивановича Чуковского, когда у тебя…», допустим, не сделаны уроки. Я сам знаю, что мне когда делать. Если я не учу уроки прямо сейчас, значит, я их сделаю потом. Если я их не делаю, значит, их не надо делать. У меня в детстве было какое-то такое своенравие, мне казалось, что я никому ничего не должен. На такого ребенка нужно влиять обязательно, но мягко, с теплом. На него не нужно кричать, на него не нужно давить.

У меня был шанс стать ленивым и толстым. Если бы я не стал заниматься спортом, которым я занимался, я бы остался хилым и болезненным на всю жизнь.

Мне как-то с детства внушили или я сам себе внушил, что я ничего не умею. Меня родители боялись отпускать одного куда бы то ни было. Вплоть даже до того, что когда я стал уже ездить в Нижний Новгород на учебу, я и к этому долго привыкал, я всего боялся.

Когда я получал двойку, отец мне говорил: «Все, не смотришь телевизор», а может, стоило сесть со мной и сказать: «Может, что-то непонятно» или просто сказать: «Вот ты наполучал двоек, ну смотри: теперь тебя учителя не уважают, тебя могут из школы выгнать или перевести в класс к дегенератам, а что тебе мешает взяться за уроки?».

У нас трудовик был такой дядька, из простых, а мне на его уроках обязательно нужно было проявлять чувство юмора. Он показывает устройство станка, а там такая стеклянная перегородка – экран, а я говорю: «А в этом экране мультики есть?» Я понимаю, что я вел себя не очень хорошо, но удержаться я не мог.

Мой отец все время пытался во мне воспитать какое-то священное отношение к еде: «Не играй за столом, доедай до конца, пока не съешь суп, не получишь сладкого». Я же всегда хотел делать только то, что мне хочется. На первом месте у меня было то, чего я хочу, и на втором, и на третьем, и только уж где-то потом, что хотят взрослые. Больше всего мне всегда хотелось, чтобы меня все оставили в покое. Чтобы отец на меня не давил, не придирался, чтобы мои одноклассники забыли о моем существовании, чтобы я мог просто спокойно провести целый день, чтобы меня никто не дергал. Никто мне ничего не говорил: «Ты должен это, это, это». Если бы у меня был... Вы знаете, у сельских каких-то ребят часто бывает свое место на чердаке. Ребенка обидели, он ушел на чердак и там сидел бы, и его никто не трогал, потому что это его место. У меня такого места никогда не было. Была своя комната, и самые счастливые часы и минуты были, когда я мог закрыться в своей комнате. Конечно, меня и там не могли оставить в покое, потому что отец на меня орал. Вот он идет мимо моей комнаты, и у меня прямо сердце сжимается, вот сейчас ворвется, и опять будет орать: «Ты вот это еще ни сделал, мало того, что ты наплевал на мои слова, но ты еще и в комнате не убрался». Ребенку обязательно нужен вакуум, столько вакуума, сколько он хочет. И что он будет делать в это время, это абсолютно его дело.

Я очень люблю сладкое. Когда нет сладкого печенья или конфет, мне уже как-то нехорошо. Я могу очень скромно питаться, но если я скромно поел самой простой еды, а потом съел шоколадки, то это просто царское угощение. Я могу есть все что угодно, если я знаю, что в конце будет десерт. Сладкое – это мое все, алкоголики даже столько не пьют алкоголя, сколько я ем сладкого.

Ребенок моего типа всегда ставит на первое место себя, он не любит слушать других людей. Если он не может быть самым сильным, он как-то назло всем становится самым слабым, даже мне иногда кажется, что я поддерживал специально вот этот вот имидж такого изгоя, такого совершенно человека второго сорта именно потому, что мне не хотелось быть как остальные. Вот отец очень хотел, чтобы я и хорошо учился, и был такой сильный, и всем давал сдачи, но сам при этом меня никогда и ничему не учил.

Этому ребенку надо все разжевывать, а не орать на него, чтобы он что-то сделал. Мало его просить добрым словом – если его попросишь, он забудет через пять минут – к нему нужно искать подход, может быть, разработать систему поощрений. Но опять же, ему пообещаешь: сделаешь то-то и то-то, будет тебе вафельный торт. А он подумает, что вафельный торт, конечно, это хорошо, но ни черта не делать – будет все-таки лучше, и он не будет ничего делать. Нужно разработать систему поощрений, понять, что ему самому нравится. Никогда ничего не дарить ему просто так. Нужно уметь его заинтересовать. Нужно обещать ему что-то хорошее, но покупать только после того, как он что-то сделает.

Мой отец на самом деле все умеет. Он и краны чинил, и телевизор, но при этом он мне никогда ничего не показывал. С одной стороны, я и не просил, с другой – он и не показывал. А что я вообще мог знать, что мне нужно, а что не нужно?

Мне очень нравился духовой инструмент, я хотел купить себе трубу, я бы на ней часто играл. А мне отец сказал: «Вот я же тебе купил гитару, но ты не играешь». Он действительно купил мне гитару, она так и лежит, я так на ней ничему не научился. Мне она стала неинтересна, а на трубе я хотел играть. Взрослым надо знать, что интересы у такого ребенка меняются.

В детстве я много читал про космос. Во втором или третьем классе я участвовал в одном заочном конкурсе, там было много вопросов. Конкурс именно о космосе. Я помню, как ходил в библиотеку, долго и старательно выписывал ответы на все вопросы, потом у меня это перегорело. Я перестал это делать, и, может быть, в этот момент моим родителям нужно было мне помочь завершить это дело. Причем, вы знаете, с таким вызовом у меня все спрашивали: «А ты там писал на конкурс?!». «Нет, это мне надоело, я решил этого не делать, наплевать». Все говорят: «Ну, что же ты…», а я говорю: «А вот так вот…» Я начал писать ответы на этот конкурс, все это видели, все восхищались, а потом бац, и перестал. Вот, нате вам. А если бы кто-нибудь, допустим, помог закончить этот конкурс, сказал бы: «Давай сходим в библиотеку, ты его закончишь, я тебе помогу, ты отправишь ответы». Ребенка надо поддерживать в такие моменты, учить завершать начатое.

Такого ребенка надо учить работе руками. Меня ничему не учили. Сейчас я четко знаю, что я умею, чего не умею. Когда я пришел на свою предыдущую работу, мне показали станок, мне захотелось заплакать и оттуда убежать, несмотря на то, что я уже большой дядя. Я подумал, что это сложно, но в тот же день я научился всему прекрасно. Когда я был на уроках труда в школе, я видел станок – мне тоже хотелось убежать, заплакать. Учителя, поскольку индивидуального подхода нет в нашей школе, мне в буквальном смысле тройки ставили чисто из жалости, потому что я никогда ничего не умел, и мне толком ни разу ничего не объяснили, со мной никто ни цацкался. А мне нужно было, чтобы мне все объяснили и показали – научили. Мой отец, он считал, что я мужик, уже потому, что я таким родился, и все должен знать, как делать правильно. Все, что он мог делать, так это то, что он меня обсмеивал, типа: «Ты ничего не умеешь, ты как девочка». При этом он думал, что этим он меня стимулировал, хотя у меня это вызывало желание: «Ах, вот так… и дальше так буду».

С детства я очень интересовался животными, была серия книг о животных, там подробно описывался буквально каждый вид в очень занимательной форме. Я эти книжки брал в библиотеке. Летом я жил в деревне, там в библиотеке были такие толстенные книженции. Они были для детей, но написанные серьезным языком, и при этом еще и с юмором. Я прямо их там «глотал». Я до сих пор помню, допустим, большая глава про акул, какие они бывают: тигровая акула, акула молот, китовая акула, белая акула, скаты всякие. Как отличить акулу от дельфина. Какие рыбы за этими акулами плавают. Я одну книжку не дочитал, мы оттуда уезжали, и я предложил взять ее с собой, а когда я дочитаю, отправить обратно посылкой, а моя мама говорит: «Ну что ты, как это так, нет», меня это поразило. Я, со своей точки зрения, предложил идеальный план: взять эту книжку, привезти домой, я ее дочитаю спокойно, мы ее отправим посылкой. Бабушка получит посылку и книжку отнесет в библиотеку, никому от этого хуже не станет. Но моя мама почему-то была против. Я не мог понять почему. Я помню, что тогда для меня чтение было прямо что-то! Я очень любил читать. Особенно в деревне, там нечем было заняться. Вот кто-то другой, он бы бегал по окрестностям, там же природа и все такое, а я вот любил читать. Как-то раз за день я прочитал несколько романов. Любовь к чтению – это просто потрясающее.

Потом я подсел на разные телевизионные передачи, на мультики, на фильмы, в основном мультики. Причем ведь тогда показывали мультики раз в неделю, в воскресенье, диснеевские мультики. Программа была «Уолт Дисней представляет». Для меня пропустить одну серию было святотатство в буквальном смысле вплоть до того, что, если я не мог посмотреть, допустим, телевизор сломался – я ходил к соседям.

Когда я был маленький, я постоянно фантазировал. Насчет всего. Я выдумывал как бы фильмы с моим участием. Я воровал сцены из всех фильмов, из всех боевиков, которые я смотрел. Из всех сказок, из всех книг. Увижу в книжке картинку, допустим, солдата, и я представляю, что вот это солдат, а я его командир, и что мы вместе с ним с кем-то сражаемся. Из мультиков воровал всякие персонажи, обязательно там были герои, и были злодеи, соответственно, я был один из героев. Все это стояло перед моими глазами. До сих пор, когда я что-то пишу, я все это вижу, зрительно представляю, воображаю. Мне обязательно все это нужно проиграть, вплоть до того, что у меня дома валяется несколько игрушечных пистолетов, и если я пишу какой-нибудь боевик – у меня несколько написано повестей и романов – а там какая-то стрельба, мне обязательно нужно вертеть пистолет в руках, чтобы это все лучше представить. Я понимаю, как это выглядит со стороны, что взрослый молодой человек с игрушечным пистолетом в руках, но тем не менее. Или, допустим, мы идем с мамой куда-нибудь, у меня с собой деревянная линейка в руках, я представляю, что это меч. Я иду и вжик, вжик… вижу меч.

Причем у меня было такое чудовищное перемещение по разным временам, по разным эпохам: я то витязь древнерусский, то где-то в будущем с лазерным пистолетом. Я настолько туда уходил, в эти фантазии… Чем сильнее меня прессовали одноклассники и мой собственный отец, тем глубже я туда уходил.

То же самое и поездки в другие города. Я много представлял, что я по всему миру рассекаю, мечтал когда-нибудь поехать в Лондон. Читаю, например, учебник английского языка за пятый класс, там про Лондон все рассказывается, и мне Лондон представляется.

Когда я стал постарше, я уже стал представлять, что я любимец всех девчонок. Я всегда представлял себя героем, но у героя должна быть обязательно прекрасная принцесса, боевая спутница. Но я никогда не понимал, что, если ты хочешь каких-то отношений с девочкой, нужно самому научиться с ними общаться. Когда я пришел в университет на филфак – я на филфаке учился пять лет – там на одного мальчика приходится двадцать девочек, и я практически все это время был один. У меня были отношения на первом-втором курсах с одной девочкой, я с ней встречался только потому, что я был очень рад, что у меня наконец-то появилась девочка. Она мне совершенно не нравилась, во многом я ее терпеть не мог, но я боялся остаться один. Больше времени я был один и держался ото всех в стороне. Я не понимал, как нужно общаться с девочками, как знакомиться, как чего. Сейчас я что-то знаю. Сейчас я приблизительно соответствую в отношениях, ну, может, нормальному восемнадцатилетнему молодому человеку, а мне сейчас двадцать семь.

Я настолько всего боялся, что не знал, как реализовать все свои мечты. Представьте себе. Вот я сижу, передо мной лежит яблоко, я хочу съесть это яблоко, я безумно хочу съесть это яблоко, но мне… не то, что я боюсь протянуть руку к нему, мне даже в голову не приходит, что к нему можно протянуть руку. Вот как-то для меня это было так. Такого ребенка надо мягко подталкивать, чтобы он включался в действие, внушать ему, что он молодец, что у него все получится.

Я уже сейчас вижу много других людей, которые общаются с детьми совершенно по-другому, чем мой отец. Они могут, допустим, взять ребенка, посадить рядом с собой, по-дружески: «Давай рассказывай». У меня так не было. Самое главное нужно уметь нащупать, о чем мечтает ребенок.

Когда я смотрел какой-нибудь фильм, а там начиналась эротическая сцена, мои родители сразу кричали: «О, Господи» и переключали. Это притом, что я хожу в школу. В школе, когда ребенок еще в пятом классе, одноклассники все расскажут. Там дети уже все понимают. У меня никогда в семье не было доверительных отношений. Нет, вру, я с мамой об этом говорил, когда стал постарше, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет. Потом я никогда эту тему дома не обсуждал. Очень интересный момент – я ни разу в жизни – мне двадцать семь лет – не видел, чтобы мои родители целовались. Даже не то, что теплые отношения, а вот именно то, как мужчина целует женщину, которую он любит. Я вот знаю людей, родителей моих друзей, им пятьдесят, они и целуются, и обнимаются. Просто видно, что это мужчина, а это женщина, они любят друг друга. Мне нужна теплота близких отношений, но откуда мне можно было научиться этому?

Меня никто не учил, как нужно обращаться с противоположным полом. Когда я учился в школе, я обижал девочек только потому, что меня все обижали, и нужно кого-то обижать, а девочки, они же синяк не поставят, челюсть не сломают в ответ. Я осознаю, что я поступал плохо, но никто не понимал, почему я так делаю. Когда я обидел девочку, мой папаша заехал мне ладонью по уху, но он даже не попытался понять, почему я это делаю.

Мне с детства пытались вдолбить совершенно очевидные вещи: веди себя прилично за столом, пропускай вперед девочек, веди себя хорошо, не кривляйся на уроках – прописные истины.

Как-то так я привык с детства, но это все потому, что у меня были плохие отношения с отцом и с одноклассниками, мне постоянно казалось, что надо мной все смеются, и даже уже после того, как я окончил школу, мне так казалось. Как к таким людям, как я, относятся одноклассники – смотрят и говорят: «Ну, что вылупился, отвернись!» Вот с тех пор, когда я иду по улице, мне кажется, что я смотрю на человека, и его мой взгляд коробит. То есть, когда я смотрю на него, как мне кажется, он может это воспринять как личное оскорбление. Конечно, сейчас все изменилось, но я понимаю, что не надо в открытую нагло пялиться на людей. А как смотреть? Я не умел и не знал. Вот, допустим, идет красивая девушка, ну почему бы не посмотреть на нее, не подмигнуть, не улыбнуться? Вот сейчас я к этому пришел. Мне сейчас двадцать семь лет, практически я этому учился всю свою жизнь. Даже вот когда я разговариваю с человеком, я могу совсем на него не смотреть. Мне это просто не нужно. Я его слышу, он рядом со мной, я ощущаю его присутствие, мне не обязательно смотреть за его реакцией, как и что он говорит. Все, что мне нужно, я это услышу. Поэтому когда я сейчас с кем-то общаюсь, очень часто мне что-то говорят, а я смотрю в сторону. Человеку кажется, что я его не слышу, хотя я его прекрасно слышу.

В начальных классах я был очень непосредственный ребенок. Я часто вел себя нескромно, на меня показывали пальцем, говорили: «Во, дурак!» Допустим, на уроках учитель что-нибудь объясняет, а я что-нибудь знакомое услышу, и мне обязательно надо поднять руку и за него продолжить: «А я вот это знаю!», и тоже все на меня тыкали пальцем и говорили: «Во, дурак!» Я, конечно, удивлялся, я такой весь из себя умный, а про меня почему-то говорят: «Во, дурак!» С точки зрения ребенка, дураком они называют каждого, кто ведет себя не так, как они. Постепенно я понял, что вызывающее поведение маленьких детей, которые не понимают еще что к чему и как-то выделяются и ведут себя не так, как все в детском коллективе – это посторонние… Так я чувствовал себя чужим.

У меня постоянно было желание привлечь к себе внимание. Но я совершенно не понимал, как это нужно делать. Нужно объяснить ребенку, что кричать, выделываться, показывать свой интеллект – это, конечно, все хорошо, но все-таки существуют какие-то другие способы привлечь к себе внимание. Беда в том, что такой ребенок не может не выделываться. Приучить его к тому, что весь мир вращается не вокруг одного него – это очень трудно. У меня вот такого не получилось, я считал себя прямо самым замечательным. Потом меня убедили, что я полное ничтожество. К пониманию этого я пришел достаточно поздно.

В начальных классах я считался суперумным ребенком, а уже когда стал постарше, стал учиться практически с тройки на четверку. Потому что, в общем-то, к учебе я особого интереса не испытывал, с одноклассниками отношения были плохие, с учителями тоже и с родителями. У меня не было абсолютно никакого стимула хорошо учиться.

Ребенок не должен бояться взрослого. Я почти ничего не рассказывал родителям, потому что я знал, что отец будет ругаться, что он будет надо мной смеяться, а мать реально не очень понимает, что такое школа. Собственно говоря, они оба не очень понимают, что такое школа и тем более, что такое была школа в 1990-х годах. Да и вообще было бы хорошо, чтобы взрослые поняли, через что приходится пройти ребенку в коллективе. В коллективе ребенку очень легко сорваться. Я  ходил в школу и особо-то не обращал внимания на то, с кем дружить. С кем, чего, а потом бац-бац – оказалось, что у меня нет друзей, надо мной все смеются, я плохо учусь, а вот как так получилось? Как-то все-таки нужно уметь ребенка к этому подготовить. Может быть, даже ему стоит рассказать о людях. Я знаю одного ребенка, он пришел в новую школу, ему родители объяснили, что если там что, не стесняйся, дай сдачи. Вот он пришел, его там особо не трогают, ну, он и не общается. Новичок, к нему присматриваются. К нему подошел какой-то мальчик, новичок решил, что его сейчас будут бить, и он со всей души засветил мальчику по физиономии, и с ним вообще с тех пор перестали общаться. А оказалось, что в этом классе вообще не принято было драться. Нужно как-то ребенку объяснить, что люди могут быть разными, они могут быть очень разными, при этом нельзя ребенку говорить, что все хорошие, но и нельзя говорить, что все плохие. Нужно объяснять, что школа – это как бы такое бурное море, а чтобы удержаться там на поверхности, нужно трепыхаться как-то, нужно находить общий язык. Таким детям, как я, нужно рассказывать, как выстраивать отношения с окружающими.

Ребенок не должен бояться родителей. Мой отец постоянно орал на меня. Мои нервы этого не выдерживали. Когда такая вот громадина нависает над этим маленьким человечком и орет: «Ты не понимаешь мои слова! Пошел вон, не хочу тебя больше видеть!» Я пытался объяснить: «Папочка, ну, вот так-то…» Он орал, у него была ключевая фраза: «Разговор окончен!» Мне кажется, хороший родитель должен спокойно сказать: «Сын, ты очень плохо поступил. Я вынужден тебя наказать. Ты лишаешься телевизора на неделю. При этом я остаюсь твоим другом, твоим отцом». Мой отец, когда со мной не разговаривал неделю, он не просто со мной не разговаривал, он в соседней комнате разговаривал с матерью. Он нарочно громко смеялся, чтобы я слышал, что он как бы не переживает из-за этого – какой он замечательный, что он общается с матерью, а со мной не общается. Вот это вот его желание надо мной поглумиться осталось до сих пор. Я думаю: «Боже мой, ну, почему вот так все было неправильно? Почему он не мог по-другому самовыражаться?»

Самое главное, к чему я пришел со временем – люди, они часто говорят не то, что думают. Это абсолютно нормально. Если человек мне говорит, что ты такой хороший, замечательный, а сам при этом думает, что ты такое дерьмо – это абсолютно его дело. Человек может лицемерить.

Вот у меня есть такой друг. Он мне и друг, и начальник – мы вместе работаем в одной фирме. Он очень любит обо всех людях за глаза говорить гадости. И я совершенно не исключаю того, что он и про меня так же говорит. И причем мне от этого совершенно… ну, хочет говорить, пусть говорит. И самое главное, чему я научился со временем: люди, они не совершают подлости по отношению к другим, они действуют так, как им удобно. И это их право.

Когда я учился в школе и уже становился старше, у меня долгое время сохранялось – я никому не доверял. Когда появлялся новый человек, я в первую очередь прикидывал, чем этот человек может мне навредить. У меня был период, когда я абсолютно на всех смотрел вот так. Я был уверен, что мне либо все желают зла, либо им может что-то во мне не понравиться. Поэтому когда кто-то со мной о чем-то пытался говорить, я очень напрягался. То есть я вел себя неестественно. Я даже сейчас, когда общаюсь с людьми, веду себя очень напряженно. Если я чувствую, что разговор не клеится, я прекращаю его. Мне рассказывали потом, что я раньше на всех смотрел волком, что меня буквально все боялись. Вот уже когда я закончил школу, я боялся всех, но при этом все боялись меня. Я производил впечатление неадекватного человека: вот он молчит, молчит, а потом бац, и кинется, и вцепится в голову.

У меня в жизни был такой один случай. Я уже был очень взрослый, мне было двадцать лет. Мы сидели с друзьями на скамейке, к нам подошли какие-то малолетние хулиганы, причем они были явно нас младше. Причем было видно, что они такие щупленькие все, прокуренные. С нами был один молодой человек, который очень слабохарактерный. Они у него попросили сигарету, в итоге они у него отобрали всю пачку. Мы не вмешались, потому что слабый человек им добровольно все отдал. Потом они начали уже с нами разговаривать, типа у кого сколько есть денег, кто где учится – работает. Они видели, что мы старше, поэтому пытались у нас как-то выманить деньги. Кончилось все тем, что я сначала очень спокойно отвечал на их вопросы, при этом меня, прям, трясло всего. Я чувствовал, меня прямо злость переполнила. Меня трясло… У меня случился совершенно не контролируемый приступ злости. Один из них меня спрашивает: «Ты как стоишь передо мной?» Я стоял руки в карманы. Я ему очень спокойно ответил: «Я стою перед тобой так, как мне удобно. Я тебя не трогаю». Он меня ударил ладонью по щеке. Что было потом, я себя совершенно не контролировал. Я ударил его по лицу, он от моего удара упал, я его еще несколько раз ударил по лицу, пока он валялся, потом он побежал, а я не помню, что орал, но мне потом говорили, что я все матерные слова перебрал. Действительно во мне было очень много злобы. И эта злоба меня заставила все это сделать. Практически я это не контролировал. Как-то вот меня сама жизнь сделала таким.

До определенного момента я всего боялся, никому не доверял, даже на теплые взгляды, на вежливую интонацию всегда как-то либо огрызался, либо человек чувствовал рядом со мной себя неуютно.

Я постоянно чувствовал одиночество. Я всю жизнь был один. Чувство одиночества – это было мое абсолютно нормальное состояние. Я как-то всегда был один. Я в школе мало с кем общался, я редко выходил во двор гулять. Для меня было нормально целый день просидеть дома, у меня солдатики были, и я целый день с ними баталии разыгрывал или телевизор смотрел.

Знаете, я не боялся одиночества. У меня была депрессия часто. Особенно уже когда я стал подростком, она была по другому поводу. Мне, допустим, казалось, что у меня никогда не появится девушка. Или что я никогда не смогу добиться того, чего хочу. Мне просто одноклассники так часто говорили, что я такой никудышный, а мне всегда хотелось стать большим человеком. Мне казалось, что у меня может что-то получиться в жизни. Мне всегда хотелось стать либо писателем, либо музыкантом. В итоге я стал и тем, и другим, но мне казалось, что вот я никогда этому не научусь. У меня никогда не будет своей книги, меня не будут возить на дорогих машинах… Я всегда хотел стать большим, великим человеком. Это нескромно, но я всегда ощущал себя так. Я мечтал о славе. И сейчас мечтаю. Причем сейчас я уже делаю реальные шаги. По крайней мере, когда у меня издали мою первую книгу в Москве, я понял, что в общем-то, в принципе, все реально. И когда вот я в прошлом году давал концерт, мы с группой участвовали в концерте, там было несколько групп, моя группа выступала первой, мы сыграли, там стояла толпа молодежи, человек сто – сто пятьдесят, и все аплодировали нам. Все кричали: «Молодцы, молодцы!» Я понял, что это все реально абсолютно.

В самом раннем детстве у меня было чувство, что меня вообще все любят. Такое чувство у меня и сейчас. В самом-самом раннем детстве, когда меня очень любила мама, она постоянно таскала меня в редакцию, мною абсолютно все взрослые восхищались. У моей матери было много друзей и сейчас, наверно, есть. И все, знаете, люди такие – писатели, журналисты, потому что моя мать из этой среды. Соответственно, у моей бабушки пожилые всякие знакомые. Очень много внимания было, все мной восхищались, какой замечательный Андрюша, как он научился читать, какой красивый мальчик. Но, понимаете, среди этих людей практически не было моих сверстников. Ребенку просто необходимо расти среди сверстников.

Сейчас у меня есть своя тусовка, у меня очень много друзей. Есть такое литературное объединение, мы устраиваем мероприятия, а я там одна из ключевых фигур, один из организаторов. Я читаю и выступаю с музыкальными произведениями, и у меня там много друзей, ко мне все очень хорошо относятся, и я без ложной скромности могу сказать, что вот в этой компании я звезда. Вот сейчас, в данный момент, эта уверенность она всегда со мной.

Я могу сказать, когда я чувствую себя неуверенно. Не то, что неуверенно, скажем так, я знаю свое место. Вот на моей прежней работе. Там было кроме меня два молодых человека, они моложе меня, но один из них сын большого бизнесмена, сам бизнесмен. Другой женат. Я чувствовал, что с этими людьми должен себя вести как подчиненный с начальником. Начальник меня постоянно ругал. Я никогда не возмущался, хотя не всегда меня заслуженно ругали. В основном, конечно, заслуженно, потому что руки-то кривые – филолог. Но я поставил такую цель, что на этой работе я – как бы это не я. Что я вот такой замечательный, просто в другом месте. А на работе я просто рабочий: пришел, надел свою засаленную рабочую форму. Я должен работать, мне за это платят деньги. Здесь как будто отключается моя гордость, мое самосознание, хотя гордость из меня вышибли давно, еще в школе. Вот меня на работе ругают: «Вот ты там... Ты плохо работаешь». Я говорю: «Да, извините, я виноват, я все исправлю». А когда вот я ухожу с этого рабочего места, я опять становлюсь собой.

Самое главное – такого ребенка нельзя как-то принижать. Этот ребенок чувствует себя пупом земли, но если его в этом разубедить, он начнет чувствовать себя ничтожеством. Поэтому пусть он лучше будет чувствовать себя пупом земли, чем ничтожеством. Ему нужно преподать азы общения с людьми, которые не разделяют его взглядов. Когда я работал учителем, то таких детей, как я, увидел уже со своей стороны. Мальчик, допустим, в третьем-четвертом классе, его считают все очень умным, он сам себя считает очень умным, он пытается разговаривать как большой человек, пытается задавать умные вопросы. При этом его не столько интересует ответ, сколько ему хочется задать этот вопрос, чтобы все видели, какой он весь умный и замечательный. И я заметил, что мне неприятен такой ребенок. Что умный – молодец, но не обязательно это всем показывать. А я таким и был в детстве.

Таких детей с самого раннего детства надо воспитывать так: его нужно особо сильно не осаживать, он, может быть, лидером вырастет. У меня были все задатки лидера. Лучше, мне кажется, научить его, как правильно быть лидером, а не принижать его. Но в течение многих лет у меня их так подавили, что я чувствовал себя полным ничтожеством. Вот сейчас уже ко мне все это вернулось. У меня есть музыкальный коллектив – вот там я лидер. То есть я осознал, что такое быть лидером. Но опять же это ко мне пришло только буквально в последние два-три года.

Если ребенку нравится на всех задираться, всеми командовать, то пусть уж лучше делает это правильно. Детский коллектив так устроен, что если ваш ребенок там не будет лидером, значит лидером будет кто-то другой, а ваш ребенок будет ему подчиняться. Мне все пели дифирамбы, какой я хороший, какой я замечательный, но никто меня не учил, как надо находить общий язык со сверстниками. В крайних случаях, надо учить защищаться. Сейчас я считаю, что обязательно нужно ребенка учить разрешать конфликты без применения физической силы – договариваться.

Ребенком я очень переживал несправедливость.

В первом классе постоянно всех пересаживали. Меня посадили с одной девочкой, она постоянно говорила: «Не качай парту». Причем мне никто больше этого не говорил. Она мне почему-то говорила, что я постоянно качаю парту. Я такого никогда не делал, как мне казалось, но что-то мне мешало ей возразить. И когда уже она пожаловалась учительнице, та сказала ей: «Я от тебя эту трясучку отсажу». Мне было обидно. Как меня, замечательного ребенка – ведь я там был на очень хорошем счету, в том числе и у этой учительницы – могут так обижать. Но я почему-то не смог ничего сказать. Мне это показалось очень несправедливым. Ну как же так? Ну что это такое? Ну, я, конечно, ничего учительнице не сказал, но для меня, первоклассника, это был чудовищный удар.

У меня был случай в жизни, когда я в Москве ночевал на вокзале с группой товарищей. Мы познакомились с ними в поезде, они ко мне прибились. У меня был билет, я мог пройти в зал ожидания и там ночевать, хотя бы на сиденьях, а я остался. Я спал на бетонном полу вместе с ними, я почему-то чувствовал, что этих людей оставить не могу. Как-то вот не по-человечески. Но при этом я понял, что вот такого отношения других людей к себе я не жду.

Ну, вот допустим, я сейчас встречаюсь с девушкой, я ее очень люблю, она меня тоже. Но я чувствую, что если что-то изменится, она найдет себе другого молодого человека и скажет: «Я не хочу с тобой больше встречаться». Кто-то вот посчитает это предательством. А я знаю, что так устроена жизнь. Что люди иногда расстаются. Я даже знаю, что она, может быть, с кем-то встречается втайне от меня. Что самое интересное, когда я с ней начал встречаться, то был уверен, что у нее кто-то есть и что она со мной встречается втайне от него. И меня это устраивало. Потом я узнал, что это действительно так и было, но она этого человека очень быстро бросила ради меня. И меня это очень удивило, честно говоря. В итоге я привык к этой несправедливости, так как понял, что, по сути дела, жизнь вся состоит вот из этого.

Другой пример. На моей работе наступил момент, когда мне стали платить очень мало, потом деньги платить перестали. Я знаю людей, которые, когда задерживают зарплату, все подсчитывают, кто им сколько должен, и добиваются справедливости. А мне проще простого оставить этих людей в покое.

Несколько лет назад я работал корректором в газете. Ко мне редакторша стала очень сильно придираться. Сначала я работал нормально, потом ей показалось, что я пропускаю много ошибок. Я проверял, старался, хотя был с ней не во всем был согласен. И как-то раз она меня отстранила от работы на пару недель, говорит: «Я обращусь к учительнице русского языка, профессионалу», – типа того: «Ты пока погуляй». Они мне остались должны денег за работу, но я туда больше не ходил, не звонил и за деньгами не приходил. Я чувствовал, что они поступили несправедливо, но я не чувствовал на них никакой обиды, ничего. Я просто потерял к ним интерес. До определенного момента я по поводу каждой несправедливости очень сильно переживал, были и депрессии. Но наступил такой момент: если человек поступал со мной несправедливо, то я терял к нему интерес. Ни злобы, ни обиды не возникало, ничего. Я просто чувствую, что общаться с ним мне больше не нужно. И он просто как-то пропадает из моей жизни, абсолютно сам по себе. И причем, вы знаете, таких случаев было очень много, вплоть даже до того, что люди, которые считали себя моими друзьями или я их считал своими друзьями… просто наступал такой момент, когда у меня как-то с этим человеком прекращалась вся дружба. Я не чувствовал никакой обиды или расстройства. Я привык, что жизнь состоит из таких несправедливостей. И если реагировать на каждую несправедливость, то просто от тебя ничего не останется.

Я боюсь обидеть человека. И дело даже не в том, что он обидит меня в ответ. Даже когда мне это ничем не грозит, я все равно боюсь человека обидеть.

У меня был друг…. Потом мне рассказали, что он учится в каком-то ПТУ, его там считают умственно отсталым, обижают по-всякому. Он начал ко мне тянуться. Он такой малолетний алкоголик, а я не пью, не курю. Он как-то ощутил меня своим старшим товарищем, другом. Причем я этого человека никогда своим другом не считал, но он постоянно, назойливо мне звонил, приглашал куда-то погулять. Я чувствовал, что этот человек мне совершенно не нужен, и я и не смог ему сказать: «Извини, общение с тобой мне совершенно не нужно». Я боялся его обидеть. Вот это у меня тоже идет как-то с детства.

Иногда людям нужно уметь сказать правду в глаза. Если человек, допустим, написал очень плохой рассказ, мне его показывает, я обычно либо просто говорю, что я не занимаюсь критикой, либо говорю, что рассказ плохой. Пару лет назад, когда мне подсовывали посмотреть какой-нибудь рассказ, я все-таки вынужден был его читать и говорил: «Ну да, хорошо, замечательно».

Во мне никогда не было желания обидеть человека. Это пришло уже позже, когда у меня начались очень плохие отношения с одноклассниками. Когда я уже просто ненавидел всех. Но когда был совсем маленьким ребенком, я никого не хотел обижать.

Мне всегда хотелось кому-нибудь помочь. Такому ребенку кажется, что весь мир вращается вокруг него. Мой отец как-то все строил на запрещении. Вместо того, чтобы запрещать, меня нужно было подталкивать на некое созидание. Родители ребенку должны все показывать на своем примере. Вот когда я уже был в более сознательном возрасте, то есть уже не ребенок, отец обращался ко мне с пафосной речью: «Мать у тебя одна, ты должен ее защищать». Прошло там некоторое количество времени, он за что-то начал ругать нашу маму, довел ее до слез. Я с полным соответствием его указаниям за нее заступился: «Не надо маму трогать!» Он мне говорит: «Вот тоже мне, защитник нашелся». То есть, я рос вот в каком-то таком двуличии. А если учить ребенка чему-то хорошему, то важно, чтобы у родителей слова не расходились с делом.

Мне всегда в детстве говорили, что курить и пить это очень плохо. Однажды, когда все сидели за столом, чокались, и я тоже свой стаканчик протянул, чтобы чокнуться, а мне отец сказал: «Больше так не делай». Сказал очень строго, и у меня там что-то екнуло внутри. Или как-то раз я с какой-то палочкой сидел и делал вид, что курю, меня тоже наругали за это. Как-то у меня это отпечаталось, и с тех пор я в жизни не пил алкоголь, не выкурил ни одной сигареты за свою жизнь. Это пример того, как все-таки мне родители показали мне хороший пример. Мой отец постоянно занимается спортом. Я видел, что у него здоровье могучее. Это во мне вызывало уважение и до сих пор вызывает.

Ребенка надо учить помогать. Я редко видел, когда отец что-то делает по дому. Как-то раз увидел, как он моет пол, совершенно без обиды сказал: «Отец, ты что-то делаешь по дому», он так на меня заорал, он так меня всего изругал: «Я с тобой не разговариваю, иди к себе в комнату и сиди там». Он говорил, что думал, и каждый раз для меня было шоком, когда меня отец очень грубо осаживал.

Такой ребенок очень четко видит любую фальшь. Он видит любую наигранность. Его это очень сильно коробит. Вот, например, мой отец из рабочей семьи, сам всю жизнь работал на заводах. Сейчас у него неплохая пенсия, потому что в молодости работал на «ГАЗе». Он работал еще где-то в трубопрокатном, но суть не в этом, а в том, что вот он такой рабоче-крестьянский интеллигент, у нас дома хорошая библиотека подобрана, это замечательно. Но вот у него привычка, я не помню, как это называется – «старо-петербургское» произношение – «грешневая каша» или «булошная» – меня это коробит. Вместо «щи» говорит «ши».

Я очень четко слышу, когда человек смеется искренне, а когда он имитирует смех. К сожалению, в большинстве случаев, когда человек смеется, скорее всего он смех имитирует. Меня это просто нечеловечески коробит. Если не смешно – не смейся, а если хочешь сделать человеку приятное, это можно сделать другим способом. Грешен, я просто сам когда-то так же делал, опять же из-за моего нежелания обидеть человека.

Моя мать как-то раз на меня рассердилась из-за того, что, когда она знакомила меня с какими-то своими друзьями, я был очень мрачный. Она говорит: «Ты как бубука». А почему, собственно, я должен был быть таким, как надо ей? У ребенка есть настроение, он что думает, то у него и на лице. Может, он о чем-то своем думал… Ребенок может быть грустным без всякой причины. Может, эти люди ему кажутся чужими.

Отец очень любил меня таскать в музеи. И в краеведческий, потом еще на улице Рождественской – там церковь, а при советской власти был музей. Я подчеркиваю, в музеи он меня таскал, когда я еще был дошкольником или только вот в начальных классах учился. Но дело в том, что ребенок такого возраста в музее ничего не понимает. Допустим, меня отец привел в музей, там стоит чучело, наряженное в платье. Я не вижу, что это старинное платье, я вижу именно чучело, наряженное в платье. Мне жутко от того, что я нахожусь в этом огромном зале, где больше никого нет, стоят эти чучела, пусто, тишина, жутко. Еще более страшные были экспозиции, посвященные природе, чучела животных. Мертвые животные, застывшие. Ребенку это жутко.

Наша учительница по истории сказала хорошую фразу. Когда я пытался перед ней выпендриваться своим интеллектом, который мой папаша пытался в хаотичном порядке впихать в меня и пытался убедить, что быть умным это хорошо, а она мне сказала замечательную вещь: «Многознание не есть знание». Сейчас я действительно придерживаюсь такой точки зрения, что ребенка нужно развивать, но не нужно считать себя умнее других и не нужно насильно делать ребенка умнее других. Мне вот, например, никогда не давалось чистописание. Я до сих пор пишу очень коряво. Когда-то я действительно из-за этого переживал, а потом просто убедился, что у каждого человека свой почерк и стыдиться тут нечего, тем более, что в наше время, если есть компьютер, то от руки писать ничего не нужно, только где-то расписаться иногда в каких-то документах, но для этого не нужно иметь каллиграфический почерк. Когда-то вот я очень переживал из-за этого. И мне никто этого не объяснил. С ребенком нужно быть близким, чтобы он делился с вами своими переживаниями. А взрослым необходимо все объяснять, чтобы переживаний не было.

Надежда С.

Когда мне было года три-четыре, маленькая совсем, была у меня подружка, Аня ее звали. И мы такие с ней подружки были, прямо вообще, сильные-сильные. Она спокойной была девочкой, тихой, молчаливой, а я колготная совершенно, заводная такая, мне все интересно, разбросанная, активная. Мы с ней лед и пламя были вместе. И я любила ее сильно. Когда родители у меня спрашивали: «Тебя как зовут?», я говорила: «Аня». Эту девочку звали Аня. Помню, мы однажды поссорились с ней. Это было так: с Аней мы договорились, что не будем дружить с другими девочками с нашего двора. Днем я уехала на дачу с родителями, а когда мы приехали, родители пошли домой, а я сразу гулять. Смотрю: гуляет Аня с этими девочками. Я, такая, думаю: «Блин, вообще! Я ее проучу», – и не стала к ней как обычно подходить. Поздоровалась, посмотрела на нее и домой пошла. Ее это так расстроило сильно. Потом, когда вышла через несколько часов гулять, я с ней не общалась, общалась с другими. Ну, не то, что игнорировала, а не шла с ней на контакт. И ее мама нас мирила. Говорила: «Надь, ну ты вот уехала, ей не с кем совсем было гулять, она одна была, поэтому она с этими девочками стала гулять». Я знала, что мы с ней рано или поздно помиримся все равно, и хотела, чтобы это было уступкой с ее стороны, чтобы она осознала свою вину. Что не просто я с ней помирилась, а что я ее простила. Я говорю: «Ну ладно, я ее прощаю». После этого мы с ней стали опять общаться. Она поняла, что я ее простила.

Я стремлюсь к тому, чтобы в отношениях было по-моему, и обычно так и получается всегда. Если человек не идет со мной на контакт, то я в нем разочаровываюсь. Я не общаюсь с людьми, которые плохо ко мне относятся. Я или пытаюсь эти отношения улучшить: приятно человеку делаешь, общие интересы ищешь, помогаешь ему, и человек к тебе теплеет. Или, если он плохо относится к тебе, перестаешь с ним общаться, сводишь постепенно отношения на нет. Если, например, ему что-нибудь понадобится, а ты видишь, что он к тебе обращается только из-за того, что ему нужно это, что на самом деле он к тебе не так хорошо относится, как пытается показать, ты говоришь: «Ой, ты знаешь, я занята», или еще чего-нибудь. И так в другой раз, в третий, и пытаешься человека отдалить от себя. Постепенно получается так, что вроде бы уже и знакомые просто, а не друзья. Отношения сошли на нет.

С любым человеком практически можно отношения построить. Если человек сам тебе нравится, ты ему можешь показать, что он тебе нравится. И он видит это и искренне к тебе проникается из-за этого. Главное, чтобы тебе хотелось самой с этим человеком общаться. Мне хочется общаться с искренними, с позитивными людьми. Есть люди, которые показывают, что они приветливые, доброжелательные, но на самом деле они не такие. На самом деле человек в душе может быть язвительным, и при малейшей возможности он якобы в шутку подкалывает тебя, а это обидные, нехорошие шутки. Он таким образом самоутверждается, у него манера общения такая с людьми. Человека же, от которого зависит, он не будет так подкалывать, потому что, если человек поймет, что над ним прикалываются, он не будет с ним общаться. А с теми, от кого он не зависит, он вот так общается. Я такого человека перестаю уважать. Если я вижу, что душа у человека черная, что он несет в себе яд, то я не люблю таких людей. Я могу с ними общаться, улыбаться, еще что-то, если у меня в них необходимость есть и надо поддерживать отношения, но я такого человека не люблю, не уважаю, хотя он, может, об этом и не догадывается. Он может думать, что я к нему хорошо отношусь, что я ему помогаю, что я к нему вся расположена. Если я хочу, чтобы он так думал, он так будет думать. Но на самом деле у меня свое отношение…

Я люблю позитивных людей. Есть такие люди, они как солнечные зайчики. Внутри светятся. И у человека может быть какая-то наивная такая доверчивость к людям. Он или действительно считает, что люди хорошие, и к ним расположен очень позитивно, или знает на самом деле, какие люди, но так как он сам хороший внутри, он их прощает и относится к ним хорошо к таким, какие они есть. Вот таких людей я очень люблю.

Мне кажется, я чувствую, как ко мне относятся. Вот, например, человек улыбается, говорит что-нибудь: «Ой, ну давай я тебе вот это сделаю», а ты смотришь на него и видишь, что ему просто от тебя нужно что-то и он иначе просто не может себя вести, он со всеми так. Он заинтересован в отношениях, показывает это радушие, но видно, что он на самом деле не так к тебе относится. И обиднее всего – некая несправедливость существует – что некоторые люди верят этому, они действительно думают, что если он так улыбается, то он действительно к ним искренне относится. Они не думают, что в следующий раз он не будет заинтересован и мимо них пройдет и даже не поздоровается. И когда они к нему обратятся за просьбой, он просто их в сторону отодвинет и все.

Особенно раздражает, когда человек тебя глупеньким считает, думает, что ты поверишь в то, что он тебе демонстрирует свое хорошее отношение. Ты видишь это, а он думает, что ты это не видишь, что ты принимаешь это за чистую монету и должен повестись на это на все. Это мне не нравится, когда за дурачка принимают.

Взгляды у людей очень сильно разные бывают. Бывает так: общаешься с человеком и видишь, что он думает, что он знает больше тебя, что он мудрее тебя, что ты по сравнению с ним проще устроен, и ты не видишь того, что он так думает. И у него взгляд становится как бы снисходительный. Он тебе улыбается.

Бывает взгляд, когда человек пытается себя показать, как для фотосессии – томный взгляд. Бывает взгляд надменный, человек презрительно смотрит. Взглядов вообще очень много. Я все время смотрю на человека и вижу его весь мир душевный, вижу, какая душа у человека. Я вижу или думаю, что вижу, хороший этот человек или плохой. Мне очень интересны люди, их отношение ко мне.

Когда я училась с первого по четвертый класс, сначала у нас была одна учительница, а в третьем-четвертом другая. И с учительницей, которая была в первом-втором классах, мы не любили друг друга. У нее было несколько любимчиков, она с ними общалась. Ко мне она относилась не то чтобы плохо, но не ценила, и я чувствовала, что я ей не нравлюсь. Когда я начинала отвечать, то чувствовала, что она ко мне предвзято относится, меня это лишало уверенности, даже если я знала на пять и отвечала хорошо, знала, что она мне пять не поставит. Ну не ставит она мне пять, потому что я ей не нравлюсь! Ей не хочется мне ставить пять. И я плохо училась у нее. Были двойки, тройки и так далее.

Потом у нас учительница эта поменялась, пришла другая, и у нас с ней такое взаимопонимание стало. Мы друг к другу хорошо относились, я у нее была любимая ученица, и она мне очень сильно нравилась. Я стала отличницей!

Мне давали грамоту в третьем-четвертом классе, дипломы, а родителям – благодарственные письма. Вот только то, что человек к тебе хорошо относится, понимает тебя – и охота что-то делать! Возникает уверенность в себе, потому что ты знаешь, что можешь, и другой человек верит в то, что ты можешь. Это очень сильно помогает. Нужно обязательно показывать ребенку свое хорошее расположение, просто нужно хорошо относиться к ребенку. Надо найти что-то, что можно полюбить в этом человечке. Какой бы ни был он «баловной» – я очень неусидчивая была – я была мальчишницей, неугомонная, непослушная, много беспокойства родителям доставляла. Но, несмотря на это, если я чувствовала, что человек меня любит, то я себя вела хорошо. То есть у той учительницы я вела себя хорошо. У мамы я вела себя хорошо. Потому что я видела, что человек меня любит, что он хорошо ко мне относится, и мне не хотелось его обижать, расстраивать, я чувствовала от него теплоту, и у меня самой теплота была. Искренность обязательно нужна в отношениях к такому ребенку.

Самое главное – искренность. Человек может не показывать, что ты ему нравишься, но если ты ему нравишься, даже если он тебя ругает, ты чувствуешь, что он это все любя делает, для твоей же пользы. Такого человека ты простишь, будешь слушать, что он тебе выговорил, обдумаешь все это, потому что его слова будут иметь для тебя значение.

Меня раздражало то, что взрослые не замечают меня, не обращают внимания на меня. Вот, например, придет к маме подруга, она с мамой разговаривает, а на меня внимания не обращает, а мне хочется, чтобы на меня обратили внимание. Придешь и начнешь делать на виду что-нибудь, чтобы про тебя что-нибудь сказали. Когда не общаются с тобой, не обращают на тебя внимания, покинутым каким-то себя ощущаешь. «А как же я? Я здесь!» Я сильно привлекала к себе внимание, мне хотелось, чтобы меня видели, я готова была и стишок рассказывать, и все что угодно, мне нужно было быть в центре – вот я, все на меня смотрите! Мне хотелось, чтобы сказали: «Вот какая умница! Посмотрите, Надя какая у нас хорошая! Она стишок какой знает и вообще такая-растакая». Чтобы еще подхвалили меня, сказали, что я хорошо вот это сделала и вообще очень хорошая девочка, вся целиком. Я бы наелась внимания этого, и было бы хорошо. Мне главное, чтобы я знала и чувствовала, что я не лишняя. Я пришла, на меня обратили внимание – все, мне достаточно, я поняла, что на меня реагируют, меня оценили, меня считают хорошей. Мне с ними дальше самой не очень интересно. Мне просто нужно было, чтобы они на меня посмотрели. А дальше мне можно своими делами заниматься.

Мне нравилось в школе, когда смотры какие-нибудь были, когда меня ведущей назначали. Потому, что тут целый актовый зал на тебя смотрит. И ты главное лицо показа. Ты выходишь перед каждым номером, и тебя видят. Нравилась мне сцена вообще и публичность такая, это мое. Мне хотелось внимания, и сейчас мне хочется внимания, и на работе я шоу периодически устраиваю. Мне надо, чтобы на меня все посмотрели, все похохотали – вот это хорошо.

Тяжело, когда один, когда нет людей вокруг, и не с кем общаться, и некому на тебя смотреть. Страха одиночества у меня не бывает. Конечно, хотелось бы, чтоб всегда были люди вокруг. Иногда бывает скука, иногда бывает упадок настроения. Когда, допустим, на работе что-то произойдет и хочется с кем-нибудь поделиться, а придешь домой – и не с кем. Но страха одиночества нет.

Когда я с людьми общаюсь, то мне нужно, чтобы они ко мне хорошо относились, я этого добиваюсь. Иногда, вот это – нравиться всем – становится навязчивой идеей. Мне это мешает, потому что я стараюсь каждому понравиться и разбрасываюсь очень сильно. У меня на это силы душевные уходят, и некоторое такое напряжение существует: хочу понравиться всем. Для меня важно, чтобы я нравилась человеку. И я пытаюсь, я делаю, я нравлюсь человеку, но понимаю, что невозможно всем нравиться. Такого в принципе не может быть.

Если такому ребенку взрослые будут давать какие-то оценки окружающим людям, он может с ними не соглашаться. Я посмотрю на эту тетю, я сама пойму, хорошая она или плохая, и даже если мне будут говорить что-то про нее, я могу сказать: «Мама, ты ошибаешься». Хотя у меня мама тоже любит людей, и у нас никогда не было такого, чтобы кто-то внушал мне о ком-то, что это плохой человек. У меня родители в основном позитивно к людям относятся. Такому ребенку сложно внушить, что среди окружающих людей больше плохих. Мне невозможно что-то внушить про человека, потому что я знаю, какой он, я уверена в этом. Если я пообщалась с человеком, а мне про него начинают рассказывать гадости, а я знаю, какой он, то зачем мне рассказывать? Может быть, он что-то сделал вынужденное. Потому что я вижу, что он на самом деле к этому не предрасположен, и даже если мне будут рисовать такую картину, это не получится, потому что я не буду в это верить. Если у человека две руки, а ему нужно третью прикрутить, она не прирастет. У меня свое видение людей, и оно сильное – уверенность в этом есть. Я вижу, какой человек, зачем мне рассказывать, вы сами ошибаетесь в этом. Сами не видите его, потому что я вот смотрю, я пообщалась с ним и вижу, какой это человек, а вы мне про него рассказываете. Может, вы сами к нему плохо относитесь. Я не видела еще, как вы друг с другом разговариваете. Может, вы ненавидите друг друга, поэтому ты мне про него и рассказываешь такое.

Объяснить человеку, как что-то нужно сделать, мне очень просто. Я хорошо воспринимаю объяснения и жду этих объяснений, чтобы мне показали. Мне пока не объяснят, как правильно делать, я не смогу этого просто сделать. Мне нужно показать и рассказать и по ходу на мои вопросы ответить. Потому, что, когда мне просто говорят: «Пойди и сделай», – у меня вообще ступор возникает. «Как? Покажи!» Я буду делать так, как ты объяснил. Нельзя просто говорить: «Сделай!», надо показать примером: «Вот, смотри: чтобы забить гвоздь, берешь молоток, вбиваешь гвоздь, потом надо протереть тряпочкой, чтобы чисто было». Нельзя говорить просто: «Сделай». Я не смогу сделать, мне нужно конкретно показать и объяснить, как делать.

Мне в детстве было все на свете интересно. Я разбирала все будильники. У нас были большие часы настенные, я их ломала, стрелки у меня отваливались. Разобрать-то я их разобрала, а собрать не могу. Я просто в корпус их запихала. У нас дома двое часов таких сломанных лежат, мне было интересно. Конструктор любила с машинками такой. Там много запчастей было пластмассовых, пластиковых, разноцветных, и картинок машин было много нарисовано, которые в итоге получаются. И вот я делала машинки эти.

Еще интересно мне было сходить в новое место.

Убираться не любила. Бытовые дела мне без разницы вообще. Если будет у меня пыль, она мне не мешает. Я дома пыль протираю просто потому, что так принято. Люди заходят, и им приятно видеть чистые поверхности, а не пыльные. И из-за этого ко мне отношение, как к человеку аккуратному будет. А мне вообще без разницы, я могу со стола крошки не убирать, они мне не мешают. Я могу ванну не протирать, мне это не мешает, пока туда что-то не упадет супергрязное, и я буду знать, что там микробы. Жир вот, например, мне без разницы вообще. Могу окна не мыть. Бытовое все мне вообще без разницы, я на это не обращаю внимания. Если бы я жила одна и ко мне никто не ходил – ну, я иногда бы убиралась, когда вот вообще уже до невозможности было бы грязно. Я не люблю бытовые всякие работы, и готовить тоже.

Ребенка такого нужно приучать к домашней работе. Вообще это надо. Если хотя бы изредка не сподвигать его на это, чтобы он убирался, то он вырастет грязнулей. Если это девочка, надо ей сказать, что некрасиво грязной ходить. Ты будешь такая вся мятая, нужно, чтобы все чистенькое на тебе было, красивенькое. Надеть на нее красивое платье глаженое, показать: «Смотри, как красиво. Ты вся красавица сама сейчас. А вот в этом грязном рваном платье на кого бы ты была похожа?»

Меня родители через совесть заставляли домашние дела делать. Они мне говорили, что если я не сделаю, то мне не жалко маму. Она такая уставшая приходит, она будет мыть посуду, а я не хочу ей помогать. Мне было жалко маму, меня совесть мучила, но мне все равно не хотелось это делать. А вот если бы меня попросили: «Надюша, помоги», – я бы сделала. Но когда я уже привыкла, что меня все время так просят, то начинала отговариваться: «Попозже…» Но все равно, когда просят, стараешься сделать. Лучше, конечно, попросить по-доброму, потому что действительно видишь, что человек устал, ему помочь надо.

Очень сбивает, когда ты начинаешь что-то делать, а человек приходит и говорит, что ты делаешь не так. Прямо, критично, что ты так плохо делаешь. Очень сильно это сбивает. У меня был такой момент: когда я совсем маленькая была, меня мама попросила подмести. Я начала подметать. Подметала нормально, а мама у меня взяла веник и говорит: «Ты не так делаешь, я сама сделаю, иди!» И у меня такое смятение в душу запало – я до сих пор вот этот момент очень живо вспоминаю. У меня обида какая-то прямо возникла, что вот я старалась, я пыталась помочь, я старалась правильно все сделать, чтобы красиво, чисто все было, жалела маму, а она вот так на меня, что я неправильно делаю и плохо вообще все делаю. И у меня было очень сильное смятение, и я не хотела убираться вообще после этого. Если раньше я хоть как-то пыталась что-то делать, то после этого момента, когда мама сказала: «Уйди, лучше я сама сделаю», – у меня вообще всякое желание отпало, нельзя так ни в коем случае говорить ребенку.

Если ребенок что-то не так делает – лучше потом переделайте сами или покажите ему, как правильно, но ни в коем случае нельзя говорить, что ты плохо делаешь, ты тупица, бестолочь, неумеха и так далее. Нельзя так детям говорить ни в коем случае.

Если мне что-то приказывают, давят, жестко заставляют, у меня возникает желание сделать все наоборот. Я вообще очень свободолюбивая. Если со мной в таком тоне общаться, то я вообще буду бука. Если меня заставлять – я вообще все буду делать из-под палки, стараться, чтобы как можно хуже получилось, лишь бы от меня отстали. Нельзя заставлять человека силой, показывая властность. Я очень плохо воспринимаю над собой давление. Так нельзя. Ни в коем случае нельзя давить. Если человек хочет со мной общаться продуктивно, чтобы у нас диалог какой-то был налажен, не надо в приказном тоне общаться.

Если ребенок эмоционально возбужденный, подвижный, неуправляемый, в этот момент его нужно занять чем-нибудь, переключить его внимание на что-нибудь интересное. Его очень легко занять, его интересует все на свете. Помню, в детстве у меня был такой эпизод: детишек бреют «налысо», чтобы лучше росли волосы, а я не хотела бриться. Что родители мои сделали: они не стали давить, они не стали уговаривать, они мне дали мешок семечек большой, в который я с удовольствием руки свои запустила, копалась в нем, меня уже ничего не интересовало вокруг. И в это время они меня побрили. Самое эффективное – это отвлечь ребенка, переключить внимание на другое, чтобы он забыл про что-то.

Если ребенок эмоционально возбужден, плачет, привлекает внимание – лучше не реагировать, быть спокойному, как будто ничего не происходит. Вообще не реагировать на вопли на эти. Потому что, если начнешь уговаривать и успокаивать его, он добивается, чтобы его уговаривали и успокаивали еще больше, и он вам будет театр показывать. А если не реагировать, он поймет, что это не действует, и он угомонится. Ему самому-то неохота все время плакать, он успокоится, как будто ничего не происходит. Дать ему другое занятие и не показывать того, что вы реагируете на его эмоции. И все будет нормально. Он сам успокоится, сам займется чем-нибудь. Он подуется, конечно, что вот, не обратили на меня внимания, я тут начал плакать, а никто не реагирует. Это обычно, когда такой ребенок активно и громко плачет – он привлекает к себе внимание. Если вы хотите, чтобы он вами не манипулировал – пусть он прокричится и успокоится. Он может обидеться, но угомонится.

У такого ребенка много вопросов. В маленьком возрасте особо сложные ответы не нужны. Если мне будет недостаточно подробно, я еще спрошу. А если что-то рассказали и ему этого достаточно, никаких еще вопросов ребенок не задает, значит, ему достаточно, нормально. Если ребенок что-то спрашивает – отвечать надо обязательно. Если ему что-то непонятно – надо попытаться объяснить ему на таком уровне, на котором находится ребенок, доступно, а отмахиваться не надо. Если ребенок спрашивает – значит ему интересно. Если его любопытство не удовлетворить, у него останется, что ему не рассказали, а он хотел это знать, и рано или поздно он или опять спросит, или у кого-то еще будет спрашивать. Когда тебе родители или взрослые рассказывают и хотят, чтобы ты действительно понял, с желанием рассказывают, или когда тебе рассказывают абы как, лишь бы только ты отстал – этому ребенку это видно. Когда взрослый относятся к вопросу ребенка небезразлично, то он у него становится уважаемым. Но если даже и не совсем с охотой взрослый отвечает на вопрос, такой ребенок может увидеть, что, например, взрослый устал.

Такого ребенка необходимо приучать заботиться об окружающих. Мне все время мама говорила: «Папа пришел с работы – тихо, не шуми, папа спит». Я знаю, что если человек спит, то не надо шуметь, не надо топать, ходить, кричать, надо тихо посидеть, чтобы он поспал, потому что он устал. К заботе надо обязательно приучать. Меня очень раздражает, что у меня сестра, и ее не приучали к этому. Ты спишь, а она шумит. Человек не понимает: другой спит – надо тихо. А у меня, если человек спит, я уйду в другую комнату, почитаю, чтобы он чувствовал себя хорошо. Если меня попросят в чем-то помочь – я откликнусь на просьбу. Такому ребенку нужно объяснять, что людям нужно помогать. Если ты не будешь помогать, потом и тебе никто не поможет. Родители на своем примере должны показывать, что к людям нужно с состраданием относиться. Мама вообще с самого детства, сколько я себя помню, говорила мне и сестре, что нельзя смеяться над калекой, нельзя над инвалидами издеваться, это нехорошо, это плохо и ни в коем случае так нельзя делать. У меня всю мою жизнь есть сострадание к людям. Помощь, сострадание, заботу об окружающих ребенок воспринимает только через родителей. Такой ребенок, если он может отдать, позаботиться, сам получает энергию. Ты себя хорошо чувствуешь после того, как в чем-нибудь поможешь человеку, начинаешь чувствовать себя более уверенным. Но когда не ценят твою помощь – тебе плохо. Потому что раз помог, тебя похвалили, сказали, какой ты хороший, два помог, потом это становится обыденностью, тебя никто не хвалит, и отпадает желание делать. Надо, чтоб ты делал, а тебя хвалили, показали, что тебя действительно ценят за то, что ты помог, а не так, чтоб ты сделал, а все молча там съели, и никто ничего не сказал. Надо хвалить обязательно, потому что без этого такому ребенку делать что-то сложно. Если бы ему был безразличен тот, кому он помогает, он бы не стал это делать. Он делает это из-за того, что он хорошо к нему относится. Сам по себе он бы не стал этим заниматься.

Такого ребенка кормить надо вкусно и много. Даже если он не говорит, что есть хочет, все равно надо кормить, потому что я не чувствую, когда я хочу есть. Я могу целый день не есть, но в то же время постоянно присутствует чувство голода, оно есть. Оно не острое, но постоянное. Я очень люблю, когда меня кормят, обо мне заботятся. Крем какой-нибудь для рук дадут, кофту какую-нибудь дадут, когда холодно. Я сильно-сильно это люблю. Я готовить сама не люблю, а люблю, когда человек мне дает есть не просто щи, а, допустим, щи и еще картошку с тефтелькой, салатик и чай с лимончиком, и еще булочку. Мне так хочется, чтобы это было все так, полностью. Я непривередливая, я могу вообще питаться чем попало, но так хочется, чтобы было вкусно. Меня пытались учить готовить. Но это воспринималось с отторжением, пока я не стала жить одна. Если ты сам себе не приготовишь, тебе никто не приготовит, и будешь голодная сидеть целую неделю, тогда я стала готовить. И то, готовлю по минимуму, без разносолов, в воскресенье или в субботу я варю кастрюлю или супа, или щей и ем потом неделю. У меня получается готовить, у меня и вкусный борщ, и вкусный супчик, и вкусные драники, очень вкусные, но я не хочу этим заниматься, мне не нравится. Мне неинтересно. Надо постараться такому ребенку привить любовь к домашним делам.

Часто мне хочется показаться уверенной среди других. Когда люди видят уверенного в себе человека, они начинают к нему относиться с большим уважением, чем если бы он был неуверенный и пытался перед ними заискивать как-то. Человеку приятно общаться с равным или с более высоким человеком, за которым есть куда тянуться, а не с тем, кто ниже его, кто, наоборот, до него пытается дотянуться. Когда с людьми общаешься и ведешь себя более уверенно, более масштабно, сам себя хорошо чувствуешь. Но долго так себя трудно вести. У меня была ситуация: я была самой старшей во дворе, детей было много. Я была лидером, у меня изначально была такая позиция, что меня все слушались. Если, например, начинаем обсуждать, кто во что хочет играть, все смотрят, что я скажу. Я говорю: «Давайте вот в это играть», и все начинают играть в это. У меня изначально так было, но это сыграло плохую шутку во взрослой жизни, потому что сейчас мне очень тяжело воспринимать, когда люди не реагируют таким образом на меня. Это идет именно из детства, я это понимаю, потому что у меня с детства не было конкуренции, у меня изначально такая позиция была, что я — лидер, и все будут делать, как я скажу. А людям взрослым сейчас без разницы, что ты думаешь, они ценят тебя по своим каким-то критериям. Надо учить ребенка бывать на разных ролях в жизни, а не только в позиции лидера.

Нужно одобрять увлечения ребенка, чтобы он чувствовал, что то, что ему интересно и значимо для него, стоит того, чтобы он занимался этим и что взрослые уважают его право заниматься этим. Вот именно такое уважение к ребенку, как к взрослому, как к Личности, не то, что «ой, муси-пуси, мой маленький ту-ту-ту», – нет. С тобой обращаются ласково, тебя называют не Надя, а Надюша, или Надюшка, но это не муси-пуси, это просто хорошее отношение, и люди тебя уважают, они ценят то, что ты делаешь. Вот это – одобрение твоих решений, может быть, и не очень правильных – тогда нужно просто объяснить, как правильно. Не то, что ты там маленький, глупенький, а ты – Личность!

Увлечения у такого ребенка короткие, заинтересовало одно – клево, красота, я буду этим заниматься, это мечта всей моей жизни. Позанималась несколько дней, неделю, месяц, уже неинтересно, надоело. Потом следующее увидела – опять восхищение, и так каждый раз. Долговременных увлечений мало, у меня было и фотографирование, и театральный кружок, рисование, сборка моделек машин, короче, много-много-много увлечений было, но они были все короткие. И до сих пор – тоже короткие.

Я с детства очень много читаю. Надо, чтобы дома книжки были – и были разные. Вот у нас дома был шкаф, и там целая секция была детских книг всяких, мне нравилось самой читать. Мне говорили: иди, делай уроки, а не читай книжки. У меня была раскладная книжка: когда ее разворачиваешь, там всякие фигурки встают, там про царевича, все красиво, красочно, с домиками, с замками. Эта книжка мне сильно нравилась. Были детские книжки про зоопарк, где всего две строчки на странице написано, а в основном картинки. Я не помню, чтобы мне в детстве много читали. Сколько я себя помню, у меня самой была тяга к книжкам, я и приключенческие читала, и про любовь читала, и все на свете я читала. Мне не нравились многие произведения, которые по школьной программе проходили, потому что они были неинтересные. Сейчас я думаю, что мы их просто рано проходили. Не хватало ума все это понять. Я читала Майн Рида, читала Беляева. Все у них прочитала. Джека Лондона читала много, мне нравились приключенческие книжки. Это примерно класс седьмой. Потом, когда повзрослей стала, любовные романы стала читать. Как приучить ребенка читать? Надо с раннего детства каждый день ему читать интересные книги.

У меня постоянная необходимость узнавать что-то интересное. Я сейчас на работе в Интернете сижу целый день, мне работать некогда, мне и это интересно, и это интересно, и это интересно, я раскидываюсь, мне все хочется посмотреть, все скачать, все узнать, глаза болеть начинают, а мне все интересно, мне всего хочется. Домой накачала себе целую флешку книг. У меня дома на компьютере этих книжек электронных лежит куча, наверное, библиотека целая. Постоянно хочется интересного и интересного.

Этому ребенку память нужно развивать, внимание нужно развивать. Сейчас полно разных современных методик, у этого ребенка и памяти часто нет, и рассеянность очень большая, и часто забываешь все. В голове мало что задерживается. Интересно все, а запоминаешь мало.

У такого ребенка много разных идей. Если взрослый сам не верит в какую-то безумную идею ребенка, то нужно хотя бы сделать вид, что поверил. Мои родители плохо относились к моим безумным идеям. Мне было обидно из-за этого, потому что я знаю, что можно так сделать, и клево, супер было бы. А они мне говорят: «Что ты сказки рассказываешь. Такого не может быть, и вообще это глупости какие-то, взрослые люди так не делают. И вообще, этим не надо заниматься, это все белиберда, то, что ты говоришь». А ты же видишь, что это вообще клево, если эскалатор из дома прямо до остановки сделать. Встал на него – и вот ты на остановке. Но ты не понимаешь, что это не совсем реально. Ребенку не надо рушить мечту и фантазию жестко. Ему надо объяснить, например: «Если ты сделаешь такой эскалатор, его нужно будет чистить от снега, иначе он не будет у тебя работать, от воров его оберегать. Представляешь, сколько тебе надо будет работать с этим эскалатором, сам подумай?!». Ребенок подумает: и это надо делать, и это надо делать, и это надо делать, а делать неохота. Дойду до остановки без эскалатора. Не надо ребенка разочаровывать и обрубать ему концы фантазии, не надо ему говорить, что вот ты глупости рассказываешь, белиберду всякую. Если он говорит глупости, объясните ему, но не надо его самого дурачком перед ним самим представлять.

В школе ему нужно показать, и другим нужно показать, что он хороший ребенок. Смотрите, какой он замечательный, он такой неординарный, чтобы он сам увидел, что его действительно таким считают. Когда мы пришли в восьмой класс, у нас была учительница по физике. Я физику не лучше остальных знала, но как-то я решила вместо одного задания два, и учительница мной повосхищалась: «Ой, Надя, какая ты молодец, ты два задания решила, ты просто умница-разумница. Вот смотрите, Надя – это вообще». И Надя после этого в течение чуть ли не года решала все задачки по каждому параграфу. Только чтобы учительнице показать: «Смотрите, вот я прорешала». Она посмотрит: «Да, слушай, ну ты вообще молодец, как ты и здесь придумала, и вот это сделала». Когда учительница скажет: «Вот какая у вас Надя, она прорешала все задания, она молодец!» И ты будешь делать. Будешь сидеть тихо, смирно, если всем скажут, какой ты тихий, смирный, какой ты замечательный. Нужно говорить: «Хороший», плюс желаемое качество, какое ты хочешь, чтобы в нем было. Какой хороший и послушный. Какой он хороший, каждый день цветок поливает. Какой он хороший, он три книжки прочитал за неделю, он будет это делать, потому что он такой хороший. Ну ладно, я сделаю это, но я зато такой хороший… Похвалите плюс авансом то, чего вы хотите от него добиться. Малейший плюсик ему в этой области, даже случайно раздуть – и он будет делать, потому что он понимает, что он такой особенный, такой уникальный, и он это сделает. У такого человека чувство не только своей уникальности, но и уникальности всех. Нет такого, что ты над кем-то, но есть такое, что ты другой. И Вася другой. И Петя тоже. И Вера ни на кого не похожа, она тоже другая. Нет какого-то повышенного самомнения по этому поводу. И нет такого, что все на одной линии, все одинаковы. Каждый уникален по-своему, и ты уникален тоже. Такой ребенок хочет, чтобы его выделили, заметили его уникальность, выделиться очень сильно хотелось, и до сих пор хочется. Первый сотовый телефон я купила, когда еще на нашем курсе ни у кого не было телефона с фотокамерой. Волосы у меня длинные были и коса длинная, ни у кого не было. Все говорили: «Ай-ай-ай, ах какая коса», пели дифирамбы. То есть хочется все время выделяться, чем угодно. Если ты умеешь что-то делать лучше других – то этим, если не умеешь, то что-то купить. Если все восхищаются сотовыми телефонами – то сотовый телефон купить лучше, чем у других. Если все спортсмены, или, например, диета – я просидела на этой диете два месяца, талия стала пятьдесят девять сантиметров. Чем угодно, но хочется выделиться, и чтобы этим восхищались. Нужно показать еще человеку, который действительно разбирается в этом, чтобы он оценил. А уж если и он оценит, то уж точно хорошо я выделилась.

А еще кроме как выделиться – еще и внимание к себе привлечь. В ребенке эту изюминку надо замечать, хвалить, давать внимание, ребенку нужно это, чтобы его видели, чтобы он был в центре. Кому-то нравится, чтобы он сидел в уголочке, чтобы его никто не трогал, а мне, наоборот, нравилось, чтобы на меня все внимание обращали.

К вечеру у такого ребенка подъем энергии, и ему хочется чем-то заниматься – пусть занимается до «отбоя». Но укладывать спать такого ребенка лучше в одно и то же время.

Утром, в выходные дни, такому ребенку обязательно нужно давать выспаться. Я часто дольше, чем до двенадцати сплю. Я знаю, что я целую неделю просыпаюсь в семь, ложусь около одиннадцати, я знаю, что суббота и воскресенье – это у меня дни, когда я намеренно отсыпаюсь. Никто никуда меня не потянет, никаких встреч не назначаю, это очень важно, и хочется поспать, и надо поспать. Надо давать поспать человеку, чтобы он отдохнул, потому что невозможно все время быть в жестком режиме. Обязательно надо, чтобы какое-то расслабление было.

Меня обижало в отношениях в детстве, когда на меня давили. Когда возникает сила или угроза силы. Я боюсь этого, я не могу противостоять против этого, и мне это сильно не нравится. Когда ты видишь, что человек сильнее тебя и он пользуется этим, он давит на тебя, подавляет, это мне очень сильно не нравится. Вообще тяжело воспринимается. Самое главное – ты понимаешь, что ты ему не можешь ничего противопоставить против этого, и плохо себя ощущаешь, неуверенно. Самооценка падает. Не люблю, когда давят на меня.

Еще не люблю жесткий режим. У нас на прежней работе вообще было строго с этим. Приходить человек должен был к определенному времени каждый день. Каждый день ты приходишь и идешь в специальный кабинет, там лежит журнал, часы висят и девушка сидит. Ты расписываешься, в журнале отмечаешься, во сколько ты пришел, а она расписывается за тобой. И когда уходишь – тоже записываешься, вообще жесткий режим. Если опаздываешь – тебя ругают за это, если задерживаешься на обеде на десять минут – тебя еще наругают, вообще как в армии. Мне это сильно не нравилось. Вообще ужас какой-то.

Напрягает, когда жестко заставляют выполнять обещания. Часто обещаешь, но приходится переносить, или какие-нибудь обстоятельства возникают непредвиденные, и плохо, когда человек тебе это в укор ставит. Ты ж сам стараешься не подвести его, выполнить, но обстоятельства возникли такие.

Когда иерархия, тоже мне не нравится, когда человек общается только как руководитель с тобой. Как с человеком – он с тобой не общается, он только как с должностью с тобой общается, с исполнителем работы какой-то, мне это не нравится. Сама я могу к любому руководителю подойти, хоть к директору института, без малейшего колебания. У нас сидит, например, заместитель директора института, второй по важности человек, и мы должны подписывать документы, сначала секретарю положить, а потом секретарь несет к нему, а я к нему напрямую хожу, говорю: «Иван Петрович, подпишите документ», потому что я к нему не как к должности обращаюсь, а как к человеку. Если б я к нему как к заместителю директора обращалась, то я была бы маленькой пешкой по сравнению с ним. А когда я к нему как к Ивану Петровичу обращаюсь, то мы с ним люди оба, и нормально можно общаться. Я и посмеяться могу с начальником, у меня нет трепета перед должностью. Мы все люди.

Хроническое недообщение и недолюбленность какая-то ощущается, если мало людей вокруг, с которыми можно хорошо и интересно общаться. Мне хочется, чтобы с кем-то у меня была душевная привязанность. Надо, чтобы были люди вокруг. Одному тяжело.

Тамара Ш.

Дома я старалась держаться незаметно, много вопросов не задавать, чтобы мне лишний раз не нащелкали по носу. А вот в других ситуациях, когда я где-то была одна, вот это мне нравилось, конечно. Я себя долго одергивала, сейчас вот только научилась себя сдерживать. Порыв внутри, до сих пор есть! Приведу пример.

Я очень любила объяснять. Кто-то, допустим, на остановке стоит и другого спрашивает: «А как туда-то пройти?» или «Почему вот это-то там?» Я-то знаю. И вот мне хочется прямо на улице начать объяснять: «Ну что же вы, вот так и так вот надо», объясню, как проехать. В подростковом возрасте я этим даже баловалась иногда. Кто-то разговаривает друг с другом на улице или в транспорте, и меня-то даже и не спрашивают. А я вижу, что тот человек, кого спрашивали, не отвечает – я обязательно влезу, я же умная вообще, и тем более я знаю.

В школе я не озорничала. А на любой вопрос учительницы я с поднятой рукой. Ну, уж если я хоть чего-то, хоть чуть-чуть, даже видела там краем глаза, может быть: «Я! Дайте мне ответить». Мне уже учительница: «Ну дай другим-то поотвечать». Если уж я вообще ничего не читала, может, такое и бывало, учительница даст наводящее что-то, и я: «О! Я где-то это слышала!» Я могу и с этим влезть, хоть я и учебник не читала. Я стремилась отвечать так, чтобы меня похвалили, естественно.

Хвалить надо за то, что ты такой умный. Если он что-то сделал, похвалить: «Спасибо, как ты хорошо это сделал. Мы ж, прям, без тебя бы вот тут никак уже. Да, и нам бы трудно было бы тут без тебя. А вот ты как пришла, и все, у нас тут все нормально».

Я была сильная, я была спортсменка. Выделиться надо было. Дралась я в исключительных случаях только. Я занималась плаванием. И вот, помню, какие-то соревнования у нас были местные, в бассейне нашем. И я весь класс привела посмотреть, как я там «победю», чтоб показать, что я крутая вообще-то.

А что самая умная – ну это постоянно перло. Это ощущение, оно там где-то глубоко внутри. Его как бы не афишируешь, но оно просто какое-то спокойное осознание там внутри, что кто бы мне тут че-то не говорил – да че они тут, я-то знаю это намного лучше. Чтобы тут, во внешнем мире, ни творилось, я-то все равно вот такая уникальная. Даже если меня там поругают или еще что-то, думаю: «Ну ладно, что вы ругаетесь? Вы просто меня не понимаете, я вот не такая, как вы». Я это не говорила, естественно, но ощущала. Я от вас отличаюсь. Это все внутри проговаривается или просто чувствуется.

Я когда сестре сказала об этом, она мне ответила: «Я не знала, что ты считаешь себя уникальной». Это очень глубоко внутри, это вообще не афишируется. Это как бы вот там внутренний такой островок спокойствия, что ли, вот как якорь внутренний. Что бы тут ни творилось во внешнем мире, у меня там есть вот этот как бы секрет, тайна эта, что я вот какая! Что бы тут ни делалось, а я-то вот какая! Это у меня до сих пор есть. Все приходят на работу вовремя, но я же, я не могу прийти вовремя, я же не такая, как все, я же не могу, как они все, прийти вовремя на работу. Я же вообще другая, другого склада, мне нельзя вовремя приходить на работу. Как же вы, что ж вы беситесь там, эти руководства, переписываете всех, кто во сколько пришел. Думаю: «Ну я-то ж… Зачем меня сравнивать с другими-то?!»

Обсуждать и осуждать людей в присутствии этого ребенка нельзя. Помню из детства. Моя мама, она очень любит давать оценки людям, обсудить какие-то чувства. Мне это слышать было очень больно, тяжело и неприятно. В противовес словам мамы, я всегда внутри себя находила оправдания любому из этих осуждаемых людей. С детства я приучилась, что, чтобы там моя мама про кого-то ни говорила – это у нее свои мысли. Внутри у меня было: «Ну что его осуждать? Он же просто вот потому-то и потому-то так вот сделал» Плохо одет – думаю, потому, что, может быть, у него зарплата небольшая. С детства у меня это все постоянно внутри. Видимо, сейчас я понимаю, что мне неприятно было слушать, когда кого-то осуждают, и я как бы любому находила оправдание. Этот ребенок людей любит. Ему хочется пойти к людям с открытой душой, и он хочет, чтобы и они ему ответили тем же.

Сейчас я чувствую, что мне было бы приятно, если бы мои родители понимали меня и были ко мне ближе.

В последний год перед школой мы переехали на другую квартиру, и, соответственно, я пошла в новый садик. Там детей можно было оставлять на «пятидневку», то есть не забирать домой всю рабочую неделю. Для меня это было мучением, как тюрьма. Большинство детей из группы, как мне казалось, спокойно это переносили: вечером играли или еще чем-то занимались. Меня же нянечка не могла отогнать от двери. Я упрямо стояла, уткнувшись носом в стекло, и ждала, что родители все-таки придут за мной и заберут домой. Иногда такое чудо происходило, и папа приходил за мной посреди недели, но это было всего несколько раз. Тот год, проведенный в этом садике – одно из самых тяжелых и мучительных воспоминаний детства. Когда у меня появился свой ребенок и он попал в садик интернатного типа, я ездила за ним практически каждый день не взирая ни на усталость, ни на погоду, ни на здоровье, хотя на дорогу уходило по два-три часа утром и столько же вечером (а мой садик находился в двадцати минутах ходьбы от дома). Мне даже работу посчастливилось найти со свободным графиком, чтобы успевать ездить за ребенком. Я убеждена, что ребенок, как и взрослый, имеет право после целого дня, проведенного среди чужих людей, вернуться в свой дом, в убежище, чтобы отдохнуть, расслабиться, побыть самим собой, снять маску, не боясь, что тебя станут негативно оценивать.

Помню, в дошкольном и младшем школьном возрасте больше всего меня «убивали» именно оценки моего поведения со стороны посторонних людей. Вот, например, едем мы с родителями к бабушке в пригород. В автобусе встречается какая-нибудь мамина или бабушкина знакомая и начинает при мне обсуждать меня с моей мамой, как будто я пустое место. А если их разговор проходил без меня, то, выйдя из автобуса, мама обязательно мне пересказывала все замечания, которые высказывались в мой адрес совершенно чужой для меня женщиной. Например: я не поздоровалась с кем-то (я помню, что была очень стеснительной), или я что-то не правильно ответила, или я не так посмотрела, или я место не уступила и т. п., и т. п., и так до бесконечности. Мне вспоминается, что в том возрасте я жила в постоянном страхе получить от кого-то замечание: от мамы или от бабушки, а еще хуже от посторонней женщины. Я потом долго ловила себя на мысли, даже будучи уже взрослой, что просто ненавижу и боюсь женщин среднего и пожилого возраста.

Я всегда была большая «копуша»: всегда одевалась и ела дольше всех. Мне за это попадало от воспитателей и учителей. И вот однажды в садике взрослые уже отчаялись дождаться, когда же я соберусь на прогулку, и повели всех детей во двор, а меня и еще одного мальчика оставили одеваться самостоятельно. Но он так смешно одевался, у него все было смешное: и варежки, и валенки, и шарф смешной, в придачу он еще и кривлялся. У меня, видимо, тоже получалось смешно натягивать одежду. Я помню, мы так хохотали, что от смеха не могли даже шевелиться (смех ведь расслабляет). Наденешь один сапог и падаешь на скамейку от хохота, отдохнешь, и дальше. Но потом все-таки нам удалось унять смех, и мы кое-как все же оделись и двинулись к выходу... В этот момент в дверях начали показываться дети, которые уже возвращались с улицы, так как прогулка уже закончилась. Погулять мы не успели, но успели хотя бы одеться. Это самое замечательное и светлое воспоминание моего раннего детства.

Когда я пошла в первый класс, мама, собирая меня в школу, клала мне с собой яблоко или бутерброд. И когда после школы она начинала меня спрашивать, съела ли я его, я обычно отвечала, что, нет, потому что не успела, а само яблоко у меня стащили. На что мама мне говорила: «Другие дети успели стащить яблоко и съесть, а ты просто съесть не успела». Без комментариев! Насколько я помню, я очень стеснялась, а на перемене просто впадала в ступор, не зная, что ожидать от других детей. На уроке было более или менее безопасно, пока дети были под контролем учителя, а вот на перемене – другое дело, постоянно приходилось быть на чеку. Но это только в первом классе, в следующих – я уже носилась с мальчишками по классу, играла в догонялки и т.п.

В школе я училась очень хорошо, особенно в средних и старших классах. В начальной школе у меня были проблемы с математикой и с чтением (медленно читала), да и вообще была во всем очень медлительной. У доски примеры решала тоже очень медленно. Помню, однажды даже учительница устала ждать, когда же я решу пример на доске, отчего я стушевалась еще больше. В начальной школе я получала в основном три и четыре, за что родители меня частенько стыдили. Единственным лучом света в той ситуации был для меня мой любимый дедушка. Когда меня, первоклассницу, привозили к нему в гости, он начинал спрашивать, как мне в школе, нравится или нет и какие оценки я получила. Родители, глядя на меня с укоризной, заставляли рассказать деду, что я получила тройку. Никогда не забуду его замечательную реакцию: «А что? Тоже хорошая отметка, это же не два и не кол! Бабушка, подай мой кошелек. На тебе, внучка, рубль!» (и протягивал мне бумажный рубль!!!). А уж если я приходила и говорила, что получила четверку, он говорил, что это вообще отлично, и за это давал мне бумажную «трешницу». Я была в восторге!

Когда мы перешли из начальной школы в четвертый класс, я как-то постепенно вошла в колею, в учебе наступил какой-то перелом. Учителя стали меня хвалить, сначала по русскому языку, а затем и по остальным предметам. Я сначала сама была удивлена этому. Я считала, что осталась такой же, как и раньше. У меня тогда даже мелькнула криминальная мысль, что, наверное, это родители попросили учительницу хвалить меня (что называется – много ли человеку надо для счастья?!). Не знаю, что там было в действительности, но на такой благодатной почве, как похвала учителей, я вскоре превратилась в лучшую ученицу в классе (пятый-шестой класс), а к седьмому-восьмому классу и в лучшую ученицу в школе. Учителя меня в один голос называли «палочкой-выручалочкой», особенно, если на урок приходила проверка из РОНО, они всегда могли рассчитывать на мои правильные ответы на уроке. К тому же я еще была и спортсменкой, и комсомольским вожаком. Ну, в общем спортсменка, комсомолка, активистка..., вот только, красавицей быть не собиралась. Моими героями в то время были Павка Корчагин и Овод, до глупостей ли тут было! Я даже помню, если у меня вдруг что-то начинало сильно болеть, то я вспоминала, как было плохо Павке Корчагину, как он мучился, и моя боль проходила сама по себе.

Гуманитарные предметы я вообще слушала раскрыв рот, особенно если это преподавалось эмоционально (хоть немного). Больше всего я любила естественные науки: физику, биологию, анатомию. Я, сколько себя помню, хотела стать врачом, и в этих предметах была особо сильна, даже занимала первые места на олимпиадах по ним.

К выпускному классу я стала мечтать о том, чтобы заниматься наукой, постигать неизведанное и путешествовать одновременно. Все эти три задачи вмещала в себя, на мой взгляд, наука – океанология. Я представляла себя спускающейся в глубину океана в батискафе, а кругом подводный мир. До сих пор от этой мечты аж дух захватывает. Но мечта так и осталась мечтой. Чтобы ее осуществить, нужно было ехать поступать или в Москву, или в Ленинград, а я струсила в последний момент и не поехала. Осталась в своем городе и поступила здесь в институт, у которого хотя бы название перекликалось с моей мечтой – Водный.

И вот только в институте я поняла, что же меня так тяготило в школе, несмотря на все мои успехи в учебе. Это – дисциплина и подчинение строгому распорядку! Как говорится, все познается в сравнении – учеба в институте отличалась от школы, как небо и земля. В институте была свобода! Хочешь – ходи на лекции, хочешь – не ходи, был бы результат. Тяжелее всего в жизни для меня соблюдать дисциплину, это мой бич. Затолкать себя в какие-то временные рамки, особенно что-то начать в определенное время или прийти куда-то к определенному часу – это настоящее испытание для меня. По мне лучше позже начать дело и позже его закончить, но заниматься с удовольствием и вдохновением, чем тупо отсиживать время от звонка до звонка, особенно утром, практически еще не проснувшись. Я считаю, что наше общество пытается всех нас «расчесать под одну гребенку» и переделать нас, иррационалов, в рационалов. Мы протестуем!

Дон Кихоты о себе

Софья Е.

Помню в детстве, зимними вечерами, когда я шла по улице и поднимала глаза, то меня поражало это огромное темное небо с яркими звездами. Мне хотелось знать: как это – звезды, как это далеко, что это такое, как это все устроено. Мне всегда хотелось знать, что там.

Потом, когда я стала постарше и училась в школе, иногда я слышала, что кто-то рассказывает политические новости: в такой-то стране, в такой-то стране. Мне трудно было представить себе целостную картину мира. Но мне всегда этого хотелось. Мне все­гда хотелось знать: как что с чем связано, как все устроено, как это все взаимодействует – между государствами, между людьми; устройство мира. Неизвестность – это для меня главное, что вызывает интерес к чему-то.

Помню, совсем была маленькая, мне было, наверное, года три-четыре, я смотрела на взрослых, когда они что-то от меня требовали или разжевывали и объясняли. Я думала: «Господи, неужели они не понимают, что я все понимаю. Чего это они так все мне разжевывают, я уже давно все поняла». У меня это было очень яркое ощущение в раннем-раннем детстве.

Чтобы узнать, понял человек или нет, достаточно спросить у него что-нибудь на основе объясненного материала. Информации, изложенной в объяснении, ему должно быть достаточно для ответа на вопрос. Обычно мне просто видно, понимает или нет человек. Когда понимает, обычно задает попутные вопросы, уточняет, глаза «осмысленные». Когда не понимает или молчит, стоя с «пустыми» глазами (значит, впал в транс), или кивает в тему и не в тему, на вопросы начинает мямлить что-то несвязное, продолжить мысль не может и своих не предлагает.

В жизни я увлекалась очень многим: судебно-медицинской экспертизой – причем меня интересовало всегда самое сложное, в судебно-медицинской экспертизе я занима­лась вопросом времени нанесения повреждения. Еще я занималась восточной медициной, нумерологией. Некоторые вещи могут меня сразу увлечь, и практически мне понятно, куда это в будущем можно приложить. Моя беда, особенно в науке – я беру слишком большой объем. Мне нужно, чтобы все было понятно. Если я чем-то увлекаюсь, иду очень глубо­ко и остановиться не могу. Люди уже лекции читают, курсы проводят, а я все еще разби­раюсь, иду все глубже и глубже. Оформлять и приводить в порядок разработанное мной мне было всегда неинтересно.

Надежда С.

Люблю копать новую информацию. Мне очень многое интересно. Все хочется, интересным наполняется весь мой мир. Не всегда времени хватает, к сожалению, потому что я вижу: и это интересно, и это, и это, и это… И все хо­чется! И за одно возьмешься, а тут по пути еще много интересного – и здесь уже закопа­лась. В Интернете за чем-нибудь пойдешь, а уйдешь так далеко от этого. Сохраняешь, сохраняешь, уже флэшка забивается – еще много надергала по пути интересного.

«Копаю», пока тема мне интересна, а как только перестает быть интересной – все, мне не надо. Если мне что-то интересно, я наполняюсь этим вся – «идея фикс». Я суще­ствую не здесь, а где-то, в чем-то, в идее. Если в голове идея, я все забуду: сижу, думаю, вдруг в мозг приходит что-то левое – интересное до страсти! И я начинаю думать об ин­тересном. Думаю, думаю, думаю. А как так, а как так, а как так… О! Классно! Я могу го­лодная сидеть… Книжку начну читать – положу, возьму другую – интересно! Я себя корю, если интересное упущу. Я знаю, если пройду и интересного сейчас не возьму, то я про это забуду. Я и за следующее хватаюсь, потому что тоже боюсь упустить, я раскидываюсь сильно.

Интересов очень много. До такой степени за день информации набираю, что вечером еду в автобусе, сижу, глаза закрою – и главное не думать, не думать… Пытаюсь расслабляться, чтобы в голове была пустота, потому что иначе свихнуться можно. Я как наркоман. У меня есть много информации, но пройти мимо новой я не могу. Знаю, что мозги вспухнут, потом разбе­русь, покопаюсь, додумаю. Я очень много покупаю книг и скачиваю из Интернета.

В Интернете я подписалась на многое: научные новости, суперинтересные изобретения, астрономия, открытие древних цивилизаций, нано-технологии. У меня все это приходит по электронной почте – классно!

Моему интересу поменяться запросто вообще – легко, легко!

Идеи в голове рождаются, рождаются, и процесс этот остановить практически не возможно. Идеи приходят постоянно. Зубы чищу: «Вот бы создать жидкость, которой можно прополоскать вместо зубной щетки». Идеи до конца додумываю редко. На будущее смотрю с энтузиазмом.

Я считаю, что самое главное в жизни нашей – это идея. Она переходит в мысль, мысль продуцируется, трансформируется … и ты получаешь, что тебе надо. Главное для меня идея, а не ее воплощение. Я могу ее кому-нибудь сказать, предложить, пусть делают по моим идеям. «О! Пап! Смотри! А клево было бы так сделать?!» Смотрю – пошел, начал ковыряться. Идея не пропала.

Часто бывают мысли-идеи о том, что «было бы прикольно сделать». Некоторые из них я потом вижу воплощенными в разных устройствах и разработках.

Например, сижу как-то вечером за компьютером. Свет не горит и клавиатура чер­ная. Думаю: «Догадались клавиатуру черную сделать, а надписи на кнопках – бордовые. Не видно совсем. Можно было бы подсветку установить, гораздо удобней работать было бы». Через несколько месяцев в компьютерном магазине смотрю – новинка – кла­виатура с подсветкой. Только они клавиши целиком светящимися сделали, а можно было другой вид подсветки сделать. Чтоб только цифры светились и окантовки клавиш. И в энергопотреблении выиграли бы, и в дизайне. Ну ладно, хоть так сделали. Молодцы.

Сегодня ночью посетила меня еще мысль о бумаге, которую будет видно в темно­те. На нее должна быть нанесена фосфоресцирующая разметка. А в комплекте к ней мож­но будет выпускать ручки со светящимися чернилами. Будем ждать, наверное, скоро по­явятся в магазинах.

Маленькая была, не доставала до раковины. И думаю: «А клево было бы ее взять и опустить на нужную высоту. Нажал кнопочку – и готово. А мама с папой придут, себе поставят как надо им». А еще я мечтала, чтобы лампочка на свист загоралась. Мне всегда хочется соединить несоединимое.

Люблю размышлять над тем: «Что было бы, если бы…», дальше выдвигается ка­кая-нибудь фантастическая гипотеза, типа: «Пропала сила тяжести, люди стали читать чу­жие мысли, открыли проход во времени, океан заселили неизвестные науке существа, об­наружили обитаемую планету, изобрели вещество-невидимку и т.д.» Начинаю размыш­лять о разных вариантах развития событий, возможных последствиях и т.д.

Люблю пого­ворить, причем не просто так, а со смыслом, обстоятельно, на конкретную тему.

Я себя в настоящем не вижу. Меня, если честно, в настоящем нет вообще, я посто­янно где-то далеко, в основном в будущем. Оно рисуется радужное. У меня в будущем бу­дет успех, позитив, много активности, интересные события, путешествия, презентации, новая информация.

Будущее многовариантно. Причем события из него являются перспективой происходящих в настоящем. Вероятность наступления разных событий можно оценить, как и их направление развития и последствия.

То, что будет действительно в будущем, вообще не пугает. Я спокойна насчет бу­дущего, насчет перспектив, будущих возможностей. Даже если сейчас трудно, впереди бу­дет обязательно хорошо. Я внутренне свободный человек – я в своем будущем.

У меня на рабочем столе заставка: птица в полете и видны окрестности – земля. Птица – это я, свободный человек.

Мне нравится, когда дело только начинается. Дело может развернуться по-разно­му: может так, а может по-другому. Перспективы радуют меня. Я их люблю очень сильно и все оцениваю с точки зрения перспективы.

Каков мой мир? Это мир будущего. Высокотехнологичный, светлый, удобный, добрый. В нем много интересного и каждый может реализовать себя, делая полезное и для остальных. В этом мире с восторгом принимают новые идеи и предложения и помогают их воплотить. В мире живут счастливые люди, каждый в нем доволен собой и окружаю­щими. В этом мире все любят друг друга. В нем царит доброжелательность, и людям не из-за чего бороться. Это мир рождения и развития, мир новых открытий и волшебных перспектив, вы­сокой науки и свободной души.

Мой мир – мечта.

Если у меня будет много-много денег, то я разверну грандиозный благотвори­тельный проект (типа борьбы с глобальным потеплением, поиска лекарства от старости, озеленения пустынь, бесплатных частных клиник для бедных, возрождения и охраны ред­ких видов животных, финансирования уникальных научных разработок и исследований и т.д.). Он будет полезен для людей и сделает их счастливыми.

Я много думаю, словами. Спрашиваю у себя, сама отвечаю, недоумеваю про себя, делаю оценки, рассуждаю, ищу ответы и решения.

В мыслях меня чаще всего интересует вопрос «почему?». Есть один советский мультик, в нем главный герой – мальчик, который задает кучу вопросов. Почемучка. Так вот, это, наверное, я. Начинаются мои вопросы обычно с удивления: «Ух ты», «Ого!» – возникает интерес, а вместе с ним лавина вопросов.

Сейчас я приведу пример моих внутренних размышлений. Иду я по улице и вижу, что столб, который держит троллейбусные про­вода, сильно наклонился. Мои мысли. «Ого! Столб наклонился. Сильно – упасть может. Как он хоть до сих пор не упал? Почему?»

И начинаю размышлять: «Сломаться сразу он не мог, потому что сделан не из де­рева (хрупкого материала), а из металлического сплава. Сплав имеет определенный запас прочности на изгиб. К тому же, столб не может упасть, пока его центр тяжести не сме­стится за пределы периметра площади опоры. Для этого он сделан книзу утолщенным, а кверху – потоньше. Из-за вязкости материала, даже при превышении запаса прочности, столб начнет сначала изгибаться, все еще находясь неподвижно в месте его закрепления в земле. Он врыт в землю на определенную глубину, где его для большей устойчивости, скорей всего, держит вертикально бетонное основание. В дальнейшем возможно смеще­ние бетонного основания и, как следствие, столб вместе с ним будет выворочен из земли».

После такого мыслительного анализа следует предположение: «Может, это, нача­ло конца? Когда столб уже начал изгибаться, так как сила натяжения проводов, постоянно действующая на его вершину, уже близка к критическому значению запаса прочности ме­таллической конструкции? Тогда возможны варианты. Или его заменят до того, как про­явятся негативные последствия (в виде его падения), или столб упадет (маловероятно). Падение приведет к обрыву линии проводов, встанут троллейбусы, образуется несколько пробок по городу, будут вызваны ремонтные бригады, они найдут причину (если до этого никто не позвонит и не сообщит ее) и ее устранят примерно за полдня. Второй вариант развития событий маловероятен, так как, скорей всего, все столбы периодически проходят технический осмотр, и наверняка этот столб просто скоро заменят».

На этом мысль завершается и убирается в память, откуда при необходимости мо­жет быть извлечена в сжатом виде. При распаковывании она будет звучать при­мерно так: «О! Наклонившийся столб – его скоро заменят». Процесс анализа ситуа­ции вместе с додумыванием и предположениями возможных вариантов обычно занимает от нескольких секунд до нескольких минут.

Я люблю подробно объяснять. Могу вообще долго-долго. Если вижу, что человеку надо это и что он вникает действительно, я могу вообще сильно-сильно загрузить. И некото­рые подвисают – отрубаются. А некоторые не подвисают, и я вижу, что человеку нравится то, что я ему объясняю. Я ему еще сильнее объясняю, еще несколько вариантов предложу, по-разному ему объясню, чтобы дошло наверняка. Если вообще не понимает, я могу пря­мо подробно, вообще примитивно объяснить, чтобы любой первоклассник понял. Я ему буду всякими способами объяснять: на букашках, на листочках – чем угодно. Я прямо распаляюсь, мне хочется посильней, чтобы ему еще понят­ней было… Буду объяснять, объяснять, объяснять, объяснять, объяснять – не может быть такого, чтобы че­ловек не понял из моего объяснения.

Я могу и на следующий день прийти, если будет надо дополнительную информа­цию. Ведь я не знаю, что ему нужно.

Я натренировалась видеть – зависает (в трансе) от моих объяснений или не зави­сает человек. Если я увижу, он уже в трансе, зависает, я ему говорю: «Ну ладно, давай тогда с то­бой завтра разберем, ты отдохнешь». И если он еще более менее вменяемый, если он способен еще что-то воспринимать – я ему могу написать, на что в данном вопросе особо акцентировать внимание, если он сам захочет разобраться. Если он способен что-то еще воспринимать. Но я ему скажу: «Ты приходи, я тебе еще подробнее объясню, чтобы ты понял». Ну, он просто уморился сейчас. Я ведь почему объясняю: бывает, что человеку самому неохота искать какую-то информацию, а я знаю. Если даже «тормоз», но ему это нужно – нужно объяснить, помочь разобраться. А когда я чувствую, что у него уже мозги не работают – говорю: «Отдохни, погуляй – мы потом договорим, если будет охота тебе ко мне прийти».

Молчать, не давать никому информацию – тяжело. Тяжело, когда долго ничего не спрашивают. В таких случаях я начинаю спрашивать человека сама про чего-нибудь, что­бы завести беседу.

Необходимо учитывать разницу между объяснениями и поучениями. Когда по­учают, не люблю, особенно если человек пытается таким способом самоутвердиться – на­чинаю злиться. Злюсь обычно про себя, с негодованием, «закипаю». Еще не люблю, когда много теории объясняют, особенно если с формулами и незнакомыми научными названия­ми – впадаю в транс, появляется чувство неотвратимости происходящего, хочется куда-нибудь убежать. Трудно переносится акцентирование внимания на некомпетентность в том, что я вроде бы должна была знать. Лучше если просто объяснят.

Объяснения, кстати, воспринимаю очень даже положительно. Очень повышает самооценку, когда на мой вопрос или просьбу объяснить что-то человек начинает с готовно­стью объяснять. Особенно если еще и наглядно, неторопясь, отслеживая, поняла я или нет, и отвечая на возникающие попутно вопросы. Люблю, когда показывают, как надо де­лать на собственном примере. Очень не люблю, когда на вопрос или просьбу объяснить отвечают односложно, или буркают что-то невнятное, лишь бы отстала. Чувствую неу­довлетворенность: вроде и ответили, а все равно непонятно и переспрашивать стыдно.

Не знаю, можно ли меня назвать упрямой. Если мне объяснят и я пойму, что не права, то только из принципа держаться за убеждение не стану. Иногда могу просто пове­рить, когда сама не уверена, а человека считаю знающим в этом вопросе. Если человек просто противопоставляет свое мнение моему, буду держаться своего. Чтобы меня не оби­деть при защите своего мнения, достаточно просто высказывать его в доброжелательном тоне, оставляя при этом мне право на мое мнение. Другое дело, что не всегда это показы­ваю. Доказывать то, что упрямо отрицают, только чтобы доказать – не стану. Вообще счи­таю, что спорить бесполезно – человек все равно останется при своем мнении, а отно­шения испортятся.

Мне нравится работа, где надо про перспективу думать. Настоящее и прошлое неинтересно.

В работе мне нравится объяснять, особенно если тема интересная. Мне не нравит­ся монотонная работа. Вот у меня тетя вяжет. Я на нее как посмотрю! Ой! Мамочки! У меня аж внутренний переворот какой-то случается. Я как представлю себе: я сидела бы и вязала кропотливо каждый день одно и то же… Жуть!

Совершенно не вдохновляет кропотливая, нудная и однообразная работа, типа оформления документации, всяких отчетов, проработки деталей, «доведения до ума» уже сделанного. Мне гораздо легче обрисовать основную концепцию с небольшими уточнения­ми, а доводит до ума пусть кто-то более усидчивый. Часто откладываю непри­ятную работу «на потом», чтобы в последний момент в аврале все сделать.

Гамлет

«Вся моя жизнь – игра...»

%d0%b3%d0%b0%d0%bc%d0%bb%d0%b5%d1%82.psd

Профориентация

Наставник. Оратор. Актер театра и кино.

Способность общаться с большим количеством людей, эмоционально зажигать и вести за собой. Инициатор каких-либо начинаний. Может предугадывать тенденции развития в обществе по разным направлениям: идеи, литература, мода.

Гуманитарно-теоретическая сфера деятельности.

Литература

Философия

Искусство

Религия

Политические партии и движения, пропаганда и агитации

Публичные выступления

Актер театра, кино, эстрады

Певец, музыкант

Коммуникатор

Продавец

Психолог

Педагог

Журналист

Публицист

Лектор

Рекламный и страховой агент

Рекомендации для родителей ребенка – Гамлета

У Гамлета природная склонность к холерическому типу темперамента. Холерик – энергичный, подвижный, стремительный, может страстно увлечься каким-то делом. Двигаясь в одном направлении, он сложно переключается на другое и быстро растрачивает свои силы. Холерик – неуравновешенный тип: трудности, встречающиеся на пути к цели, могут вызвать в нем бурные эмоциональные вспышки.

«Что-то не складывается, чувствуешь себя потерянной, и тогда может нахлынуть волной драма... Меня не любят, не помнят, не вспоминают. В такой ситуации неплохо было бы получить дружескую поддержку или переключиться с чьей-то помощью, а если самому, то спорт или рутинная работа по разборке стола, шкафа…».

Природная внутренняя потребность Гамлета – поставить цель и добиться ее.

«Когда я чего-то добиваюсь, еще немножко, и это получу, смогу – все, для меня больше ничего в этой жизни не существует!».

«Чтобы такого ребенка заставить что-то делать, нужно поставить долгосрочную цель. Он должен жить, чувствуя перспективу. Ребенка надо поддерживать, говорить ему, что у него все получится, он всего добьет­ся. Очень важно добавлять ему уверенности в себе».

«Я знаю, что многого могу добиться в жиз­ни. «Я все могу!». Мне очень важно быть уверенной в том, что я все смогу».

«Очень важно чувствовать себя сильным человеком, который может все!».

«По-моему, если уж что-то делать, то делать с максимальным результатом на том большем, что я способна сделать на данный момент, потому что знаю, что если больше­го не будет, то и делать-то не надо».

«Я могу многого добиться в жизни, но для этого мне надо очень захотеть. А чтобы за­хотеть, мне надо, чтобы у меня, как минимум, было нормальное душевное со­стояние и благо­приятная внешняя атмосфера».

«Если я чувствую, что меня что-то держит, то у меня сразу руки опускаются, и это самая главная причина, почему я себе не могу поставить цель и ее добиться. Например, если родители не разрешают чего-то, тогда выключается то, что мне этого добиваться нужно».

«Я всегда любила свободу, помню, как ощущала себя настоящей птицей, когда мог­ла делать что-то самостоятельно. Я была очень надежным ребенком, очень обязательным».

«Мне надо доверять во всем. На меня не надо давить. Я про себя говорю: «Если бы на меня давили, я бы никогда ничего не делала».

«Ребенку нужна самостоятельность, без этого вообще никуда. Когда «сопельки подти­рают» – прямо кошмар. Если меня контролировали: «Ты выучила уроки?» – меня этот во­прос всегда выбешивал».

«Ребенка Гамлета нужно приучать делать уроки только самому, и ни в коем слу­чае не проверять эти уроки. С малого возраста ему надо говорить: «Ты сам!». Если ро­дители начнут заставлять, указывать – от этого хочется, наоборот, ничего не делать».

Очень важно такому ребенку привить любовь к книгам.

«Я просто обожала читать. Улетала в мир образов, проживала вместе с героями их жизни, прокручивала мысленные фильмы. В детстве мама читала мне сказки. Она привила мне любовь к книгам. Может быть, из-за любви к книжкам мой словарный запас был весьма велик. До сих пор все вспоминают, какими фразами я могла говорить, какие обороты использовала».

Главная задача соционического типа Гамлет – менять настроение окружаю­щим.

«Я чувствую, что могу менять настроение окружающих, как в положительную, так и в отрица­тельную сторону».

Нужно знать, что если у вас будет хорошее настроение, Гамлет может переве­сти его в плохое и наоборот. Научитесь видеть это, не ведитесь на его эмоции.

«Если мне это надо будет, я могу человека задеть, накричать на него. Это бы­вает, если, допустим, я знаю, что человека нельзя натолкнуть на правильный путь ни­чем, кроме плохого слова. Я могу накричать, иногда могу жестко что-то сказать. Когда агрессивной энергии слишком много, я просто срываюсь. После этого у меня нет сил, сразу идет откат, пустота».

«Зачем показывать, что тебе плохо, зачем портить настроение другим?!.. Мне не хочется этого делать, это получается у меня тогда, когда я уже не могу удержаться, забвение ка­кое-то наступает. Меня надо в такие моменты «гасить», потому что я не в состоянии уже сообра­жать, нахожусь в забвении, меня просто «несет». Чтобы я вышел из этого состоя­ния, достаточно просто до меня дотронуться рукой. У меня в такие моменты перед глазами идет сплошной туман, я не могу управлять собой».

Гамлет может «ловить» взгляды людей. Ребенку надо объяснять, что взгляды у людей разные, и, если от человека идет негатив, то это не обязательно, что он его хотел направить именно на тебя. Некоторые взрослые Гамлеты ходят в темных очках, чтобы защитить себя от энергии взглядов окружающих.

«Если говорить о незнакомых людях, конечно, лучше было бы меня сразу не втас­кивать в какое-то общение с ними. Мне надо издали их увидеть, почувствовать, понять про них: насколько они безопасны, на какую дистанцию я могу их подпу­стить к себе. Я очень чувствительна к взглядам. Вот иду по улице, и, если я натолкнулась на какой-то взгляд, который мне не по­нравился, кто-то «не так» на меня посмотрел (он, может быть, «так» на меня посмотрел не потому, что я плохая, у него внутри какие-то эмоции, и он через глаза это все вылил), я буду потом долго идти и переживать, как будто проглотила что-то нехорошее. Это как му­тит. Тяжело от этого избавиться».

Внешность Гамлета – очень болезненная точка в психике.

«Моя внешность – это такая ранимость, такая чувствительность! По поводу своей внешности я ужасно комплексовала, ужасно. До определен­ного воз­раста считала, что я просто уродина, дважды уродина. Я очень долго мучилась на эту тему, какая я вообще – красивая или некраси­вая. Я с трудом вырабатывала понимание, что на самом деле не уродина, что есть, на­верно, во мне что-то интересное».

«Любить ребенка родителям – это значит любоваться им, независимо от того, краси­вый он на самом деле или некрасивый. Если ты любуешься – ребенок чувствует себя краси­вым».

«Если бы мне говорили, какая я умница, какая я красавица, какая я талантливая, у меня было бы меньше комплексов».

«Для меня одежда – это состояние уверенности в себе. Мне нужно отличаться от других. Выделяться внешностью надо красиво. Мне надо красиво одеваться, хочу крутую машину. Мне это в жизни надо. Мне нужно, чтобы была красивая дорогая сумка. Главное, чтобы она не похожа была на те, которые у других людей. Если я где-нибудь вижу похожую на свою сумку – все! Это кошмар! Это потеря индивидуально­сти моменталь­но! Это смерть! Полгорода как я – это все!».

«Если рядом кто-то одет как я — видом ни за что не покажу, но внутри: «Спу­стила бы с лестницы». Сначала ее, а потом себя: «Что же я такая? Ничего своего при­думать не могу?».

«Если мне в детстве говорили: «Что же ты вещи свои пачкаешь-то все время?» Все! Становится очень плохо от того, что это замечают! Кошмар! Если мне пятно покажут, а потом дальше поведут с ним – это все, можно сразу уби­вать! Все же увидят, подумают, что я неряха, но я же не такая! И хочется стать се­рой мышью! А серой мышью стать страшно. Мне надо выглядеть круто».

«В детстве я была очень неуверенна в себе: спасибо бабушкам, дедушкам, ма­мушкам, а первым в особенности, за то, что постоянно меня терроризировали тем, что я худая».

«Так или иначе, комплексы неполноценности на почве внешнего вида не выветрились до сих пор. Даже сейчас, стоит мне надеть платье, которое сидит на мне идеально, возни­кает куча проблем. Внешне я выгляжу более чем уверенно, но кто бы знал, как я неу­веренна в себе! Как чертовски сложно сохранять эту видимость и не искать подвоха в комплиментах каждый раз, когда их делают! Когда мне делают комплимент, что я хо­рошо выгляжу, тут же начинаю со­мневаться в своих умственных способностях и чувствовать себя идиоткой».

«Во многом моя неуверенность в подростковом возрасте складывалась за счет кое-какой одежды. Если бы можно было «оторваться», я бы очень ярко одевалась и позволяла бы себе ка­кие-то необычные сочетания цветов».

«У меня был бы свой стиль. Мои цвета – черный, красный, белый, фиолето­вый. А вот размытые, такое вот бежевенькое или черно-зелененькое – это не мое».

«Гамлеты могут быть абсолютно разные: и громкие, и тихие, но все они очень эмоциональные и ранимые существа: утонченная восприимчивость, чувствительность, эмоциональная возбудимость – вот основной источник проблем. Если я сижу какая-то угрюмая и в себе, меня лучше не трогать».

«Когда мне было грустно, я пропитывалась любовью ко всему вокруг. Это как стран­ный тип жертвенности. Уже в детстве я понимала: относись к людям так, как хо­чешь, чтобы они относились к тебе».

«Мне присущи бурные реакции в душе на какие-то изменения окружающего мира. Подруга пошепталась с другой девочкой – они, наверное, меня обсуждают. Мама ворчливо что-то проговорила – она меня не любит. Мальчишки расхохотались на улице – это они надо мной смеются. Трагизм во всем. Внутри я всегда очень сильно эмоциональна. Какие-то жизненные ситуации для меня на грани жизни или смерти. Причем, конечно, все это сопровождается излишней внутренней драматизацией всех событий. В какой-то черный цвет постепенно закрашивался мой мир изнутри!!! Гамлеты очень ранимые, их может ранить та вещь, которая для других вообще не будет важной».

«Иногда меня эмоции просто разрывают. Кусочками хожу, не соберу себя никак. Нега­тивные эмоции – это следствие каких-то неудач в прошлом. Когда эти эмоции ле­зут, то начи­наешь вспоминать не только те неудачи, которые были причиной этих эмо­ций, но и другие, и чувствуешь себя полным нулем. Я чего-то не смогла, мне чего-то не разрешили – я не ревела, не кричала, тихо сидела со своими эмоциями: это когда, наверно, по белому ватману очень жирным черным карандашом все заштрихо­вывают. Когда обрушивается большой дом и все разлетается по кусочкам, ничего не остается. Когда пыль, которая поднимается от обру­шения дома, поглощает людей, и они задыхаются и дохнут там от этой пыли. А потом к это­му еще примешиваются страдания близких людей, которые там задохнулись, и страдания других людей, которые сочувствуют тем, а еще страдания мировой прессы… Может быть траур не в одной стране или городе… И это все еще сопровождается взрывами атомных бомб, террористами, которые по этому же дому стреляют, по всем тем людям, которые случайно ря­дом оказались или не рядом, но все равно сдохнут. Все это сопровождается визгами людей, криками, оглушительным взрывом в голове… Вот такой накал эмоций у меня бывает. Если ты начал что-то делать, а тебе обрубают все на твоем пути – вот такие эмоции и есть. Или тогда, когда взрослые упорно не могут понять, что я хочу, почему я так сказала, так сделала – вот просто стена».

Очень важно Гамлету научиться управлять своими эмоциями. Для этого следу­ет ре­бенка отдать в театральную студию, на танцы, в хореографию.

«Единственное, что мне всегда нравилось, так это игра на сцене. Это единственная вещь, которой я отдавала всю себя».

«Я преображалась во время танца, входила в разные образы, получала колоссальное удовольствие и просто упивалась этим».

Взрослым нужно знать, что у такого ребенка настроение очень неустойчивое, могут быть страхи. «От общения с окружающими людьми у меня настроение меняется».

Ребенок-Гамлет ждет от взрослых внимания, заботы, уважительного и доброжелательного отношения.

«Мне всегда хотелось, чтобы меня пожалели. А как мне хотелось, чтобы меня обнимали и лучше бы не выпускали из объя­тий! Но тут есть большое противоречие. Я не любила, когда меня трогали. Меня тошнило от телячьих нежностей, может быть потому, что часто в объятьях я чувство­вала фальшь, был недостаток доверия взрослым с моей стороны».

Гамлет набирает энергию, жизненные силы от ярких цветов.

«Когда я ложилась спать, закрывала глаза – такая красота шла, я не знаю, как говорят, «психоделические картинки» какие-то, но очень красивые краски, краски именно, сочетания цветов. Идет цвет, переливание цветов от одного к другому. Я думаю, что эти картинки являются признаком насыщенного эмоционального состоя­ния. Я с детства знаю, что мне цвет дает энергию. Для меня важно сочетание цвета, от этого я получаю энергию. Необычное сочетание каких-то цветов и оттенков радует глаз. Визуальная составляющая для меня много значит. Цвет меняет мое настрое­ние. Цвет, особенно насыщенный и приятный глазу, может завораживать, «втягивать в себя», давать какие-то импульсы для разных состояний».

Музыка может помочь Гамлету изменить настроение.

Очень важно Гамлета научить заботиться о людях, в этом у него есть внутрен­няя по­требность. Сделать это можно только на личном примере.

«От того, что я помог, у меня в несколько раз увеличивается прилив хороший энер­гии».

«Мне важно, чтобы все люди были счастливы. Я хочу им помочь, чтобы они все были счастливы, и у меня такое ощущение, что это в моих силах. Я не знаю, каким об­разом, в ка­кой форме, но я знаю, что это в моих силах, на самом деле много чего могу».

«У меня всегда было ощущение боязни обидеть кого-то. Для меня было просто ужасно, когда кто-нибудь на меня обижался».

«Большей частью люди у меня все хорошие. По моим ощущениям – мир меня любит. Как же можно не любить такого светлого человека, который постоянно помогает кому-то, радует всех…»

Ребенка надо растить заботливым, не жадным. Ни в коем случае ребенку не внушать, что люди ужасные, жадные, плохие. Очень важно научить его доверять лю­дям.

Такому ребенку непонятно в этом мире очень многое, взрослым надо ему все объяснять.

«Сильный логический довод и крепкая рука – это мне нужно со стороны любого человека».

«Мне надо многое объяснять. Какие-то вещи, которые касаются техники, ра­боты разных устройств – для меня это проблема, я просто эти вещи не умею вос­принимать, у меня нечем их воспринимать, просто по определению нечем. Какие-то фрагменты я могу вос­принимать, но у меня образное мышление, мыслю образами. Если в том потоке информа­ции, который я слышу или читаю, мне попадаются слова, за которыми образы не стоят, разобраться ни в чем не могу. В очень многих тех­нических вещах я ничего не понимаю. Слова, не обозначенные образами, еще раз говорю, не имеют для меня никако­го смысла. Они у меня тут же вылетают».

«Очень непросто воспринимаются мной схемы, правила, регламенты, инструкции, а в детстве все это казалось абсолютно ненужными нагромождениями в жизни».

Гамлету свойственны сомнения.

«Я очень много сомневалась в детстве. Сомнения меня преследовали во всем».

Такой ребенок живет, осознавая больше свои душевные состояния, чем ощущения тела.

«Тела своего я не чувствую, физический мир не чувствую. Это моя жуткая проблема – я не чувствую свое тело. Это как инопланет­ное со­стояние, как такая неуверенность вообще по жизни: «И тут ли я?». И когда тре­буется принять какое-то решение, а я плохо ориентируюсь в этом пространстве, в сен­сорном мире, плохо по­нимаю вообще что-то, и поэтому бывает такой конкрет­ный «завис».

«Тела нет, и очень долго не было, очень долго, хотя занималась танцами. Тело напрягаться не хочет, если дать возможность «зависнуть» и полежать – будет самое комфортное состояние».

«Если у меня ничего не болит, так вообще замечательно. У меня давно уже ни­чего не болит. «Не болит – и хорошо, и спасибо тебе, что ничего не болит». По моло­дости я вообще запустила тело и не занималась им, вспоминала о теле тогда, когда был дискомфорт. Вот иду или встаю утром: «Так, что-то дискомфорт…», вот в этот момент я вспоминаю про тело, только в этот момент. А в остальное время – у меня тела нет».

Такого ребенка нужно приучить постоянно заниматься физическими упражне­ниями, тогда он будет чувствовать свое тело.

«В какой-то период, когда были подростковые комплексы: я такая серенькая вся, бо­юсь кому-то чего-то сказать, ненароком обидеть кого-то, вся такая некрасивая, то есть, вся та­кая-никакая – напрягало общение со взрослыми людьми: врачами, продавцами, учителями и др. Я чувствовала себя с ними скованно, боялась сказать что-то не так. Мир взрослых казался сложным, излишне запутанным, часто непонятным. Проблемы были: сходить в мага­зин, на прием к врачу или еще чего-то... Вплоть до того, что думала: «Я сейчас что-то скажу, а она мне…», и я говорю таким тихим голосом, потому что мне страшно. «Что ты так тихо, не можешь говорить?». Я вызывала еще большую агрессию у того же продавца, и от этого еще больше скукожи­валась, и возникало состояние: «Господи, как страшно жить!».

«Если на такого ребенка накричали, я бы ему сказала: «Они на тебя накричали, это у них просто плохое настроение, не обращай на это внимание, это такая ерунда». Сказала бы еще что-то хорошее про ребенка, чтобы подкрепить его, дать ему энергию. Нужно найти ка­кие-то слова поддержки для того, чтобы не страшно было жить».

«Надо, чтобы родители были доброжелательными, все объясняли, подмечали: делится ребенок с ними или не делится своими переживаниями – это критерий того, доверяет ребенок вам или не доверяет».

«Такого ребенка надо активно любить, а не просто «родили и не обижаем, одеваем и кор­мим». Активно любить – это любоваться, я уже говорила, и поддерживать его во всех его ка­ких-то начинаниях, уверенности добавлять. На все, что ребенок ни делает, на все, что у него не по­лучается: «Ты замечательно делаешь, у тебя получается лучше всех. Да ты посмотри, какой ты красивый. Да ты посмотри, какой ты замечательный». Тако­му тонко чувствующему и неу­веренному в этом мире человеку это очень важно. Надо показывать, что этот мир не страшен».

***

«Не одевайте такого ребенка однотонно.

Не закармливайте своего ребенка.

Не пихайте в него еду – не поможет, а наоборот усугубит ситуацию возник­шим чув­ством противоречия (сдохну, но из принципа не съем).

Вкусненького я могу переесть, потому что у меня нет ощущения сытости.

Ребенка надо кормить вкусно, но умеренными порциями. Обязательно нужно научить его готовить.

Не ругайте своих родных в присутствии ребенка, не обижайте друг друга.

Чаще хвалите ребенка.

Дайте почувствовать ему свою любовь, но не опекайте. Дайте ребенку свободу выбо­ра занятий.

Я всего в своей жизни добьюсь, рано или поздно.

Актерское мастерство – это то, что меня по-настоящему оживляет.

Я ненавижу лесть! Я с первого вздоха понимаю, что мне льстят.

Я очень люблю этот мир».

***

«Необходимо ребенка научить пользоваться будильником и развивать навыки тайм-менеджмента.

Отец обучил меня, как везде успевать без спешки, рассчитывая время сбора и время в пути, пользоваться внутренними биологическими часами (это когда ты просыпаешься без будильника в назначенное время, ориентируешься без часов сколько сейчас времени суток и прочее). Тогда ребенок-Гамлет будет успевать сделать уроки, убраться в помещении, сходить на секцию, купить продукты по списку, погулять и вернуться в назначенной время домой.

Гамлета надо развивать эстетически. Всевозможные выставки картин и предметов искусства, музыкальная школа, художественные альбомы, занятия по рисунку. Это разовьет вкус, чувство цвета, понимание живописи и любовь к ней.

Вкус и стиль одежды тоже нужно обозначить. Гамлеты часто стремятся одеть все и сразу, чтобы было «дорого-богато». Нужно показать, что есть кич и дурной вкус. Это может сделать друг семьи или родственник, который имеет авторитет у Гамлета. Обновки и модные вещички очень повышают настроение у ребенка Гамлета. Мне много дала в плане чувства стиля и меры мой репетитор по иностранным языкам, студентка Иняза. Она шила сама, потрясающе рисовала и делала интересные прически.

Обязательно нужно развивать интеллект. Папой был составлен список литературы (от философских трудов до современной фантастики) которую я читала, попутно глотая весь остальной печатный хлам.

Занятия в различных научных обществах и кружках (в старших классах я закончила заочную физ-мат школу, занятия вел университетский преподаватель, давал различные каверзные задачки  – никакой практической ценности, зато развитие мозга и интеллектуальных способностей).

Спорт, фитнес, физическая культура. Сейчас это крайне важно для меня. В детстве привлекали бальные танцы, хореография, современные танцы.

Пища. Стоит показать, как готовятся простые и базовые блюда, типа борща, винегрета, плова, как правильно жарить картофель и как выбрать сыр/мясо на рынке (в магазине) и т.д. В пище мы не творим, зато семья всегда накормлена и сыта.

Внешний вид, одежда, прическа, лицо.

Мы, Гамлеты, хотим выделиться из толпы. Вещь может быть не эксклюзивной, зато сидеть очень хорошо. В детстве хотелось «кича» (дутики из синтетики, уродливые босоножки с ремешками) – все носили и мне хотелось... Мне не покупали такое... С возрастом прошло, любим носить вещи классических брендов из натуральных материалов.

Уход за лицом: в двенадцать лет мама меня отвела к косметологу лечить проблемную кожу. Это и сформировало мое представление об уходе, регулярном и профессиональном.

С макияжем сложнее, очень помогла тетя, которая научила, как пользоваться тональным кремом, регулярно подкидывала идеи и французские флакончики... Не стоит заострять внимание девочки на ее проблемной коже и нескладной фигуре – начните решать проблему маленькими шажками сами, например, замораживая лед с ромашкой для лица и записав ее в секцию хореографии.

Танцами занимаюсь всю жизнь, раскрепощаю плечи и позвоночник, который не гнется и всегда ровный как палка, угловатость и ведущие прямые плечи – проблемы, которые можно немного сгладить регулярными занятиями... (а также прямолинейность и жесткость в характере, так хочется стать более плавной и обтекаемой).

Прическа. Опять же в восьмом классе меня отвели к парикмахеру сделать модную тогда «вертикальную» химию. Это было очень классно!

Вообще, все эти люди, облегчающие жизнь (парикмахеры, портные, мастера по маникюру) – это все мои связи, знакомства, наработанные годами. Это очень важно! Просто в ателье, или к неизвестному мастеру я не пойду...

Эмоции. Гамлеты часто на грани нервного срыва. Эмоции порой захлестывают. Их надо выплеснуть на кого-то, получить фидбэк... В размеренном распорядке таких эмоций нет, день расписан и ты скользишь по своему расписанию и ВСЕ успеваешь – тогда ровное и приподнятое настроение.

Если ребенок эмоционирует, то юмор всегда спасает. Улыбка нас переключает, юмор мы ценим и это является мерой IQ. Есть умнейшие люди без юмора, но это редкое исключение...

Музыка – всегда! На разное настроение – разная музыка. Очень помогает послушать громко трек в машине...»

Гамлет – этик, интуит, экстраверт, рационал.

Этик

«Живет чувствами и эмоциями». Хорошо разбирается в морально-этических качествах людей. Легко выстраивает и поддерживает отношения с окружающими.

Характеристики признака «этика»: нравится – не нравится, люблю – не люблю, притягивает – отталкивает.

Пример действий этика:

Если покупаешь холодильник. Какая разница, какой объем камеры, потребляемая мощность, габариты, производитель и т.д. Главное, чтоб он мне нравился, а еще лучше, чтобы «родной» был, по душе.

Необходимо обучать такого ребенка сосредотачиваться и быть внимательным, собирая информацию по интересующим его вопросам. Развивать логическое мышление и память.

Ребенок должен уяснить, что любую работу следует выполнять, не как попало, а, пользуясь определенными методиками и технологиями, которые можно узнать у взрослых. Необходимо объяснять, что любую работу можно поделить на три этапа:

  • подготовка к работе (рабочего места, инструмента и т.д.);
  • сама работа;
  • уборка рабочего места и возвращение всех инструментов, которые использовались в работе, на свои места.

Этик «не чувствует деньги». Когда у него есть тысяча рублей, ему кажется, что это очень большие деньги и на них можно многое купить. Ему нужно показывать «весомость» денег, например: сколько можно купить мороженого на пятьдесят рублей и на двести рублей.

Интуит

«Живет в пространстве времени». В прошлом и будущем живет более реально, чем в настоящем. Находясь в какой-либо ситуации, он «записывает ее на свой внутренний видеомагнитофон», чтобы потом множество раз прокручивать перед глазами в своих воспоминаниях.

Часто живет в воображаемом мире. Порой уходит в мир своих богатых фантазий, в котором чувствует себя более уверенно, чем в реальном мире.

Всю жизнь пытается разобраться в себе. В любой ситуации он стремится осмыслить ее возможные последствия. В голове постоянно идет анализ своих действий, поступков. Ребенок думает, к чему может привести та или иная, сказанная им фраза, как отреагируют окружающие люди на это, какие события могут за этим последовать. Нужно настраивать ребенка, чтобы он меньше себя накручивал различными сомнениями, предположениями – это все дает неуверенность в действиях. Лучше подталкивать ребенка, вливая в него уверенность, что все будет хорошо, все у него получится.

Интуиту свойственно искаженное восприятие телесных ощущений: часто присутствие своего тела он может ощущать частями. Например: нет ощущения ног, внутренних органов, в ощущениях только голова и руки и т.д. Необходимо постоянно развивать тело, заниматься физической культурой, спортом и танцами.

Неадекватно воспринимает болевые симптомы. Слабую боль может долго не чувствовать, а сильной боли может испугаться. Нельзя ребенка пугать болезнями, нужно вселять в него уверенность, что все быстро пройдет.

Такого ребенка нужно приучать к здоровой пище, желательно, уменьшая сладкое и выпечки – тело интуита может стать крупным и рыхлым. Необходимо знать, что сладким (шоколад, конфеты, тортики) интуит меняет себе некомфортное настроение на более комфортное. Но сладкое надо ограничивать. Готовить для такого ребенка надо вкусно, так как его вкусовые рецепторы от природы ослабленные, неадекватно воспринимающие вкус. Порой пища на вкус кажется ему безвкусной, а «есть бумагу» он не может.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Рационал

Человек обдуманных действий: «Сначала думаю, а потом делаю!»

События и дела планирует заранее, свои планы стремится воплотить в жизнь, отступать от них не любит.

Стремится так вести дела, чтобы не доделывать в последнюю минуту.

Легко работает в системе, где определяющими являются порядок и дисциплина.

Живет в размеренном режиме.

Стабильная работоспособность, слабозависящая от настроения.

Легко просыпается по утрам.

Такому ребенку комфортно вечером ложиться спать в одно и тоже время и, желательно, соблюдать распорядок дня и планировать свои действия наперед.

Характерные понятия признака:

планомерный,

систематический,

пунктуальный,

постоянный,

последовательно,

порядок,

обдуманно.

Гамлеты о детстве

Ирина В.

Многие мои подруги открыто говорили, что мне повезло с мамой. Может быть, она меня чувствовала или еще что-то… Единственно, какую я ей претензию потом предъявила по жизни, прям такую конкретную, это то, что она в меня не верила. Она считала, что я такая слабенькая, ну, не дурочка, но такая вот серенькая, и меня надо куда-то на какое-нибудь средненькое местечко притулить, и большего я, типа, не достигну. А я-то не знала своих возможностей, своих способностей. Но хотя если так вот посмотреть, в детстве я ведь и в музыкальную школу ходила, правда, ее не закончила. Такому ребенку надо добавлять уверенности в себе.

В четырнадцать лет я пошла на танцы, у нас был ансамбль танца. Это были золотые годы. Все изменилось после моего поступления в этот ансамбль. Я открыла для себя стихию танца, и она овладела мной на целых пять лет. У меня прошли все боли и недомогания. Лекарства и больницы были забыты. В эти пять лет у меня были серьезные нагрузки: школа, потом поступление в техникум, уроки, репетиции, концерты, иногда на неделе по нескольку раз. Я недосыпала, но успевала все – хорошо училась, общалась с друзьями, и танцевала, танцевала... Я не была солисткой или выдающейся танцовщицей. Мне это и не было важно. Главное, что я преображалась во время танца, входила в разные образы, получала колоссальное удовольствие и просто упивалась этим. Но почему-то родители не видели во мне каких-то способностей к танцу.

Мне важно было ощущать сильные чувства. Особенно не хватало позитивных чувств. Не хватало любви, сочувствия, искренности и открытости. Зато в школе было много гнева, крика, громкой властности. Я внимательно наблюдала, как учителя проявляют свои чувства, я буквально видела цвет этих состояний, иногда с удовольствием впитывала какие-то особо яркие чужие эмоции, это было очень интересно, это было мое исследование мира. Но поскольку я была очень застенчива и послушна, эти эмоции направлялись не в мою сторону, они меня не разрушали, а только дополняли картину мира.

В далеком детстве мне легко удавалось «читать» истинные чувства людей, даже если они не демонстрировали их. Я просто входила в состояние отсутствия, «подключалась» к человеку и становилась им, чувствуя глубинно те переживания, которые он в себе носил. Понятно, что мало хорошего я там чувствовала, поэтому это занятие мне перестало быть интересным.

Я производила впечатление девочки «витающей в облаках», немного неземной, странной, с отсутствующим выражением лица. Ну а странные – всегда объект для коллективных насмешек. Помню, что мою маму долго раздражало мое состояние отсутствия. Она сердилась: «Опять спишь с открытыми глазами!». А мне было хорошо... Я где-то зависала между мыслями и чувствами и наслаждалась состоянием внутреннего умиротворения и покоя. Сейчас я догадываюсь, что что-то в это время со мной происходило – что-то, что сложно перевести на язык слов. Как будто я напитывалась чем-то изнутри, после чего можно было возвращаться в этот сложный и жесткий мир и жить дальше. Думаю, что я спонтанно входила в состояние медитации, а, может быть, чего-нибудь еще.

Тогда я поняла, что у меня есть интерес к отношениям, к психологии. А родители мне говорили: «Да куда ты, чего ты, вот ты сядь с бумажками, тебе самое место…». Ну, как-то вот так они меня немножечко принижали. Поддержки не хватало. В техникум меня запихали на плановика, плановик-экономист, планирование промышленности. Мама мне внушила, что я с людьми не смогу никогда работать, и вообще это самая тяжелая работа, какую только можно представить и предположить. Они, отдавая меня на экономиста, как бы добро делали для меня, со своей точки зрения. Мама сама всю жизнь с детьми работала – она воспитателем была в детском саду и музыкальным работником. Потом она окончила второй институт, логопедом стала работать. Она всю жизнь работала с людьми, и отец, по роду своей деятельности, тоже работал с людьми, он был председателем профсоюзного комитета в железнодорожном депо.

У меня были какие-то внутренние потуги, что экономист это не мое, математика мне особо никогда не нравилась. Мне нравилось – люди, отношения разбирать, понимать их. Может быть, я даже какие-то вещи видела в отношениях. Я смотрела на отношения родителей, когда маленькая была, и видела, что они неправильно разговаривают, но я же маленький ребенок, я не могла им сказать: «Вы что делаете-то?» Потом, постарше, я начала им подсказывать иногда, даже, прямо, скандалить с ними: «Что это за безобразие?», у меня стала какая-то потребность разбираться в отношениях. А родители не видели в моих интересах ничего перспективного, ничего интересного и считали, что, если меня поставят каким-то бухгалтером или еще что-то, ну и все – достаточно с нее. И вот это – моя основная претензия к родителям, что они не поддерживали меня в моих интересах. Даже если бы я ошиблась, но все равно надо было оказать поддержку, я так считаю.

Мне всегда психологом хотелось быть, мне всегда это было интересно, всегда. Я в общем-то всю жизнь учусь: курсы какие-то заканчиваю, что-то читаю. Все мое основное направление – жадный интерес к людям, он сохранился, и его просто не истребить, это как есть, так и есть.

Когда мне сказали про то, что Гамлеты – это великие артисты, я была настолько поражена, но потом созналась себе, что в глубине души я хотела бы быть актрисой, может быть, просто чуть-чуть меня не довели до этого состояния. Когда я танцевала – входила в образы. Даже наш руководитель говорил: «Ты так танцуешь, что от тебя глаз не отвести». Это не потому, что я классно танцевала, а потому что образ вела. Но я не понимала, что легко вхожу в образ, это у меня получалось само собой. После этого я размышляла: «Кто его знает, может быть, я это и реализовала бы – стала бы артисткой». Но, во всяком случае, работала бы не на той работе, где мне сейчас приходится работать. И тот факт, что я недореализованная до конца, меня мучает. Сейчас я еще больше понимаю, что работаю не тем, кем когда-то хотела. Зыбкие какие-то мечты у меня были, но крылья оторвали. И по экономическим дорожкам я поплыла по жизни, но не могу сказать, что с целью на горизонте. Цель-то такая зыбкая какая-то, очень зыбкая. Такому человеку всегда нужна четкая цель.

Я помню яркие ощущения из раннего детства: мы за городом тогда жили, мне пять лет, я проснулась рано утром, солнце такое лучезарное, утро солнечное, занавески колышутся, сирень цветет: «Ой!», у меня такой восторг в душе! Я до сих пор помню это состояние: «Я хочу, чтобы все люди в таких состояниях были счастливы!» Я до сих пор пытаюсь понять: откуда у меня это? Мне важно, чтобы все люди были счастливы. Я хочу им помочь, чтобы они все были счастливы, и у меня такое ощущение, что это в моих силах. Я не знаю, каким образом, в какой форме, но я знаю, что это в моих силах, что я на самом деле много чего могу. Сейчас, когда я читаю психологические книжки, прохожу тренинги какие-то, программы, по которым надо работать над собой, то думаю: «Я вот это в детстве знала откуда-то изнутри, поэтому достаточно было ребенка хотя бы просто не отворачивать. Пусть это было зыбко, пусть это было непонятно, но не надо было отворачивать ребенка от мечтаний. У Гамлета есть внутренняя потребность помогать и заботиться о людях, об их душевных состояниях, заниматься психологией.

Сейчас-то, с возрастом, я понимаю, что родители меня любили, как могли. У них было свое представление о моем счастье, все равно же они мне не вредили осознанно-то, но то, что они не прислушивались к моим интересам, мне очень сильно помешало.

Я помню, где-то лет в пятнадцать, мама моей подруги сказала про меня: «Ирочка такая хорошая девочка». А когда я имя «Ира» слышу, то это у меня ассоциируется с каким-то сереньким, таким вот прямо сереньким-сереньким. Она хотела сказать это маме как комплимент, а я подумала: «Да что же она такое говорит?» И я тогда поняла, что я вообще «никакая» – зажатая, забитая.

А еще я помню, что у меня всегда было ощущение боязни обидеть кого-то. Обидеть кого-то – не дай бог, я кого-то обижу – на меня будут обижаться. Какая-то такая тонкая ранимость была – ужасно!

Я всегда была очень порядочной девочкой, все мамы со мной отпускали своих дочерей куда угодно. Я всю жизнь внушала всем доверие. Все понимали, что если кого-то со мной отправить, я не вляпаюсь ни в какие истории, ни в какие экстримы, не пойду ни на что.

В школе я училась хорошо. Без троек. Любимым предметом была литература. Я просто обожала читать. Улетала в мир образов, проживала вместе с героями их жизни, прокручивала мысленные фильмы. Мне никогда не было скучно самой с собой. Всегда было о чем поразмышлять или пофантазировать. Мир книг пополнял галереи моих внутренних образов, и я грезила, грезила... Я читала много художественной литературы. Я очень серьезно переживала за литературных героев, ходила с этими образами. Я не могла понять, как другие не переживают, я пыталась разговаривать об этом с подругами, с мамой, но отклика не слышала. Приходилось самой с собой за эти образы переживать. Любила писать сочинения по литературе, отдавалась этому процессу просто с упоением.

Очень сильно я «включалась» на музыку, правда не на всю. Помню, как подруга дала мне послушать пластинку Робертино Лоретти, мне тогда было лет одиннадцать. От этого голоса я пришла в такой восторг, что три месяца беспрерывно крутила пластинку. Бедные мои домашние... Мне было непонятно, почему другие не разделяют моего восхищения (это были уже 70-е годы и пик славы Р. Лоретти уже давно прошел).

Я не любила предметы по точным наукам. Может, не везло с учителями, а может, не хватало внутри моего сознания каких-то способностей, которые позволяли бы быстро схватывать особенности математической или технической логики. Так, до сих пор для меня остались непознанными физика и химия. Я до сих пор не понимаю, что такое электричество. Образа яркого мне не дали, а за абстрактными физическими терминами у меня ничего не возникает.

Далеки от меня остались и занятие рукоделием, и увлечение животными, хотя моих подруг это занимало. Я на это смотрела отстраненно, иногда мне было интересно, но не всегда и ненадолго.

Подруг у меня всегда было немного. Много я бы и не выдержала. Общение для меня должно было идти не в ширину, а в глубину. Пусть подруг было мало, но мне было нужно, чтобы я могла с ними все что угодно обсуждать.

Я никогда не была ни драчливая, ни агрессивная.

Иногда на меня кто-то обижался. Сейчас-то я понимаю, что некоторые просто манипулировали мной таким образом. Причем взрослые могли это делать легко. Как это было? Одна женщина ко мне обратилась с просьбой, и я пыталась помочь ей, но не смогла, мне отказали. Она на меня обиделась, хотя это была не моя вина, но я переживала до такой степени, что ходила к ней – мне было очень важно, чтобы наладились отношения. Я к ней ходила несколько раз: «Скажите, что мне сделать, чтобы Вы на меня не обижались?» Сейчас я думаю: «Господи, чокнутая, что ли, я была?» А вот для меня это было очень важно, чтобы она не обижалась. Для меня было просто ужасно, когда кто-нибудь на меня обижался. Это заставляло подстраиваться под людей, все время смотреть на них, слушать, чувствовать, чтобы, не дай бог, кто-то был против меня. Сейчас-то я понимаю, что какие-то комплексы меня загоняли таким образом. Я сама себя загоняла: вот здесь промолчу, здесь соглашусь, здесь проглочу – вот он и серенький образ такой мышки, которая подстраивается и подстраивается.

У меня была младшая сестра, и как-то нас оставили вместе, мы маленькие совсем были. Я не знаю, что у меня за кураж такой пошел, но я решила довести ее до такого состояния, чтобы потом ее нужно было успокоить. Мне очень важно было ее потом успокоить. Я ее заперла на балконе, она там покричала, поплакала, потом я открыла балкон и начала ее гладить, начала ее успокаивать, и моя жалость расцвела. Мне надо было где-то свои эмоции проявить, а не было возможности нигде и никак, и я создала искусственно эту ситуацию.

Думаю, что ярко я эмоции в детстве не проявляла, но внутри всегда была очень сильно эмоциональна вплоть до того, что в предподростковом возрасте, лет в девять-десять, у меня пошли невротические реакции: если кто-то мне что-то не так сказал – я в слезы. У меня была кличка во дворе «Нервишки не в порядке». Когда я появлялась во дворе, именно так меня и называли, сопровождая это хохотом, кривляньем и другими детскими жестокими радостями. Мне было обидно до слез, а именно этого и желали мои «мучители». Они искусно дергали меня за ниточки, вызывая во мне ожидаемые эмоции. Детям всем было в радость довести меня до слез, так как сделать это было просто, с полпинка. Они находили любой повод, чтобы меня зацепить, чтобы я пролилась слезами, чтобы я убежала домой и переживала там эти страдания. Маме приходилось иногда разруливать ситуацию, объяснять детям. Подружка у меня тоже пользовалась этим. То скажет: «Давайте все перестанем с ней дружить», то: «Ладно уж, так и быть, мы с тобой обратно подружимся», вот такие «качели». Бурных эмоций мне хватало. Ну, естественно, когда ты постоянно эмоционально реагируешь на все, уже начинаешь и на тройки реагировать: тройку получила и все, уже слезы, трагедия. Трагизм был во всем.

Какие-то ситуации жизненные тоже для меня были на грани жизни или смерти. Сейчас я вспомню ситуацию из лагеря. Какой-то мальчишка кривлялся, кривлялся передо мной – раз, и плюнул мне в лицо – все! Я помню этот свой ступор – для меня это было: «Как это можно, плюнуть в лицо?!» У меня сразу: «Так, или я сейчас его убью, или я пойду вешаться». Я не пошла ни на то, ни на другое. Я кинулась ничком на кровать и начала рыдать. Я-то словом боялась кого-либо обидеть, а тут просто берут и такие вещи допускают, которые для меня вообще просто невыносимы. Если я не могу это сделать – значит, по отношению ко мне нельзя этого делать.

Когда мне сказали, что Гамлет – экстраверт, я была поражена, потому что все переживания у меня происходят глубоко внутри, я на самом деле их никому не показываю. У меня была одна ситуация в детстве – меня чуть не изнасиловали. Я шла с танцевальных занятий какими-то переулками, и мальчишки-подростки меня догнали. Они повалили меня, это было зимой, и какой-то мужчина шел и меня отбил. Понятно, чего они хотели со мной сделать. Я была, конечно, в шоке. Я пошла, сделала несколько кругов вокруг домов, пришла домой и никому ничего не сказала, почему-то это было недопустимо – сказать родителям, что со мной такое было. Я не могла про себя такое сказать родителям. У меня внутри есть какие-то вещи, которые я даже сейчас не буду проговаривать, которые никто из моих близких не знает: как я что-то переживала, как вылезала из проблем, еще что-то... Мне казалось, что я сильно переживаю, а если узнает моя мама – я вообще не знаю, что с ней будет. Я очень многое скрывала. У меня другого опыта нет. Наверно, иногда делиться надо. Какие-то вещи я сама разрулила бы, а какие-то нужно было, чтобы мне кто-то помог.

Гамлеты могут быть абсолютно разные: и громкие, и тихие, но все они очень ранимые существа: утонченная восприимчивость, чувствительность, эмоциональная возбудимость – вот основной источник проблем. Бурные реакции в душе на какие-то изменения окружающего мира. Подруга пошепталась с другой девочкой – они, наверное, меня обсуждают. Мама ворчливо что-то проговорила – она меня не любит. Мальчишки расхохотались на улице – это они надо мной смеются. Причем, конечно, все это сопровождалось излишней внутренней драматизацией всех событий. В какой-то черный цвет постепенно закрашивался мой мир изнутри!!! Гамлеты очень ранимые, их может ранить та вещь, которая для других вообще не будет важной.

У меня мама работала в садике воспитателем. Летом все выезжали на дачу, мамы работали воспитателями, а мы гуляли по полям, по лесам. Я, наверно, была после первого класса, и там в меня влюбился один мальчик, мой ровесник. Для меня это: «Как, он в меня влюбился?!» Он не просто в меня влюбился, он меня преследовал своим вниманием. А я как же? Я же такая возвышенная принцесса была внутри себя, а он преследует прямо так активно. Он мне не нравился, и я не знала, как от этого избавиться. Взрослые-то, конечно, видят все эти вещи. И как-то так получилось, что он посмел, на мой взгляд, абсолютную наглость: он подошел ко мне и поцеловал. Для меня это была такая трагедия: «Тьфу, прямо какой-то ужас!» Я побежала к маме и говорю: «Мама, он меня поцеловал!...» Мама обхохоталась и разнесла это всем остальным: «Вот! Вы представляете, Вовка-то поцеловал, а она, дурочка…» Им было весело, а я это восприняла просто как жуткое предательство со стороны матери, просто жуткое. Кстати, может быть, именно после этого я никогда с ней ничем не делилась. Я поняла, что те вещи, которые для меня болезненные, она не чувствовала, она не могла это оценить. Доверие ребенка как-то не увидела. А для меня это был просто кошмар. Как она могла, я ей доверилась... Как она могла! Им всем было весело, они все хохотали, все воспитатели и его мама тоже. Я сказала: «Все, я больше ни тебя, ни его – никого видеть не хочу». Я этого мальчика отрезала на всю жизнь и больше с ним никогда не общалась. Вот до такой степени эта ситуация меня потрясла. Сейчас я понимаю: если бы мама по-другому себя повела, я, может быть, приходила бы и чем-то делилась с ней, но тогда я понимания не получила.

Мне надо многое объяснять. Какие-то вещи, которые касаются техники, какой-то работы разных устройств, для меня это проблема, я просто эти вещи не умею воспринимать, у меня нечем их воспринимать, просто по определению нечем. Какие-то фрагменты я могу воспринимать, но у меня образное мышление, я мыслю образами. Если в том потоке информации, который я слышу или читаю, мне попадаются слова, за которыми образы не встают, я разобраться ни в чем не могу. Я в очень многих технических вещах ничего не понимаю. Там провалы, пустоты. Я до сих пор не стесняюсь говорить, что вот это не знаю, вот это не понимаю, вот это не умею. И если находится какой-то хороший проводник, я имею в виду человек, который разбирается в том же самом компьютере, который может мне это объяснить, я просто уже сажусь на него и цепляю: «А теперь расскажи мне понятным языком, переведи мне в образы какие-то, или давай я тебе проговорю, как я поняла, а ты подтвердишь, правильно я поняла или нет». Потому что слова, не обозначенные образами, еще раз говорю, не имеют для меня никакого смысла. Они у меня тут же вылетают. И здесь я знаю, что для меня это большая проблема. До сих пор очень непросто воспринимаются мной схемы, правила, регламенты, инструкции, а в детстве все это казалось абсолютно ненужными нагромождениями в жизни. Когда одна из подруг посмеивалась над моей наивностью, называя меня «глупой», я не спорила, так как соглашалась, что я не все понимаю. Все детство мое прошло под определением близких: «Наивная...» У меня было слишком идеализированное представление о жизни, и я не хотела видеть ничего усложняющего ее. Такому ребенку непонятно очень многое, взрослым надо ему все объяснять.

До трех лет я вообще не говорила. Мама пришла в садик, и воспитательница ей сказала: «Вы знаете, я двадцать лет работаю с детьми, но более глупого ребенка, чем Ваш, я в жизни не встречала». Мама: «Как?» Она сама педагог, в школе работала. Она меня схватила (она тогда была учительницей начальных классов), начала тут же учить читать и говорить, и все вместе. Быстренько подзанялась мной, и уже через полтора года я и говорила, и читала. Сейчас-то я понимаю, что до трех лет находилась как бы не здесь, я просто висела в разных состояниях, мне хорошело там, меня никто не отвлекал, я там кайфовала, и хорошо. Тем более, что мы жили на природе, за городом, прям красота была. И вот какой-то налет, что я чуть-чуть, может, не совсем развитая, и остался с тех пор, поэтому родители-то и не смотрели на меня, как на какую-то звезду высокого полета. Собственно говоря, мне и не надо было какого-то высокого полета.

Особенность Гамлета – это такая чувствительность, ранимость, поэтому я стараюсь поддерживать свою дочь, понимая, что она тоже очень чувствительная и тонкая. Даже если у нее ничего не получается, я все равно: «Ты умная, все равно ты умница! Все равно у тебя вот здесь получится». Может быть, она и не нуждается в этом, как нуждалась я, но я пытаюсь компенсировать то, что мне не додали. Ребенка надо поддерживать, говорить ему, что у него все получится, он всего добьется.

Если говорить о незнакомых людях, конечно, лучше было меня сразу не втаскивать в какое-то общение с ними. Мне надо было издали их увидеть, почувствовать их, понять про них: насколько они безопасны, на какую дистанцию я могу их подпустить к себе. Какую-то вот такую расстановку сделать, понять, что от человека можно ожидать. Как-то так понаблюдать… А вообще желательно такого ребенка поменьше втаскивать в мир взрослых общаться.

Я была очень чувствительна к взглядам до определенного момента, пока не научилась их закрывать. Этому я уже с возрастом научилась. Вот иду по улице: если я натолкнулась на какой-то взгляд, который мне не понравился, кто-то на меня посмотрел (он, может быть, на меня посмотрел не потому, что я плохая, у него внутри какие-то эмоции, и он через глаза это все вылил), я буду потом долго идти и переживать, как будто проглотила что-то нехорошее. Это как мутит. Тяжело от этого избавиться. Это не просто так, оно как бы булькает внутри. Как будто я внутрь человека зашла и чего-то нахваталась. И я, наверно, лет до двадцати пяти этим страдала. Уже вплоть до того, что я в какой-то период научилась на людей не смотреть, вообще не пересекаться взглядами, такая немножечко отстраненная стала. Сейчас я просто научилась не сталкиваться с людьми взглядами. Если в знакомой обстановке иду по улице, пытаюсь огибать их, а если столкнулась с кем-то – отвожу глаза.

Интонацию в разговоре я слышу. Еще есть одна особенность – меня даже ругали за это несколько раз – когда я с кем-то нахожусь в комнате, мы разговариваем с незнакомым человеком, и, если мой партнер перетаскивает инициативу на себя в разговоре с посетителем, я чувствую, что начинаю человека просто сканировать. Вот я смотрю на него абсолютно бездумно, ничего про него не думаю, просто на него смотрю, но у меня такое ощущение, что я захожу в человека и вижу его внутренний мир, могу видеть его взаимоотношения с близкими, родственниками, какие-то его проблемы. Картинки, картинки, вижу картинки: какие-то его проблемы, какую-то его неудовлетворенность, а потом мне показывают, от чего эта неудовлетворенность. Потом я могу подумать: «Зачем мне это?» Я раз, раз, раз – и закрываю. Мне говорят окружающие: «Ну ты что, мы же пришли!» А я прямо зависла, сижу, сканирую… Вот эта особенность у меня с раннего детства и до сих пор.

Помню, однажды ехала в автобусе, причем это было в дошкольном возрасте: сидит напротив меня мужчина, я бездумно смотрю на него и, видать, ушла полностью в его внутреннее пространство: вижу его отношения с женой, как ему все это надоело, как ему скучно, как ему серо живется, как какое-то, я не знаю, грязное белье. Я вижу его неудовлетворенность от жизни и какие-то обрывки от этой неудовлетворенности. Я посмотрела, у меня не было к этому какого-то отношения, я просто как бы поняла, что там было, и потом вышла из этого. Вот это яркий пример того, как я могу видеть.

Будущее я тоже вижу, могу просмотреть какие-то моменты в нем. Если мы разговариваем с человеком – идет обмен, идет, идет, и в какой-то момент – раз, и я могу увидеть варианты развития его жизни и могу сказать. Иногда меня люди спрашивают: «А вот что там…», я говорю: «Тут, если будешь делать так и так, то это будет возможно вот так». Будущее просматривать – это не самое интересное для меня занятие.

А будущее я вижу. Несколько раз так было, что я видела даже не мое будущее, ни чье-то там, а скажем так, что ждет всех через какое-то время. Было такое время, когда была перестройка, непонятно было вообще все. Все стало разноситься во все стороны, раскачиваться, люди пошли в кооперативы, какое-то брожение пошло, какая-то невнятность такая, и в какой-то момент я четко увидела эту картину – как все будут уходить, все будут переживать какие-то серьезные кризисы внутреннего плана – надо будет перестраиваться, чему-то учиться. В общем, я как бы увидела этот период, который на девяностые годы лег. Люди должны были выйти в жизнь уже заново трансформированные, потому что со старым сознанием уже невозможно было в конце девяностых жить. Этот болезненный процесс должен был произойти. Я очень ярко увидела массовые явления, такие большие картины. А спустя несколько лет мне показали вообще другую картину, и я поняла, что конец света отменили, я серьезно говорю. Там совершенно другие картины, там такая красота, какие-то абсолютно новые отношения между людьми, какого-то иного плана, отношения такого уровня, которых я, например, в жизни реальной не переживала, мне дали прочувствовать эти отношения.

Эти видения включить по желанию нельзя. Сейчас я рулю на машине, я ведь только два года за рулем, а до этого – садишься в автобус и входишь в состояние прострации, или ложишься спать и уходишь в это состояние (где можешь погрузиться в будущее), оно мне очень комфортно, и я, видать, там получаю энергии. Я настолько в этом привыкла жить, можно сказать, что это просто проходит и проходит перед глазами, как фон жизни такой.

Сейчас кризисная ситуация (экономический кризис 2010 года). Компании, где я работаю, приходится тяжело. Я своему шефу говорю, что все нормально будет. Я своим сотрудникам говорю: «У меня образ есть – корабль, который идет, рифы кругом, и мы обдираем даже бока об эти рифы, с трудом идем, но мы все равно прорвемся. Будут какие-то небольшие потери, но мы сохраним целостность. Вот у меня такой образ возникает, я его четко вижу». Я же понимаю, что не просто так он у меня возникает. Потребуются какие-то усилия, какое-то напряжение, будут какие-то разочарования, но это не крах, потом мы как бы выплывем в свободные воды. Я верю своим образам.

Вижу ли я длительность этого кризиса? Вот по времени я не могу сказать, длительно или недлительно. Я понимаю, что должна набраться критическая масса каких-то состояний, которые трансформируют мир. Я так пафосно немножко говорю, но когда вот это все наберется, что-то такое произойдет, причем изменение произойдет как бы в сознании всех людей. Это, как знаете, буквально лет пятнадцать назад никто вообще не апеллировал понятиями: энергия, аура и еще что-то там, а сейчас это у всех на устах, и мы уже свободно пользуемся этими понятиями, как молоко, хлеб и все остальное. И тут вот тоже что-то должно такое произойти, накопиться какое-то качество, я не могу сказать какое, но, по моим ощущениям, оно еще не накоплено, оно набралось еще где-то, может быть, скажем, ну больше чем пятьдесят процентов, но меньше чем семьдесят пять, где-то вот так. Еще требуется какое-то время, чтобы собрать вот это состояние, чтобы раз, и что-то такое произошло, кризис закончился.

Предстоящие события в жизни, особенно те, на которые я могу влиять, возникают в моем сознании в виде определенных образов. Чем больше я вглядываюсь в них, тем больше вижу подробностей, связей различных процессов внутри этих событий, продумываю ресурсы к этим событиям. Таким образом, я напитываю эти события энергией своего внимания, а, может, и еще какой-нибудь энергией. По мере насыщения этой энергией своих образов последние становятся все насыщеннее, ярче, зримее, конкретнее. В какой-то момент я чувствую, что процессы можно запускать в жизнь, то есть начинать реализовывать их, так как образ стал настолько мощным, что уже не может просто так «растаять». Если кто-то в этот момент начинает «вклиниваться» в запускаемый мною процесс, я почти на физическом уровне чувствую энергетическое истощение, будто кто-то пытается прервать связь между мной и этим образом, который уже сформировался, но еще не стал окончательно самостоятельным.

По молодости у меня было – к сожалению, сейчас это отсутствует – когда я ложилась спать, закрывала глаза – такая красота шла, я не знаю, как говорят, «психоделические картинки» какие-то, но очень красивые краски, краски именно, сочетания цветов. Цвет идет, переливание цветов от одного до другого. Я не могу сказать, что это какие-то ритмичные узоры, они, может быть, даже неритмичные, они, может, какими-то волнами, неправильными наплывами, но настолько красиво, настолько гармонично и настолько, как я говорю, изысканно. Что в моем понятии «изысканный»? Я говорю: «Изысканный – это значит очень красивый, но при этом редко встречающийся», для меня это такой восторг, это такое упоение. Я думаю, что эти картинки являются признаком насыщенного эмоционального состояния.

Я с детства знаю, что мне цвет дает энергию. Для меня важно сочетание цвета, от этого я получаю энергию. Хотя в жизни я это активно не применяю, не знаю почему, но получаю от этого удовольствие. Необычное сочетание каких-то цветов и оттенков радует глаз. Я хочу нарисовать это. Я понимаю, что все равно так не получится, как природа это создала… Визуальное составляющее для меня много значит.

Цвет, особенно насыщенный и приятный глазу, может завораживать, «втягивать в себя», давать какие-то импульсы для разных состояний. В свою очередь, разные мои или чужие состояния имеют свою окраску.

С детства у меня была неплохая память на имена. Запоминаю я их просто. Каждое имя, а соответственно и отчество, имеет свой цвет. Например, Ирина – красное. Иван Михайлович – зелено-коричневое. Ольга Александровна – желто-прозрачно-серое. Понятно, что имен много, а названий цветов – не настолько много. Например, Марина, Галина, Вера – имеют зеленый цвет. Но каждое имя – свой оттенок зеленого. Каждый оттенок неповторим и никогда в сознании не путается. Если мне надо вспомнить чье-то имя – я вспоминаю сочетания цветов, а потом пытаюсь вспомнить, как бы уточняю внутри себя – оттенки этих цветов.

Одежда… Сейчас я понимаю, что в детстве мне не давали этого. Мне не давали правильной хорошей одежды, не знаю, в силу каких причин, может, в силу того, что моя мама воспитывалась в детском доме и ей некому было прививать это. Я чувствовала свою ущербность. Я прямо страдала от этой ущербности – в одежде, в обуви, потому что значение этому не придавалось. Спустя много лет я стала понимать, что для меня одежда – это состояние уверенности в себе. Когда мне в подростковом возрасте мои подруги про это говорили, я все отметала, не было возможности продемонстрировать, и мне проще было отвернуться, отказаться. А сейчас-то я понимаю, что одежда и обувь дает ощущение уверенности в себе. И во многом моя неуверенность в подростковом возрасте складывалась за счет кое-какой одежды. Какая нужна одежда? Если я скажу красивая, это ни о чем, потому что каждому свое. В разные периоды жизни ощущение было разное, но всегда хотелось яркой одежды. Если бы можно было оторваться, я бы очень ярко одевалась и позволила бы себе какие-то необычные сочетания цветов. Я не скажу, что была бы очень стильная или была бы какая-то хипповая, отвязная. У меня был бы свой стиль. Мои цвета – черный, красный, белый, фиолетовый. А вот размытые, такое вот бежевенькое или черно-зелененькое – это не мое.

По поводу своей внешности я ужасно комплексовала, ужасно. До определенного возраста считала, что я просто уродина, дважды уродина. Мои родители никогда не говорили мне ничего про мою внешность. Я смотрела в зеркало и видела там просто уродство, сплошное уродство, и, поскольку никто не говорил ни да, ни нет – я своим мнением и подпитывалась. Однажды пришла к маме портниха, ее подруга, и увидела меня, мне было четырнадцать лет, я стояла в таком облегающем халатике, она сказала: «Какая обалденная фигура». На что мама зашикала на нее: «Замолчи, сейчас же замолчи», а у меня был шок: «Какая фигура?» Я же уродина. Я потом подошла к маме и говорю: «Мам, а что, она правду сказала?» «Да ладно, не обращай внимания», но я запомнила. Я очень долго мучилась на эту тему, какая я вообще – красивая или некрасивая.

Может быть, и вопрос об актерстве никогда не стоял, потому что я себя считала некрасивой. С возрастом стало все меняться, ну, конечно, и мужчины дали это понять, и, потом, я сама с собой работала и что-то в своей красоте поняла. А если бы мной в детстве хотя бы как-то любовались откровенно, я бы так не переживала из-за своей мнимой некрасивости. Я считаю, что любить ребенка родителям – это значит любоваться им, независимо оттого, красивый он на самом деле или некрасивый. Если ты любуешься – ребенок чувствует себя красивым. А у моих родителей с этим как-то туговато было. Я смотрю на свою сестру, она как-то сама вывернулась из этого, она уверена, что красивая и все, а вы все заткнитесь, а мне этого не доставало, я же думала, что у меня сестра красивая, а я какая-то не такая. И я с трудом это нарабатывала, что я на самом деле не уродина, что есть, наверно, во мне что-то интересное. С большим трудом нарабатывала, и только уже когда мужчины появились, когда они уже стали какие-то комплименты отвешивать, я стала думать: «Они же не будут врать-то». Народ-то не врет. Какой-то отблеск этого комплекса очень долго во мне сидел, очень долго. Моя внешность – это такая ранимость, такая чувствительность! Положительного мало давали родители в этом плане. Было такое не безразличие, а нейтральное отношение. Ну, опять же я их не виню, потому что было тяжелое время. Они выживали, зарабатывали, и все остальное. Психологов тогда не было, которые подсказывали бы, как воспитывать такого ребенка правильно. Но все-таки я понимаю, что, если бы говорили мне, какая я умница, какая я красавица, какая я талантливая, у меня было бы меньше комплексов. Родители, мне кажется, должны подпитывать своих детей. Я бы достигла в жизни большего и была бы более счастливой, быстрее, чем сейчас, встала бы на ноги, а я вот карабкаюсь к своему счастью до сих пор.

Я очень много сомневалась в детстве. Сомнения меня преследовали во всем. Сейчас, может быть, меньше сомневаюсь, сейчас быстрее принимаю какие-то решения. Я помню, что мне были присущи неуверенность и нерешительность. Вы знаете, наверно, это оттого, что тела своего я не чувствую, физический мир не чувствую. Это как инопланетное состояние, как такая неуверенность вообще по жизни: «И тут ли я?» И когда требуется принять какое-то решение, а я плохо ориентируюсь в этом пространстве, в сенсорном мире, плохо понимаю вообще что-то, и поэтому вот такой вот завис конкретный бывает. А тем более если я еще не понимала, как что работает, разные деловые уловки, слабые позиции – вот это меня вышибало, я долго зависала, чтобы принять какие-то решения.

Тела нет, и очень долго не было, очень долго, хотя вот танцами занималась. Тело напрягаться не хочет, если дать возможность зависнуть и полежать – будет самое комфортное состояние. Сейчас-то я понимаю, что для меня это неправильно. Один знакомый йог мне сказал: «Я вижу, что ты свое тело не чувствуешь, его надо чувствовать». Это моя жуткая проблема – я не чувствую свое тело. Сейчас я делаю волевые усилия, постоянно занимаюсь телом. Не могу сказать, что это кайф. Смотрю на людей: «Ой, нам в кайф – мы на лошадях скачем, на мотоцикле гоняем, на лыжах гоняем», – мне это непонятно. Я йогой занимаюсь, еще какими-то практиками занимаюсь, постоянно занимаюсь, чтобы его не запускать. Иногда, очень редко, бывают ощущения в теле, которые мне нравятся. Такого ребенка нужно приучить постоянно заниматься физическими упражнениями, тогда он будет чувствовать свое тело.

Если у меня ничего не болит, так вообще замечательно. У меня давно уже ничего не болит. «Не болит – и хорошо, и спасибо тебе, что ничего не болит». По молодости я вообще запустила тело и не занималась им, вспоминала о теле тогда, когда был дискомфорт. Вот иду или встаю утром: «Так, что-то дискомфорт…», вот в этот момент я вспоминаю про тело, только в этот момент. А в остальное время – у меня тела нет.

В какой-то период, когда были подростковые комплексы: я такая серенькая вся, боюсь кому-то чего-то сказать, ненароком обидеть кого-то, вся такая некрасивая, то есть, вся такая-никакая, – напрягало общение со взрослыми людьми: врачами, продавцами, учителями и др. Я чувствовала себя с ними скованно, боялась сказать что-то не так. Мир взрослых казался сложным, излишне запутанным, часто непонятным. Проблемы были: сходить в магазин, на прием к врачу или еще чего-то... Вплоть до того, что думаю: «Я сейчас что-то скажу, а она мне…», и я говорю таким тихим голосом, потому что мне страшно. «Что ты так тихо, не можешь говорить?» Я вызывала еще большую агрессию у того же продавца, и от этого еще больше скукоживалась, и возникало состояние: «Господи, как страшно жить!» Как говорит Рената Литвинова, помните: «Как страшно жить!» Вот это состояние – я вообще боюсь жизни до ужаса, боюсь общаться с людьми, боюсь выходить в этот мир. Это все «внутреннее бульканье», родители даже этого могут и не видеть. Я вспоминаю, что я дошла до такой ручки, что мне просто страшно было выходить на улицу.

Такого ребенка надо активно любить, не просто родили и не обижаем, одеваем и кормим. Активно любить – это любоваться, я уже говорила, и поддерживать его во всех его каких-то начинаниях, уверенности добавлять. Все, что ребенок ни делает, все, что у него не получается: «Ты замечательно делаешь, у тебя получается лучше всех. Да ты посмотри, какой ты красивый. Да ты посмотри, какой ты замечательный». Такому тонко чувствующему и неуверенному в этом мире человеку это очень важно. Надо показывать, что этот мир не страшен. Просто вести его, показывать и говорить, что это все не страшно. Все показывать и объяснять. Отношение должно быть – не надо сюсюкать, но и не надо учить, как преподавателю. Отношение родителей должно быть искренним. Сейчас я понимаю, что это так сильно питает, дает уверенность, дает силу.

Я, может быть, и не прошла бы трудности жизни, но после техникума я уехала в Таганрог, вырвалась от родителей и прошла круги у чужих людей, выдержала много тяжелого. Три года в чужом городе, на выселках, на частной квартире, с разными отношениями, и я вернулась уже другим человеком. И сейчас я понимаю, что я правильно это сделала. Приземлилась. Мне было тяжело, мне было очень тяжело. Я вернулась через год в отпуск, приехала – меня никто не узнавал, просто никто не узнавал. Ну, наверное, я там наработала уверенность в себе. Мне пришлось учиться отстаивать себя, свои интересы, пришлось научиться сражаться.

Если на такого ребенка накричали, я бы ему сказала: «Они на тебя накричали, это у них просто плохое настроение, не обращай на это внимание, это такая ерунда». Сказала бы еще что-то хорошее про ребенка, чтобы подкрепить его, дать ему энергию. Нужно найти какие-то слова поддержки для того, чтобы не страшно было жить.

Надо, чтобы родители доброжелательными были, все объясняли, подмечали: делится ребенок с ними или не делится своими переживаниями – это критерий того, доверяет ребенок вам или не доверяет.

Про еду. Вот с едой у меня сложно. Я иногда себя ловлю на мысли, что не могу наесться. Я понимаю, что не есть хочу, а мне не хватает вкусовых ощущений, которые бы меня насытили. И вот иногда хожу, брожу, думаю, чего же я хочу? О, наконец-то до меня доходит – я чеснока хочу. Наемся чеснока, иногда головки две съем. Я его так-то не ем, очень редко. А тут, видать, тело уже говорит: «Ты что, совсем что ли обнаглела, не даешь нам острого». И вот я возьмусь и два вечера подряд могу по две головки запросто съесть. Чувствую – все, мое тело – кайф, все замечательно, я чувствую свое тело. Иногда бывает так, что в магазине вдруг вижу квашеную капусту, я покупаю сразу ведерочко, могу домой прийти и съесть все ведерочко сразу. На второй день купить еще ведерочко, на третий день купить ведерочко, потом мне больше долго не надо. Я прочитала о сбалансированной еде у китайцев. Это такая еда, в которой присутствуют все пять вкусов – сладкий, кислый, соленый и т.д. Я иногда делаю себе такие салаты из сырых овощей – капуста, морковка, свеколка, и туда мед, перец, соль – весь набор. Вот когда все вкусы есть – я быстро насыщаюсь. Я прямо все, словила кайф, мне больше ничего не надо. А когда чего-то не хватает, а тело не может сразу понять чего, тогда я как будто туплю, открываю холодильник, смотрю, ничего не хочу. Но вкусненького я могу переесть, потому что у меня нет ощущения сытости.

У меня есть один рецепт, я делаю лазанью на Новый год. Вы, наверное, не станете такую есть. Там чего только нет: и бекон, и говяжий фарш, и шампиньоны, и чего только нет… Ребенка надо кормить вкусно, но умеренными порциями. Обязательно нужно научить его готовить.

Екатерина М.

В детстве меня напрягало, что все как-то снисходительно ко мне относились и постоянно мне везде говорили: «Ой! Какая ты худенькая! Поесть бы тебе. Когда ж на тебе мясо-то нарастет?»

А еще я думаю: «Я же знаю, что я могу!» А мне говорят: «Не можешь ты этого!» Я спрашиваю: «Почему вы так думаете, что я не могу?» «А потому, что вот там, в мелких вещах, что-то не делаешь». Мне эти мелкие вещи не важны, но мне не дают показать, что я могу по-крупному что-то делать, мне всегда перерезают эти крупные возможности. Когда мне не отрубают все эти концы возможностей, я прямо все могу, вот прямо все, что задумаю, все могу!

Каким-то образом я всунулась в команду Кириенко. Там мы помогали детским домам, ездили в разные города. Я сама не поняла, как там оказалась, просто оказалась и все. Я поставила себе цель, что мне надо там обязательно быть, и не только там, но еще где-то, и чтобы всего и побольше. Мне сказали: «Ну, не лезь, не надо!» Я сидела, сидела, но потом поняла, что надо все-таки залезть. Залезла в эту команду, стала везде разъезжать, а потом: «Вау!» – и большая именная стипендия в седьмом классе. Сама не знаю, как я туда пролезла. Я просто сидела и думала, что мне нечем заняться, а потом уже не помню, как все было: или кто-то ко мне подошел и позвал: «Не хочешь ли ты посидеть в команде?», или, может, я аудиторией ошиблась. Я не помню. Эта команда бывала иногда в нашей школе, и большинство людей в ней было из нашей школы.

Работа в команде была очень интересной. Мне нравилось окружение. А еще когда ты долго сначала вынашивал какие-то гениальные планы, потом сопоставлял это с действительностью и понимал, что не все получится, но потом, когда по мере того, как делаешь, делаешь, делаешь – понимаешь, что нет, все-таки получится, получится – это классно! Я и с этой стороны зайду, и с этой стороны зайду, и прямо пойду, все обхвачу и наконец-то получу, что хотелось. Добьюсь цели. Когда добилась, завершила – становится грустно от того, что никто, кроме меня, не знает, что я для этого сделала. Сил обычно тратится очень много на это, а думаешь про себя: «Я же добилась этого!» И сразу самооценка повышается. «Я все могу!» Это очень важно – быть уверенной в том, что я все могу.

Если я чего-то не могу, например, выбор сделать какой-то – все, жизнь не нужна! Зачем жить, если нельзя сделать выбор? Делать выбор – это для меня длительный процесс. Сделать выбор – это поставить цель. Важно ощущение того, что произошел какой-то результат. У меня был выбор: поступить в театральное училище или идти в десятый класс. Я пошла в дурацкий десятый класс, но я понимала, что если бы я пошла в училище, то расстроила бы маму: «Дочка отбилась от рук! Все, кошмар! Никем-то она не будет и со всеми будет спать». У нас в семье артист равняется официант, равняется проститутка. Непоколебимо и бескомпромиссно. Был же у меня выбор, я его сделала – теперь пожинаю плоды. Интересно сознавать, что выбор есть, это так здорово, иллюзия того, что ты строишь свою судьбу сам, а получается в итоге, что ты идешь так, как тебе объяснят.

Когда я чего-то добиваюсь, еще немножко, и я это получу, я смогу – все, у меня больше ничего в этой жизни не существует! Люди вообще об этом ничего не могут подозревать. У меня «подпольная» деятельность огромная, об этом вообще никто не знает. Я рассказываю, когда уже есть результат. Заранее я никогда не говорю о задуманном. Как я в одной книжке прочитала: «Никогда не говори про книгу, которая еще не написана, потому что ты ее никогда не напишешь». Я заметила, что если я что-то не говорю, когда у меня еще точно не обозначен план, если я еще точно не понимаю, что я это получу, то абсолютно точно – я об этом никому не рассказываю. Я могу кому-нибудь об этом рассказать, если мне просто по мере моей деятельности нужно привлечь каких-то других лиц – вот им я рассказываю. Например, мне нужно что-то. Это что-то я могу где-то получить, и, мне так кажется, что мой друг, подруга, знакомая, одногруппница обладают такими связями, знают какой-то рецепт. И вот под видом разговора или еще как-то я выясняю, то есть раскручиваю человека на то, чтобы мне это дали или чтобы меня с каким-то человеком свели. А потом, если я понимаю, что на этого человека можно рассчитывать, то тут уже можно сказать, для чего мне это надо было. Я еще это делаю тогда, когда понимаю, что вот то, что мне предложили – это не очень хороший вариант, и у них есть еще лучше. Тогда я говорю уже о своих целях. Я добиваюсь целей через людей, используя их возможности и связи. Свои истинные цели я маскирую. Я никогда ничего не говорю. У меня до сих пор никто ничего не знает про мою нынешнюю цель. Одному я рассказала просто о том, что я в модельной школе занимаюсь, и меня пригласили туда-то, туда-то. Я тихо иду к цели. Когда я уже добьюсь чего-то большого – тогда расскажу. Я не люблю рассказывать о маленьких подвигах, потому что знаю, замечала, что, когда человек только о маленьких подвигах говорит, он ни на что больше не способен. Как правило, оказывается, это так и есть. А когда я уже: «Чего ты мне тут предъявляешь?! Я такое сделала, да у меня и доказательства есть!» Обязательно должны быть доказательства сделанного. Если я что-то говорю, то у меня факты обязательно есть, это очень важно. Если меня раскручивают на то, что я не хочу говорить – вот тогда я за собой замечаю, уже говорю факты, которых нет – придумываю. Но обычно верят. А потом опять же пожинаешь плоды того, что сказала. Приходится отвечать, и, если кто-нибудь лет через десять напомнит то, что ты обещала, придется это делать.

Мне надо красиво одеваться, хочу крутую машину. Мне это в жизни надо.

Когда в детстве мы с бабушкой и дедушкой на турбазу ездили, у нас постоянно были мешки, очень много сумок, и все они были большие и тяжелые. Это у меня была больная тема. Когда мы все эти сумки загребали, я сразу была где-то в окне или с кем-то разговаривала – делала вид, что я не с этой семьей. Сразу начинала общаться очень усиленно, чтобы не смотрели на сумки, отвлекала чье-то внимание. Мне нужно, чтобы была красивая дорогая сумка, обязательно красивая сумка, чтобы она была очень вместительная, но чтобы никто не видел, сколько я шмоток туда накидаю. Она должна выглядеть хорошо. Главное, чтобы она не похожа была на те, которые у других людей. Если я где-нибудь вижу похожую сумку на свою – все! Это кошмар! Это потеря индивидуальности моментально! Это смерть! Полгорода как я – это все!

Если рядом кто-то одет, как я — видом ни за что не покажу, но внутри: «Спустила бы с лестницы». Сначала ее, а потом себя: «Что же я такая? Ничего своего придумать не могу?» Выделяться внешностью надо красиво. Если некрасиво выделяешься, то сидишь и комплексуешь.

Мне нужно отличаться от других. Я даже слушаю американскую группу, которую практически в России мало кто знает, они много чего добились в жизни. И эта группа у меня как символ, что я много чего добьюсь в этой жизни. Я знаю, что многого могу добиться в жизни. Я очень часто замечала, что, например, сначала я покупаю диск, а потом магнитофон. Я всего могу добиться сама. Я колесо от машины сначала куплю, большое, крутое колесо, а потом машину. Но я ее все равно куплю, я добьюсь!

Если мне в детстве говорили: «Что же ты вещи свои пачкаешь-то все время?» Все! Становится очень плохо от того, что это замечают! Кошмар! Ну я же ребенок, мне же положено пачкать вещи. Больше всего всю жизнь меня раздражает, когда: «Что же у тебя вещи-то какие грязные, постоянно пятна на вещах! Вот посмотри на Катю! Как она за вещами-то своими следит! Как она себя хорошо ведет!» Ну я же не Катя и не Оксана! Не надо меня ни с кем сравнивать!

Если родители заметили пятно, надо сказать: «Ой, у тебя пятнышко! Сними, постираем!» Или: «У тебя пятнышко, мы сейчас уходим, стирать некогда, давай я тебе брошку приколю или шарфиком закрою». Если мне пятно покажут, а потом дальше поведут с ним – это все, можно сразу убивать! Все же увидят, подумают, что я неряха, но я же не такая! И хочется стать серой мышью! А серой мышью стать страшно. Мне надо выглядеть круто.

Я могу многого добиться в жизни, но для этого мне надо очень захотеть. А чтобы захотеть, мне надо, чтобы у меня как минимум было нормальное душевное состояние и благоприятная внешняя атмосфера. Душевное состояние мне нужно просто подождать, чтобы нормально внутри себя чувствовать. А второе – внешние факторы: время и возможности.

Чтобы мне что-то сделать, мне нужно много времени, мне нужно всю себя посвятить этому делу. Если я всю себя этому делу посвящаю, то другие проблемы решаю с закрытыми глазами, и главное, чтобы никаких сильных препятствий у меня на пути не было. Больше времени у меня занимает не сам процесс, а подготовка к процессу. Если я что-то задумала, то сначала атмосферу вокруг себя подготавливаю, планирую, но это не сам еще процесс. Сам процесс, он занимает немного времени, это буквально последний момент. Предварительно я подтягиваю события, какие мне надо. Если мне нужна какая-то реакция от человека, я за неделю, месяц, полгода, год – хожу вокруг этого человека со всех сторон, обкладываю его, как минами. Куда бы он ни пошел – там мины, и, соответственно, реакция будет такая, какая мне надо. Либо он сделает так, как мне надо, либо сдохнет на этой мине. Я сделаю для него безвыходную ситуацию, он может поступить только так, как надо мне, но он будет думать, что я здесь ни при чем.

Я создаю общественное мнение, то есть, если мне что-то надо, я готовлю какого-то человека, чтобы он убедил того человека, которого мне надо убедить. И вот в разговоре я ему что-то впариваю, воодушевляю, и человек так живет. Живет столько, на сколько мне нужно, чтобы его воодушевления хватило. Другого человека тоже воодушевляю, только другими словами. Может быть, с той же самой стороны, на ту же самую вещь, либо наоборот, с другой стороны, но на ту же самую вещь. Я знаю, что эти люди кому-то это расскажут. Это вообще особый момент. Если мне надо кому-то сказать что-то, чтобы люди не знали, что это я говорю, то я говорю это специально левому человеку, потому что я знаю, что он скажет тому, тому. Тот скажет тому, тому, а потом дойдет до нужного мне человека. Сложно, но всегда работает. Ну и потом, вот эта кучка людей вдруг приходит и понимает, что она об одном думает: «Так давайте воплотим!» И тут появляюсь я: «Слушайте, я вот тут такую вещь придумала! Давайте, может мы...» «Конечно, да!» – они уже готовы. «Кто пойдет?» «Ну давайте я пойду», – говорю я и иду. Или находим другого смельчака, который с моей идеей пойдет, веря, что она его.

Если я делаю что-то, что не могу сделать сама, то тогда пытаюсь это сделать так, чтобы всем, кто мне поможет, плюс от этого был. А если им уж и крошки хлеба не достанется – это уж совсем некрасиво будет. Мне приятно чувствовать себя больше подпольным лидером. Когда меня считают лидером, хвалят, а я себя таким не считаю, не чувствую себя таким человеком – это очень печально. А когда я действительно чувствую свою силу, мне даже можно сказать, что я ничего не умею – я знаю, что умею. Для меня главное не то, что говорят, а то, что я про себя знаю. Я гну свою линию. Я делаю то, что я хочу. Я такая упрямая, что сама от себя тащусь иногда. Иногда я делаю вид, что согласилась, но «под столом» все равно эту линеечку-то я гну.

В детстве, когда мы ходили гулять по набережной – я, мама и папа – я всегда отбегала метров на сто вперед и делала такой вид, что я самостоятельный ребенок, независимый. Независимость и свободу я люблю. Если я чувствую, что меня что-то держит, то у меня сразу руки опускаются, и это самая главная причина, почему я себе не могу поставить цель и ее добиться. Например, если родители не разрешают чего-то, тогда выключается то, что мне этого добиваться нужно.

Если уж что-то делать, то делать с максимальным результатом на том большем, что я способна сделать на данный момент. Потому что я знаю: если большего не будет, то и делать-то не надо. А вот если я этого большего добьюсь на пике своих сил, пойму, что не помру от этого – значит, я еще что-то могу! И все! Ребенку нужна самостоятельность, без этого вообще никуда. Когда «сопельки подтирают» – прямо кошмар. Если меня контролировали: «Ты выучила уроки?» – меня этот вопрос всегда выбешивал. Я выучу, но у меня свой способ учить. Я сделаю это, потом это, а между этими – это. Уроки, неуроки, куда-нибудь пойду, еще что-нибудь, но результат-то у меня есть – вот он, пожалуйста.

Я вот списывать на контрольных просто не могла себя заставить. Я знала, что могу списать, у меня были какие-то шпаргалки, еще что-то, но я не могла себя заставить ими пользоваться, потому что я понимала, что нужна адекватная оценка моих знаний. В противном случае я не буду знать, на что я способна и буду чувствовать: «Да ни на что я не способна, если я списываю». Мне нужно все сдать самой. Очень важно чувствовать себя сильным человеком, который может все!

Чтобы такого ребенка заставить что-то делать, нужно поставить долгосрочную цель. Этот ребенок будет жить в постоянной подпитке этой целью. Я могу расслабиться, но если я сейчас расслаблюсь, то потом я не получу того-то... Он должен жить, чувствуя перспективу. Главное, не говорить слово «карьера». Это кошмар! Это слово просто нужно вычеркнуть из лексикона честных людей. Карьера в моем понимании – когда человек нечестным путем где-то что-то получает.

Ребенка Гамлета нужно приучать делать уроки только самому, и ни в коем случае не проверять эти уроки. С малого возраста ему надо говорить: «Ты сам!» Если родители начнут заставлять, указывать – от этого хочется, наоборот, ничего не делать. И когда мама говорит: «Вот, я же говорила, что ты ничего не можешь! Почему ты не можешь сидеть и делать уроки?» «Потому что мне сказали: «Сядь и делай, я приду – проверю!» Все, сразу все идет наоборот. И становится все равно, какие оценки получать. Мне надо доверять во всем. Моя мама всегда мной гордилась, потому что я все уроки делала сама. Я про себя говорю: «Если бы на меня давили, я бы никогда ничего не делала».

Как я дарю подарки. Иногда легкой тоненькой линией прослеживается: «Мне подарили и я должна подарить». Чаще так. У меня была подружка, я ей дарила подарки от всей души, а она не всегда мне дарила что-то, потому что у нее денег не было. Она пришла, получила мой подарок, и я счастлива. Я распечатала ей фотографии и рассказала об этом дома: «Помогла человеку, распечатала фотографии!» А родители сказали: «Она тебя использует! Она же тебя старше, у нее деньги свои должны быть». Все! Если оскорбить меня – мне пофигу! Для меня сильнее гораздо удар, если он по моим друзьям. Если что-нибудь про них говорят – просто все! Зарежу, и будет очень неприятное зрелище после того, как я расправлюсь с человеком. Если заметят, что моя подруга толстая – все! Обида, все! Если скажут, что кто-то из моих хороших друзей некрасивый – все! Мои люди очень достойные, умные, красивые и просто самые-самые, и если кто-то рядом сомневается – все! Это очень сильная обида. Я обижусь так, как будто меня лично обидели. Это все!

Слово «друг» для меня и до сих пор много значит, а другу я могла отдать все. «Все» – это не только игрушки, но и время, заботу, понимание, руку помощи, память, эмоции, защиту. За друзей я всегда стояла горой. Из обычного ребенка я превращалась в зверя, львицу, которая защищает своих деток. За обиду, а тем более, несправедливость голову бы откусила!!! Ради друзей всегда могла пожертвовать многим.

У меня постоянное чувство одиночества. Я сама, и только еще человека два замечают, какая я бываю грустная, упавшая вся, абстрагичная и вообще разочарованная в себе и в окружающем мире – это когда я дома одна, когда меня никто не видит. Я даже сама начинаю верить в то, что мне все нравится в этой жизни, когда я со всеми вместе.

Перепады настроения у меня бывают от нуля до плюс сто восемьдесят четыре. Если настроение плохое, сначала плавно вспоминаю что-нибудь такое же грустное, причем некоторые люди, я заметила, слушают грустное, чтобы им стало еще хуже, я же слушаю грустное, чтобы мне лучше стало. Я впадаю в резонанс: грустное воспоминание – очень приятное, потом от этого перехожу к очень хорошему и понимаю, что жить-то можно. Взрослым нужно знать, что у такого ребенка настроение очень неустойчивое. При родителях у меня настроение бывает хорошее, а вот в одиночестве тяжело. От общения с окружающими людьми у меня настроение поднимается. Но уж если я сижу какая-то угрюмая и в себе, меня лучше не трогать. Я говорю собеседнику: «Пожалуйста, больше ничего не говори, иначе еще слово, и я себя сдержать не смогу!», хотя понимаю, что все равно себя сдержу. Но то, что я хотела сделать с этим человеком... Я это сделаю с собой. Например, иногда мне очень хочется поистерить, просто накричать на человека, перейти на ультразвук, чтобы все поняли, что я чувствую и думаю по этому поводу – когда я говорю, что все! Обычно внешне я себя сдерживаю, если мне все-таки говорят что-то, а внутренне я так же на себя ору, как хотела наорать на того человека, который что-то сказал. Перехожу на ультразвук и вообще разгрызаю себя внутри. В такой ситуации лучше посидеть, попить чаю, послушать музыку, чтобы эмоции улеглись.

Если мне не давать слушать музыку – я сдохну! Музыка отражает мои эмоции. Что-то мне хочется сказать – вот музыка говорит. Одну песню могу раз десять слушать, упиваясь тем, какие гении ее создали. Я вхожу в состояние музыки, могу даже качаться. Потом я в музыке забываюсь, не знаю, где я нахожусь, слушаю, слушаю, слушаю. Затем немножко прихожу в себя, мысли разные ни о чем и обо всем, и о каждом по отдельности. А потом я понимаю, что такую музыку могли написать только гении: «Ну почему же я не гений и такое написать не могу?»

Говорят, я звучу трагизмом. Я редко это замечаю. Когда я правду говорю, то не замечаю, а замечаю, когда мне какой-то капелькой своего сознания хочется показать кому-нибудь что-то эдакое, удивить...

Я чувствую, как я могу менять настроение окружающих. Хочется сказать: «Есть!», «Я это сделала!» Был день рождения. Вбежали непонятно откуда дикие дети, неуправляемые дети. Они еще все друг с другом дрались. Приходилось их постоянно успокаивать, и когда я поняла, что ситуация уже выходит из-под контроля, я начала говорить заговорщическим тоном, глаза эффектно выпячивать, смотреть им в глаза. Посмотришь на них завораживающе, загадку пустишь в массы, всем сразу интересно, и успокаиваются. Замирают, слушают меня, перестраиваются. Все это время я на них напускала что-то, ниточки, наверно, над ними вязала, настраивала их на лад.

Я с незнакомцами не разговариваю, потому что можно слишком много о себе сказать. Мне всегда говорили: «С незнакомыми не разговаривай». Я знаю теперь, что это правильно: мало ли на кого нарвешься. Если мне уж кто-то понравился, я могу впялиться и глазеть. Мне может вид человека понравиться, даже если и урод, но зато не так, как у всех.

У меня всю жизнь было внутри, что не все люди хорошие. Не все – это такое небольшое. Просто у кого-то проблемы есть, но они неплохие, просто с проблемами. А так большей частью люди у меня все хорошие.

По моими ощущениям – мир меня любит. Как же можно не любить такого светлого человека, который постоянно помогает кому-то, радует всех…

Ребенка надо растить нежадным, заботливым. Ни в коем случае ребенку не внушать, что люди ужасные, жадные, плохие. Очень важно научить его доверять людям. Если я кому-то хочу что-то поручить, то я много раз проверю человека, а потом уже что-то доверю. Если я доверю кому-то, а меня подведут, то это будет моральная катастрофа на уровне взрыва атомной бомбы. Это все!

Если мне кто-то понравился, то тут начинается планомерная, серьезная проверка: может ли человек хранить секреты, стоит ли мне с этим человеком общаться, что я от него смогу получить. Смогу ли я ему помочь, а если смогу – это вообще шикарно. А если мы и друг другу сможем в чем-то помочь (дополнить, разумную вещь сказать), вообще очень хорошо. Сильный, логический довод и крепкая рука – это мне нужно со стороны любого человека.

Если ребенок маленький и не слушается, надо сказать: «Видишь, как на тебя посмотрели, о тебе же плохо будут думать! Решат, что ты плохой ребенок, не слушаешься и делаешь все не так, как надо. Невоспитанным детям в этом мире очень плохо!»

Ребенку можно сказать: «Перестань так делать, а то уже даже мне за тебя стыдно становится. А тебе самой за себя стыдно должно быть, посмотри, как ты себя ведешь и что о тебе могут подумать!»

Если говорить про состояние эмоционального экстаза, которое у меня бывает, то это прям на грани истерики, заплакать хочется от того, что я отдаю свои эмоции, и человек проникается ими. Со стороны это смотрится наивно, но я при этом получаю радость, жить хочется.

Иногда меня эмоции просто разрывают. Кусочками хожу, не соберу себя никак. Негативные эмоции – это следствие каких-то неудач в прошлом. Когда эти эмоции лезут, то начинаешь вспоминать не только те неудачи, которые были причиной этих эмоций, но и другие, и чувствуешь себя полным нулем. Я чего-то не смогла, мне чего-то не разрешили – я не ревела, не кричала, тихо сидела со своими эмоциями: это когда, наверно, по белому ватману очень жирным черным карандашом все просто заштриховывают. Когда обрушивается дом большой и все разлетается по кусочкам, ничего не остается. Когда пыль, которая поднимается от обрушения дома, поглощает людей, и они задыхаются и дохнут там от этой пыли. А потом к этому еще примешиваются страдания близких тех людей, которые там задохнулись, и страдания других людей, которые сочувствуют тем, а еще страдания мировой прессы… Может быть, траур не в одной стране или городе… И это все еще сопровождается взрывами атомных бомб, террористами, которые по этому же дому стреляют, по всем тем людям, которые случайно рядом оказались или не рядом, но все равно сдохнут. Все это сопровождается визгами людей, криками, оглушительным взрывом в голове… Вот такой накал эмоций у меня бывает.

Если ты начал что-то делать и тебе обрубают все на твоем пути – вот такие эмоции и есть. Или еще когда взрослые упорно не могут понять, что я хочу, почему я так сказала, так сделала – вот просто стена.

А обычные раздраженные эмоции – можно, например, сравнить с тем, когда ребенок подошел к клетке со львом, расстояния между прутьями клетки широкие, и этот лев кидается на человека через решетку, а ты видишь эту рычащую пасть со стороны. Дальше визуализировать не надо – все понятно, без всяких кровожадных подробностей. Вот такие эмоции. Хочется сказать эмоциями: «Если со мной такое произойдет, вам же будет плохо. Вы же себя потом будете винить. Лучше не надо! Я же за вас беспокоюсь!»

Мне присущи сомнения. Утром я лучше вообще не буду думать, во что одеться – иначе я сойду с ума. Если я начну думать, что мне подойдет, что мне не подойдет – это конец! Я всегда сомневаюсь в этом, я не знаю, что мне подходит.

Мне было три с половиной года, я помню расположение вещей в комнате. Помню, как стояла моя кроватка, когда мне был год, помню ее цвет. Помню телевизор напротив кроватки, помню, как пялилась в него только когда была реклама, а в остальное время я занималась своими делами. Но в любое время, что бы я ни делала, с началом рекламы я замирала в оцепенении и глаз не отводила от экрана. Все дает свои результаты, поэтому не странно, что, когда моя мама пришла в возмущение насчет моих запачканных штанишек: «Ну, сколько можно пачкать вещи? Постоянно на себя все наляпываешь!» – я ей ответила: «Мама, а вот тетя купила «Ариель» и все отстирала». На следующий день та же история, и я сказала: «Ну когда же ты «Ариель» купишь?»

Однажды соседская девочка меня обидела. У меня было два больших попрыгунчика, сантиметров десять-пятнадцать в диаметре, красный и розоватый. Я дала поиграть ей розовым и ушла, а когда вернулась, она сказала мне, что потеряла попрыгунчика. Я так разозлилась, так расстроилась, что поднесла свою руку с красным попрыгунчиком ко рту и укусила его что было сил. Я пыталась остановить нарастающую истерику. После этого на мячике остались следы зубов. Этот мячик долго жил у меня, храня воспоминания о том трагическом дне. С раннего детства у меня были сильнейшие эмоции.

Часто непримечательные вещи, для кого-то уродливые, совсем обычные или неприятные, вызывали у меня дикое восхищение. Например, в Новосибирске был магазин. В нем стояли два кресла, они были плетеные. Я была влюблена в эти кресла. Светло-желтые прутья, восьми миллиметров в диаметре, переплетались с зелеными, создавая незатейливый узор. Кресла были старыми и очень неудобными. Прутья выбивались по краям, а кое-где были небольшие дыры. Ничто: ни магазин, ни еда, ни люди – не вызывало у меня такого дикого восторга и благоговения, как эти кресла.

В детстве мама читала мне сказки. Она привила мне любовь к книгам. У меня было много детских книжек. Я каждый день просила ее что-нибудь почитать. Некоторые сказки я любила, особенно «Сказку про Зайца». Не так вдохновляла сама сказка, хоть сюжет и был интересный, сколько гипнотизирующие картинки. Большой формат книги, картинки на всю страницу. От них нельзя было глаз оторвать. Можно было безотрывно смотреть на одну из них часами, что я и делала. Картинки были такими живыми, такими реальными, что я бесконечно восхищалась художником. (Мне тогда еще не было трех или чуть-чуть «за»). «Нюрочка-девчурочка», «Карпуша» – эти книги я любила в основном из-за названий. Что-то в них есть. Звучат как заклинание!

Может быть, из-за любви к книжкам мой словарный запас был весьма велик. До сих пор все вспоминают, какими фразами я могла говорить, какие обороты использовала.

Любимой книгой детства остается «Королевский бутерброд». Не знаю, что меня в ней так привлекало, но я ее очень любила.

Моими первыми игрушками были погремушки, собака и Лёва. Лёва – настоящий символ моего детства. Хочу сказать, что я никогда не любила играть в игрушки. Полчаса, и я отходила от этого «ужаса» часами. Я никак не могла стряхнуть с себя налет занудства и сонливости, который приобретала, играя с ними. Моего энтузиазма хватало только на то, чтобы собрать кукольную палатку и стулья. Но только я брала в руки куклу, желание играть исчезало: «Зачем мне играть с куклой, когда я не понимаю смысла говорить от ее лица?» И, тем не менее, хоть это была игрушка, я думала, что когда беру ее в руки, то управляю ее жизнью. Она меньше меня во много раз, и я не имею права этого делать, а если делаю, то я нехороший человек. Другое дело – Лёва. Лёва – это лев. Это единственное слово с буквой «е», наверху которого я ставлю две точки – значит, безмерно уважаю. Игрушка была большая, она не была похожа на льва, она была похожа на человека, но у него был хвост и морда. Наверное, поэтому я так его любила. Он был ростом почти с меня и даже выше. Я сажала его рядом и представляла, что он мой друг. Мы рассказывали друг другу разные истории. Возможно, Лёва и был моим другом. Хотя тема друзей – это отдельная тема.

Мой Лёва – любимая игрушка детства. Когда мы уезжали из Новосибирска, наши вещи упаковали отдельным грузовиком. Я помню момент, когда мы стояли около крыльца общежития, рядом стоял грузовик. Он был забит нашими вещами: чемоданами, мебелью. Меня волновал один вопрос: «Где Лева?» Мама сказала, что его тоже положат в грузовик. Когда папа его вынес, я начала очень нервничать. Мне стало Его очень жалко: «Как же так? Лёву положат в кузов, ему будет неудобно, он будет один. Как же ему будет одиноко! Как же он будет без меня? Друзья не оставляют друг друга!»

Двое мужчин, грузчики, поторапливали нас. Один был полноват, в серой майке и сером комбинезоне с голубоватыми вставками и большими карманами. Его руки были пухлыми и грязными. Он бесцеремонно посадил Лёву (все же посадил, поддавшись моим протестам), и мы поехали.

В моем альбоме есть заголовок, напечатанный в издательстве – «Мои друзья». И что там написано? «Сережа Андрианов. Миша Вирский, Алеша и Женя». Ни одной девочки. К трем годам я была знакома со многими детьми, но и позже моими друзьями становились именно мальчики. Это совсем не значит, что с девочками я не общалась, наоборот, абсолютное большинство моих знакомых было девочками, а вот друзья-мальчики. С ними я удивительно легко находила общий язык, но я не увлекалась мальчишескими играми, просто в мужском обществе мне всегда было комфортней.

Где-то с года до трех мы с мамой ходили в баню. То, что я помню как сейчас, до сих пор не дает мне покоя. Идя в баню, мы проходили мимо хлебозавода. Там мы всегда покупали пряники, затем шли в баню и потихоньку их ели. Наверное, я никогда не найду подходящих слов, чтобы описать тот божественный вкус. После тех пряников другие я вообще воспринимать не могу, как только вспомню тот вкус!.. Они были в форме сердечка. Внутри пряника была начинка-джем, а снаружи пряник был покрыт шоколадам. Представьте пряник, который тает во рту. Он не приторный, не сухой – он легкий. Но эту легкость дополняет тяжеловатое послевкусие, возможно, корица – это делает его не легкомысленным заводским продуктом, а индивидуальностью. Джем был вроде сливовый, с легкой кислинкой, мягкой текстурой, сладкий, но не очень. Джем не был жидким, но когда раскусываешь пряник, он вместе с пряничным тестом растворяется и блуждает по полости рта, заставляя все рецепторы взвизгивать от удовольствия. Все это покрыто шоколадом и создает настолько гармоничный, самодостаточный, многогранный и полный вкус, что могу сказать точно: ничего вкуснее в своей жизни я никогда не пробовала. Аромат этого чуда до сих пор заставляет мое слюноотделение активно работать. Этот сильный и великолепный аромат я почувствовала один раз, намного позднее, в Нижнем Новгороде, но это были не пряники, а запах от кондитерской фабрики. Это было уже не то.

Отношение к еде всегда у меня было своеобразным. Я подходила к этому вопросу творчески. Мама называет подобное отношение пренебрежительным. В год, когда я ела, на столе стояла тарелка, а рядом мои ноги. Ложкой есть умела, но не любила, предпочитала руками. В гостях и при гостях ела культурно, а дома лет до шести я предпочитала есть руками. Что и говорить, даже сейчас моя кровать больше напоминает столовую, нежели спальное место. Тогда мама варила маленькую кастрюльку каши и давала мне ее утром. Я ела ее целый день: поем, пойду поиграю, проголодаюсь – съем еще две ложки, и так подходов за семь каша была съедена. То, что она становилась холодной, меня не пугало, мне было все равно. Но зато очевидны плюсы: готовить много не надо было. Один раз подошел к плите – и на весь день! Я была очень экономичной моделью.

Однажды у меня нашли какую-то болезнь, и мне пришлось ходить в специальный садик. Там две воспитательницы работали через день. Во время работы одной из них, едва ее завидев, я вставала как вкопанная, врастала в землю. Мое тело и хватка становились свинцовыми. Я вцеплялась маме в юбку и молча, пронзающим взглядом смотрела ей в глаза. Она до сих пор говорит, что этим взглядом было сказано ВСЕ, но меня отдирали от ее юбки, и я оставалась.

Примерно через год я вылечилась и пошла в обычный садик рядом с домом. Там я активно участвовала в утренниках, ходила на бальные танцы, учила английский язык, пела, рассказывала стихотворения, критиковала неправильную игру на сцене других ребят – считала, что неталантливым нет места на сцене.

Года в четыре я смотрела фильм про Новый год. Особенно мне запомнился один момент. В доме накрыт праздничный стол, в углу комнаты стоит елка, под елкой подарки, на ветках зажженные свечи. И вот: приходит человек, спотыкается о гирлянду, она задевает за свечу, та покосилась, пламя задело ветку, и елка загорелась. Гирлянда отпружинила, елка покачнулась и упала. Видимо, я была в таком шоке от увиденного, что следующие несколько месяцев часто это вспоминала. У меня был магнитофон, на который я набалтывала разные вещи. Под запись я рассказывала сказки и стихи, которые на слух выучивала из книжек. У нас была запись, когда я рассказывала про курочку Рябу: «Жил-был дед и баба. Была у них куочка Яба. И снесла им куочка яичко не пастое, а заатое. Они положили его на стол, а мышка бизала-бизала, бизала-бизала, бизала-бизала, хвостиком махнула – и упало яичко. П-а-аачет дед!!! П-а-аачет баба!!!» На этом моя сказка заканчивалась, я начинала напевать что-то неопределенное, и среди этого неопределенного оказалось: «Еочка загос-ела-ась и упа-ая...» А было это примерно через полгода после просмотра несчастного фильма.

Я всегда умела хорошо говорить. В моей речи были такие обороты, которые мои сверстники не употребляли, а я не только использовала то, что слышала, но и часто придумывала свои, и они оказывались очень меткими. Когда я приходила в гости к соседской девочке, ее бабушка поражалась тому, как я рассуждала. Но я не делала это специально. Мне не хотелось найти слушателей. Я просто рассуждала вслух, а зрители тут же находились и выглядели весьма довольными. В своей речи я использовала смелые метафоры, мыслила, что называется, выбравшись из коробки. Однажды анализируя свой большой интерес к окружающему миру, я сказала: «Я такая любопытная занавеска!!!» Может, тогда я провела аналогию с тем, что люди любят заглядывать в окна с целью увидеть, как живут другие, но часто все, что они видят – это занавеска, штора. А сама занавеска знает все. Она посвящена в то, что происходит в комнате. Она единственная, кто всегда присутствует при всех событиях, но умеет хранить секреты и прохожим их не выдает, плотно защищая личную жизнь своих хозяев. Какая самоотверженность!!! Какая честь!!!

Бывало, что мои родители ссорились. Когда я слушала их (а я слушала), то мысленно оценивала ситуацию, взвешивала все «за» и «против», обдумывала, кто был прав, а кто – нет. Но мне не хотелось на это смотреть. Я делала вид, что ничего не понимаю. Прикидывалась глупым ребенком, но на самом деле про себя я уже выносила вердикт и продолжала делать безразличный вид. Во время их ссор мне не хотелось никуда убежать, я понимала, что моей вины там не было и быть не могло, но мысленно я была не в этой семье. Может быть, поэтому я была очень самостоятельной и умела держать язык за зубами, ну в точности, как занавеска!

Умение держать язык за зубами я считала главным своим достоинством, а самостоятельность – само собой разумеющимся качеством. Я всегда любила свободу. Я помню, как ощущала себя настоящей птицей, когда могла делать что-то самостоятельно. Я была очень надежным ребенком, очень обязательным.

Многим людям я кажусь странным человеком, может, даже высокомерным (жирафом, который не какает где попало). Но как забавно и невероятно приятно видеть, как в один момент их впечатление меняется. Когда ты скажешь одно слово, одну фразу, вроде бы просто так, и чувствуешь реакцию человека, который тебя определенно не любит – это как ответная реакция на действие тепла. Итак. У человека есть тепло или нет. Когда я тепла не чувствую от человека (в прямом смысле), это значит, что я ему не нравлюсь. Но стоит сделать что-нибудь из вышеописанного, и глаза этого человека как будто током пронзает. Они открываются широко, все тело превращается во взрыв, идет тепло, которое больше напоминает ударные волны. Они доходят до меня, и кажется, что даже волосы под этим порывом немного колыхнулись. У человека внутри словно все подпрыгивает, и слышно, как из стороны в сторону мечется внутренний голос: «Неужели она так сказала?! Она не такая, как я думал(а)! Она неплохой человек, она уникальная! Она интересная! Она другая!» Обычно после этого звучит комплимент или подобие комплимента в мою сторону от избытка противоречивых чувств. Учащенное дыхание сохраняется еще минуты две. Интересно, когда такое происходит, но немного грустно.

В детстве я была очень неуверенна в себе: спасибо бабушкам, дедушкам, мамушкам, а первым в особенности, за то, что постоянно меня терроризировали тем, что я худая. Я никогда не была толстой, ну, или полной, а голубая мечта всех бабушек – полный ребенок с розовыми щечками. Странно, но я всегда была худой и бледной. Хотя я почти уверена, что эта особенность называется конституцией, теперь-то я знаю много умных слов, объясняющих мой болезненный вид.

Моя же бабушка отличается особым талантом! Все ее знакомые – а их, поверьте, оооооооооочень много – знали обо всех моих болячках и сочувствовали моей худобе, им-то все равно, в основном лишь бы поохать вместе с бабушкой. Меня терроризировали многие годы. Время приема пищи на турбазе было ужасным. Мне ставили огромные взрослые порции и ждали, чтобы я съела хотя бы половину. Дедушка непременно выходил из себя, на всю столовую шипел с угрожающим видом: «Ешь!!! Ешь!!!» Нет, ну я, конечно, понимаю, что детство в войну наложило свой отпечаток на психическое состояние всего поколения, но причем тут я?! Мне той еды, что я ела, хватало с головой. Безусловно, сейчас я нарисовала жуткую картину, но, найдя свои детские фотографии, без застенчивости скажу, что я была абсолютно нормальным ребенком, даже красивым… До сих пор я отчаянно искала следы той болезненной дистрофии, которой меня мучили все эти годы, но так и не нашла. Так или иначе, комплексы неполноценности на этой почве не выветрились до сих пор. Даже сейчас, стоит мне надеть платье, которое сидит на мне идеально, возникает куча проблем. Внешне я выгляжу более чем уверенно, но кто бы знал, как я неуверенна в себе! Как чертовски сложно сохранять эту видимость и не искать подвоха в комплиментах каждый раз, когда их делают! Когда мне делают комплимент, что я хорошо выгляжу, я тут же начинаю сомневаться в своих умственных способностях и чувствую себя идиотом.

С детства я заметила, что, когда мне было грустно, я пропитывалась любовью ко всему вокруг. Это как странный тип жертвенности. Или уже тогда я понимала: относись к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе.

Мне всегда хотелось, чтобы меня пожалели. Когда я разбивала коленку – бежала к маме и говорила: «Пожалей меня», а потом сама упивалась жалостью к себе. Просто так я не давала себя обнимать. А как мне хотелось, чтобы меня обнимали и лучше бы не выпускали из объятий! Но тут есть большое противоречие. Я не любила, когда меня трогали. Меня тошнило от телячьих нежностей, может быть, потому, что часто в объятьях я чувствовала фальшь, был недостаток доверия взрослым с моей стороны. Большое значение для меня имело желание самой дотронуться до человека, и, если это происходило, то означало, что на духовном уровне мы стали с человеком близки, я ему доверяла.

Однажды в детском саду мы собирались пойти на экскурсию. Я так хотела туда пойти, что все уши прожужжала. На следующий день экскурсия сорвалась. Вечером меня начали расспрашивать, как она прошла. И тут я подумала, что если скажу, что ничего не было, то они увидят, что я расстроилась, и сами будут за меня переживать, поэтому я сказала, что экскурсия была, и пришлось на ходу придумывать, что там меня поразило. Ложь во спасение чужих чувств. Ха!

Общий цвет детства: розово-мраморный – когда все хорошо; темный, болотно-зеленый – когда были проблемы. Общее настроение: подавленно-одинокое, но не несчастное.

У меня бывают страхи. Я боялась остаться дома одна. Меня ужасал лес. Боялась, что заболею и буду долго и мучительно умирать: лучше погибнуть под колесами машины. Неожиданно, конечно. Неожиданности я не очень люблю, но хоть недолго мучиться, если сразу сильно! Не хотелось стать овощем, перестать мыслить, чувствовать, придумывать, фантазировать.

Я никогда не говорила родителям, что их люблю. Просто делала им приятно, заставляла их мной гордиться. Они меня хвалили, и это было то, что мне нужно было в ответ. Я до сих пор, как маленький ребенок, нуждаюсь в том, чтобы меня хвалили даже за удачно сделанную мелочь. Это повышает мою самооценку и заставляет ощущать себя нужной. Хочу заметить, что когда все думали, что мне давалось что-то легко, то почти всегда это было не так. Я показывала, что мне легко, чтобы родителям было хорошо.

Единственное, что мне всегда нравилось, так это игра на сцене. Это единственная вещь, которой я отдавала всю себя. В детстве мне не запрещали этим заниматься: нравится – пусть занимается. Но они не понимали, насколько это было серьезно, как это было важно для меня. Потом, много позже, когда, наконец, поняли, испугались и стали этот воздух перекрывать. Стоит ли говорить, что без воздуха жить проблемно. Можно сказать – невозможно. Я задыхалась. Когда я не могу заниматься любимым делом, душевные страдания переходят в физические. Я физически ощущаю это состояние – от судорог до апатии.

Моя мечта сыграть роль без слов. Чтобы сказать все глазами, чтобы зритель рыдал или был скован ужасом. Роль должна быть сильной, трагической, необязательно большой, но важной.

Что бы ни происходило в моей жизни, это моя жизнь. Я не верю в судьбу, считаю, что всю свою жизнь я планирую и делаю сама, всего добиваюсь сама. Но искренне верую в то, что вещи, которые так или иначе произошли, должны были произойти, и ровно в той последовательности, как это случилось. Ведь именно они сделали меня такой, какая я есть.

Детские мечты разбились о скалы реальности. Теперь моя очередь опекать детей, ибо почти все дети допускают те же ошибки, что и их родители. Хотя в глубине души я надеюсь, что немного реального детства во мне еще осталось, и я не стану перекрывать своим детям кислород.

Родители!!! Не одевайте такого ребенка однотонно. Пусть это будет выглядеть странно, ярко (тем лучше) и необычно, но не скучно!

Не закармливайте своего ребенка. Позвольте съесть столько, сколько ребенок хочет; так, как он хочет; так, в каком порядке он хочет; дайте ему столько времени на еду, сколько ему понадобится (пять минут, полчаса, день). Если вас беспокоит, что ребенок не хочет есть, подсуньте ему яблоко или что-то перекусить. Не пихайте в него еду – не поможет, а наоборот усугубит ситуацию возникшим чувством противоречия (сдохну, но из принципа не съем).

Не ругайте своих родных в присутствии ребенка, не обижайте друг друга. Фраза «Ведешь себя как папа родимый!» – действует на меня как красная тряпка на быка, я зверею и переполняюсь яростью. Ну конечно!!! Я ведь дочь его, как никак!!!

Чаще хвалите ребенка: завязал шнурки, нарисовал оригинальную картину, рассказал стишок, уступил место старушке...

Дайте почувствовать ему свою любовь, но не опекайте. Дайте ребенку свободу выбора занятий. Но если не хотите, чтобы одно из его занятий переросло в нечто большее, чем просто хобби, приведите десять веских доводов «против» и изолируйте его от этого занятия, а то потом, лишенный своего желания, он будет очень сильно страдать без привычного дела.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я испытываю чуть ли не экстаз, когда помидор легко нарезается очень острым ножом и не растекается!

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы понимали, что я так люблю QutKast не за то, что они, безусловно, очень талантливые и неординарные люди, но за то, что они символ того, что я всего в своей жизни добьюсь, рано или поздно.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я обожаю, как ржет Джулия Робертс. А еще я очень хочу быть на нее похожа, потому что она замечательный, очень талантливый и красивый человек, прекрасная актриса с очаровательной улыбкой.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что всегда, когда я проезжаю мимо Варварской 3а (театральное училище), заглядываю в окна зала движения и ищу глазами Валентину Васильевну: актерское мастерство – это то, что меня по-настоящему оживляет.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, как я боюсь заходить в университет. Как я вообще боюсь этого места!

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что мне хочется сходить с папой в кафе.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что если я для себя что-то решаю, то очень боюсь остаться ни с чем, если мои планы рушатся.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что у меня всегда было мало друзей, потому что я никому не доверяю. А в детстве ненавидела играть в игрушки, тем более в куклы, потому что всегда искала живого общения. Я даже занималась телефонными хулиганствами только потому, что не с кем было поиграть.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что сейчас я настроена слышать от других только правду, только то, что человек по-настоящему думает, потому что если человек высказывает свое мнение, то он уже поступает честно.

Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я ненавижу лесть! Я с первого вздоха понимаю, что мне льстят. Я хочу слышать правду, потому что хочу совершенствоваться!

И если бы Вы по-настоящему меня знали, Вы бы знали, что я очень люблю этот мир и нежно отношусь к своим друзьям и родителям, но духу сказать им это у меня не хватает.

Алексей К.

Мир для меня вообще наполнен разными цветами и красками. Когда идет человек, смотришь ему в глаза и чувствуешь его эмоциональное состояние, видишь, что он сейчас сделает, куда пойдет. Это бывает как дежавю, я это уже видел. Это, бывает, даже пугает, но иногда в жизни помогает.

Когда я вижу человека в плохом настроении – мне надо идти ему помогать, вначале разговором. Когда я помогаю – чувствую, что у меня отлив энергии идет, я свою энергию отдаю этому человеку, а потом, когда он успокаивается и ему становится лучше, в этот момент у меня как бы прилив энергии, она в несколько раз увеличивается по сравнению с той, которую я отдал. Полученную энергию я могу использовать в разных целях. Ну, например, книгу написать, стихотворение сочинить. У меня такая большая полноценность появляется от этого прилива энергии, я вообще многое могу сделать, но спать не могу. У меня просто прилив энергии большой, я не знаю, куда ее девать, как-нибудь сливаю обычно: напишу стихотворение какое-нибудь – у меня их уже куча, не знаю куда их девать. Скидываю энергию все время куда-нибудь.

Когда я смотрю в глаза человеку, то я чувствую, какого цвета человек. Он со вспышками может быть, если нервничает или агрессивен. Он может быть такой темно-синий, когда тоска у него сильная. Это чувствуется очень сильно. Чувствуешь, когда на тебя начинает напирать агрессивный человек. Ему что-то скажешь – перенаправишь его энергию куда-нибудь. Скажешь ему что-нибудь, он такого вообще буквально не ожидает, чувствуешь его замешательство, начинаешь с ним разговаривать, и он почему-то как бы сразу же поддается, а не снова агрессию начинает. Я просто начинаю его энергию агрессии переносить куда-то в другое место. Чувствую, что ему тяжело, надо куда-то «слиться», предлагаю ему написать стихотворение. У людей в такие моменты вообще невероятно все получается, на самом деле. Когда у меня получается так помочь человеку, то от таких моментов у меня наполнение идет, просто невероятное, чувствую свою полноценность.

А иногда, когда идешь и смотришь на человека, вроде все хорошо, но видишь, что на нем какие-то оковы стоят. Бывает в глазах все хорошо, а чувствуешь нутром, что закрыт он от других, хотя мозг его говорит тебе: «Здравствуй, привет», но это для него, как во сне, не значит ничего. Потом все точно узнаешь, как есть на самом деле, и когда поговоришь с человеком какое-то время и какие-то его качества рассмотришь, тогда ты с ним уже дальнейшее время живешь, и он тебе открывается.

Иногда бывает: идет куча людей, и все спорят, и бывают моменты, когда их общая энергия очень сильная, там такие вспышки происходят! Я от этого не могу напитываться, меня это, наоборот, напрягает, поэтому я пытаюсь как бы лидировать в этой компании, даю им свою энергию, а они меня напитывают эмоциями. В такие моменты успокаиваюсь, мне становится легче, кажется, такое тепло в сердце, но потом оно уходит как-то в голову, и там такой всплеск происходит, и по всему телу тепло разливается. И после этого я чувствую, что хоть горы могу свернуть, а то и не одни.

Ситуаций-то в жизни много, и у каждого человека свои проблемы, и с некоторыми я не сталкивался, поэтому мне приходится сидеть и к этому подготавливаться. Когда мы начинаем разговор с кем-то, у меня вдруг снова это дежавю появляется, я как бы уже знаю, что он скажет, и я уже знаю, что я ему отвечу. Но иногда бывает, что я сомневаюсь, тогда уже думаю, что ему сказать – то или иное, потому что у него может быть несколько качеств, допустим, вспыльчивость – он может мне сразу ответить, а может не сразу, но понимаемостью ответит мне. Поэтому я в некоторых моментах сомневаюсь, что ему сказать. Приходится что-то искать.

Бывает, когда просто разговариваешь с человеком, и где-то уже в середине разговора у него какой-то блеск в глазах появляется, в этот момент я точно чувствую уже его, нутром просто, как будто я в нем. Конечно, когда он страдает, я не могу это в полной мере на себя взять. Мне от этого тоже хуже становится, поэтому я сразу начинаю что-то думать, хотя не знаю этой проблемы, которая у него, и с ним как-то начинаю подходить к этой теме. Когда с ним разговариваешь и чувствуешь, что уже как бы мы друг друга понимаем, кажется, что ему уже помогает наше общение, он это чувствует. У меня как будто сгусток такой энергии появляется, круги. Я как будто выпускаю их вперед. У меня такое опустошение сразу же появляется в теле, я начинаю себя не очень хорошо чувствовать и физически, и просто морально. Потом я могу пойти и с другим поговорить, и от этого мне станет маленько лучше, и я пойду и разрулю ситуацию с тем человеком.

Когда я не могу помочь, а человек страдает – я от него этим тоже напитываюсь, у меня начинаются такие же ощущения, как у него. А оттого, что я помог, у меня в несколько раз увеличивается прилив хороший энергии. Вот я помог, и мне энергия возвращается многократно. Такое бывает всегда.

Если мне это надо будет, я могу человека задеть, накричать на него. Это бывает, если, допустим, я знаю, что человека нельзя натолкнуть на правильный путь ничем, кроме плохого слова. Я понимаю, что надо это сказать, что потом мне будет плохо от этого, но человек встанет на правильный путь, и все восстановится для него. Потом мне станет лучше от того, что он встал на правильный путь.

Я могу покричать, когда это будет нужно. Я чувствую, что мне это не нравится, я не люблю это делать, но чувствую в глубине души, что ради ближнего стоит потерпеть. Когда кричу – теряю хорошую энергию, приобретаю какую-то агрессивную, которую мне потом с трудом приходится из себя убирать. Я иногда могу жестко сказать, и человек посмотрит мне в глаза и поймет, что я не могу уже с ним разговаривать. Я не знаю, меня то ли лицо выдает, то ли что, но человек сразу же обижаться на меня начинает просто за то, что я прекратил разговор. Друзья понимают меня, когда я молчу, они это воспринимают уже нормально. Если я молчу – это или я не говорю правды, или у меня просто нет слов уже, что сказать. Мне уже не хватает энергии. Если я с нейтральной (энергетически) точки зрения человеку что-то говорю, когда у меня закончилась вся энергия – я просто ничего не могу сказать. А человек что-то от меня ждет, надеется и смотрит, а я уже все – остановился, выдохся, и он как-то ко мне начинает презрительно относиться. У меня начинается прилив агрессии какой-то, как будто он элементарные вещи не понимает, меня это злить начинает. Если в этот момент, допустим, у меня аура сине-зеленая, спокойная, то буквально сразу будут черные и красные вспышки появляться. Вижу – они как бы с краев идут и не все поле занимают, а только центр – самое главное. Я мыслями пытаюсь агрессию подальше внутрь убрать. Потом, точно знаю, что куда-нибудь ее вылью, и пытаюсь эту энергию в более лучшую перевести. Когда я не успеваю, когда агрессивной энергии слишком много, я просто срываюсь. После этого у меня просто сил нет, сразу такой откат идет, пустота. Виню себя, что плохо сделал, неправильно. Хотя была энергия, но она израсходовалась, и центр черный, пустой такой остается, как бездна. Многое зависит от человека, с которым я поссорился. Если он меня вообще не будет воспринимать, обидится, спокойно могу поговорить с его друзьями, я все равно как-то эту ситуацию обязательно разрулю, потому что иначе буду целыми днями потерянный ходить.

Я могу набрать энергию, когда просто смотрю на какой-нибудь пейзаж. Эта энергия нерадостная, она просто идет в меня, и какой я ее сделаю, такой она и будет. Вот я могу ее в агрессию перевести, как-то разозлиться и все такое, а могу просто как бы в себя ее ввести, она теплой какой-то станет, и у меня сразу улыбка на лице появляется. Это я могу.

Я бессознательно чувствую цвет ауры человека. Допустим, аура у человека желтая, а потом посмотришь, когда человек начинает агрессивным становиться, у него она начинает красным светиться, а когда чувствуешь, что у него проблемы, тогда черные вспышки появляются, как бездны. И тогда я чувствую, что мне очень хочется ему помочь, но не могу, эти вспышки как бы слепят, они начинают твою энергию гасить. А это самый сложный момент, когда надо перебороть чужую энергию, отдать свою, а ты еще сам без энергии. Человека надо заставить вылиться, успокоиться, для этого надо поговорить с ним. Вот вчера у меня по телефону состоялся разговор с подругой, минут пятнадцать ее успокаивал. Я ее не видел, она в другом городе, просто чувствовал, что у нее вместо желтой ауры такая темно-синяя. Ее начинало куда-то засасывать, я чувствовал это просто нутром. Чувствовал, что надо было помочь как-то морально. Прыгнув в этот водоворот, в эту бездну, я пытался ее как-то вытащить словами, чувствуя, что ее аура переливается разными цветами.

Если человек спокойно со мной разговаривает и вдруг я чувствую, что на мои слова у него агрессия появляется, сразу тему меняю, чтобы он об этом вообще не вспоминал. Люди могут так делать, но я это вообще просто не люблю. Зачем показывать, что тебе плохо, зачем портить настроение другим. Мне не хочется это делать, это получается у меня тогда, когда я уже не могу удержать, у меня забвение какое-то наступает. Потом я как ото сна начинаю очухиваться и понимаю, что подлил просто и опять надо с этими энергиями разбираться – это очень долго. Я практически постоянно работаю с энергиями: то меняю их, то напитываюсь, то отдаю.

Я вот с отрядом со своим, когда в лагере был, когда они шли – я чувствовал эту мощь энергии. Они идут и переплетаются в поле фиолетового цвета. Чувствуешь это и просто знаешь, что уже не подступиться к ним. И чувствуешь, что как бы надо себя в какой-то мере изменить, чтобы ты в этот коллектив как бы влился, в это единое целое. Я как бы бессознательно свою энергию внутреннюю меняю под цвет вот этой общности, и меня почему-то сразу же принимать начинают, считаются со мной. Я скажу что-то, и меня сразу считают за командира. Я неосознанно чувствую эти ауры, на автомате. Я чувствую, что в каждом отряде есть непокорные такие лица, они начинают давить энергией. А те, которые попроще, они понимают, что надо идти. Непокорных я общей энергией и своей начинаю просто давить, но не обязательно плохо – упал и отжался – я могу и словами просто его остановить. Но я чувствую и делаю так, что отряд должен быть целым. Вот те люди, которые со мной, они как в пазле, я – центральный пазл, а все остальные к нему подстроены, и чувствуешь, что каких-то деталей, допустим, два-три пазла не хватает в отряде. Есть некоторые люди, которые не знают, что они отдают часть своей энергии, это как бы полупазлы, они как бы есть, но их как бы нет, и они на отряд не очень смотрят, а в себе больше закрываются, и их уже не добьешься. Если бы я там был один – это ладно, а перед всем отрядом я не могу просто подойти к человеку и поговорить с ним, потому что это сразу же будут – взрывы других эмоций, то есть, на меня отряд может по-другому посмотреть. Я таких людей не игнорирую, но когда я чувствую, что их надо на правильный путь поставить, я говорю: «Или ты со мной или ты против меня!» Столько мучений! Он может не отвечать, но я чувствую, что он сейчас сдастся, а я ставлю сразу вопрос ребром, и он сдается. Если я чувствую, что он не сдастся, я как бы отношение к нему меняю, чтобы он чувствовал себя каким-то отдельным, и еще больше свою агрессию включаю, чтобы он, ну как-то все-таки сливался с отрядом больше, чем полупазлом был.

Помню однажды – это был не сон – я свет выключил, лежу, у меня в голове звенит, не больно, скорее как-то приятно покалывает. Открываю глаза и чувствую, что передо мной такие белые слова летают, фразы, причем не на русском языке, какие-то вообще непонятные. Я могу взять, просто дотянуться, и у меня мысль вспыхнет в голове, и какой-то прилив энергии сразу же, но он только на полминуты, потом сразу же исчезает. Слова в воздухе летают, одно слово я беру, и у меня стихотворение в голове какое-то сразу появляется, я наизусть могу его рассказать, оно на полминуты. Когда я беру какое-то слово – меняется фоновая картинка: когда, допустим, я взял какое-то слово, то вижу лес сзади, у меня стихотворение про лес получается. Беру какое-то другое слово, фоном появляется море. Там, вообще, непонятно какой язык был, они просто летали вокруг тела, причем я к папе подходил, спрашивал – он этого не видел. Вижу только я. У меня это просто шок такой, я вот беру слова, и у меня знания, знания, энергия приходит, главное, что я уснуть не могу, просто мне эта энергия, которая вокруг меня находится, я ее не знаю, как использовать, куда деть. Пробовал отжиматься, ведь ночью на улицу бегать не пойдешь. Спать вообще нереально, я всю ночь не сплю в такие моменты, потому что огромный прилив энергии чувствую. По логике надо идти спать, но тебе энергия такую мощь дает, что ты не только спать не хочешь, ты готов идти и идти куда-то.

Мои друзья точно знают – когда у меня агрессия идет, то энергии слишком много. У меня зрачки в обычном состоянии – коричневатые, а когда я начинаю нервничать, уже сейчас будет взрыв, они у меня чернеть начинают. Мне друзья сразу: «Так, сел, успокоился – все, ладно». Меня надо в такие моменты гасить, потому что я не в состоянии уже соображать, я в забвении нахожусь, меня просто несет. Но чтобы я вышел из этого состояния, достаточно просто до меня рукой дотронуться. У меня в такие моменты перед глазами туман идет сплошной, я как бы воспринимаю реальность, но не соображаю, что делает тело. Я слышу свой голос, но вообще не понимаю, что говорю. Нет, я слышу, что говорю, но не могу сказать себе: «Все, замолчал!» И он говорит и говорит – это я вижу, как будто со стороны смотрю на себя. Я не могу управлять собой в такие моменты.

Я необязательно в агрессии бываю, и другие состояния могут быть. Допустим, тоска может меня «съедать», я такой понурый хожу. Если ко мне подойдут и скажут: «Пошли», я могу просто сказать: «Отстань, уйди от меня», а если дотронуться до меня и сказать: «Ты чего, пошли», у меня как-то сразу ощущение в теле возникает такое, которое меня вернет в нормальное состояние. Я очнусь в тот момент, когда меня переключат. Когда тоска у меня, то как будто какие-то провалы в памяти бывают, тогда меня начинает что-то поедать изнутри, я не чувствую уже самого себя, просто все делаю как по графику. Если тоска «съедает», я как бы со стороны на себя смотрю, собой не управляю, делаю обычные дела, еду в школу, сижу на уроке. Если меня спросят, я чувствую свой голос, отвечаю что-то, но у меня как бы нет мыслей, просто пустота. Я такой понурый хожу, а достаточно подойти ко мне и дотронуться – я переключусь, но не вспомню, что я что-то отвечал, провал в памяти. У меня провал, я помню, что меня спросили, а что ответил, не помню.

Агрессию извне, прилив, я запоминаю, потому что просто чувствую, что на тебя со всех сторон начинает негативная энергия идти, из ниоткуда. Ты ее пытаешься оттолкнуть, и эта борьба запоминается. Чувствуешь, что твою спокойную ауру как бы с краев подожгли, и она медленно горит. Она начинает гореть красным цветом, начинает сливаться к центру, края какие-то темные становятся, подгорелые, а энергия идет к центру и взрывается потом, если не успеваю это остановить. А если успеваю, подойду к какому-то человеку, и он сразу поможет, у меня большая вспышка хорошей энергии происходит, огонь исчезает, и вот эти края темные, они сразу же восстанавливаются. Это вообще неосознанно, я этим не управляю.

Бывает, просто подойдешь к человеку, ему что-то объясняешь, а он не понимает элементарные вещи. Вот эта, скажем, безрадостность просто, он на тебя внимания не обращает, а мне все время нужно какое-то внимание, это просто не он меня отталкивает, это что-то между нами появляется и отталкивает обоих друг от друга.

Иногда идешь и чувствуешь, что другу плохо. По уголкам рта я могу определить, хорошо ли у него в жизни, смотрю в глаза – все хорошо в общем. Я вот не могу увидеть отдельные проблемы – вижу все хорошо.

Вчера я ходил на процедуры, смотрю на медсестру – такая тоска в глазах, невероятно просто, потом голос: «Иди», – вот просто вопль души какой-то: «Иди в кабину». Я чувствую, что помочь не могу, меня это просто отталкивает. Чувствую, что я беспомощен перед этим человеком. Хотелось помочь, но я чувствую, что я бесполезен просто, не то, что у меня не хватит мощности, я даже в это время о мощности не думаю, просто знаю, что у меня не получится. А потом, когда я вышел с процедуры, вроде ее лицо повеселело, но внутри у меня какое-то чувство осталось, что изъян есть все равно у нее на душе.

Я буквально ко всем подхожу состоянием, чувствую состояние человека. У меня такая проблема, что я не могу подойти к незнакомому человеку, который взрослее меня, допустим, на десять лет. Я не могу ему помочь, потому что знаю, что он умнее и меня просто не так поймет. У меня сразу такие мысли приходят: «Что я вообще здесь делаю, какая от меня будет помощь?» К сверстникам, к тем, кто на три года старше меня, я спокойно подойду. Сделаю все и поменяю им настроение. Я не чувствую, что мне будет от этого хорошо, у меня просто желание пойти, помочь.

Когда на сцене на инструменте играешь, чувствуешь, что вот люди сидят, слушают, и от них какой-то золотой туман идет. Идет, идет, а потом, когда выступление к концу подходит и когда начинают все аплодировать, из этого такой шар получается золотистый, он делится на несколько частей, которые исполнителям разлетаются. Я чувствую, что на самом деле шар плотный. Плотный и очень яркий. Я его вижу золотым.

Бывают разные эмоциональные состояния зала. Когда заходим в зал, я чувствую, что от нескольких человек идет золотое сияние, а от других такое темно-синее уже, надоело им все. Чувствуешь, что надо как-то поменять состояние зала. Посмотришь в глаза тех, от кого больше энергии идет, и чувствуешь, что им надо, и уже меняешь их настроение на то, что ты хочешь.

Когда я сконцентрирую внимание на одного человека, вот тогда да... Все пространство, оно такой энергией напитывается, что просто вообще… Я в такие моменты специально закрываюсь, чтобы энергию не принимать, потому что точно знаю, что потом такой излишек получу, что потом буду знать, куда его деть, куда его засунуть. В конце выступления я уже чувствую, что до пика довел, и вот специально закрываюсь, чувствую, что мое выступление уже закончилось, и энергию уже не успею отдать, поэтому закрываюсь сразу же. У меня как будто закрытие идет не сознанием, а как бы в груди такое состояние – хопа, и закрылось. Когда все завершается, открываюсь, и ту энергию, которой все напиталось, я все равно получаю, но не в такой мере. Я вообще все сознание закрываю, потом открываю и чувствую, что у меня бессознательное счастье. Я сразу успокаиваюсь, нормализуюсь.

Я мог бы большие массы людей водить за собой. Но для этого надо больше жизненного опыта. Я пока водил максимум сорок пять человек.

Я чувствую, когда надо подойти и сказать что-то человеку, чтобы понял, что все хорошо. Чувствую, что он на грани сейчас, свалится в бездну и все. Ты говоришь – как будто руку ему даешь и обратно вытягиваешь из любого предрассудка. Он за мной идет.

У меня бывают вещие сны.

По цвету ауры я определяю, комфортен мне человек или нет. Люди, которым кажется, что уже все нипочем – у них аура золотистая, а вот у моих друзей, у большинства, у них – оранжевая. Мне в людях больше нравится терпение, вот у таких, по моему восприятию, оранжевый цвет ауры. У каждого свои могут быть цвета. Допустим, у другого Гамлета спокойствие может быть зеленым, а у меня синим обозначается. У меня оранжевый, это как бы цвет терпения и хладнокровия. Я чувствую, что такие люди на самом деле доброжелательно относятся ко всем, что они точно не подведут. Точно знаю, что они ответственные, у меня почти все друзья с такой аурой.

Иногда я могу испугать человека, может быть, потому, что, когда я скажу что-то, он понимает, что это правда, и начинает нервничать, сразу же начинает. Потом, когда я его успокаивать начинаю, он как бы полууспокаивается, а половиной в отчаяние уходит сразу же.

Гамлеты о себе

Ира В.

Помню, я в школу опоздала на первый урок – это для меня тра­гедия, я реву, а бабушка успокаивает: «Пойдешь ко второму уроку», а я реву, у меня трагедия, я лучше не пойду и умру прям здесь.

Меня эмоциями может снести, я не могу перестать говорить. Я своей эмоциональностью могу оттолкнуть человека, и он иногда не выдерживает и уходит.

А Серега у меня пуленепробиваемый – я устрою скандал, поре­ву, а он: «Хи-хи-хи, не гони лошадей, мать, очнись, все хорошо!»

Мама въезжает в мое эмоциональное состояние, и ее начинает вместе со мной колбасить. Меня может разнести, если я сдержу себя. Мне кажется, меня разорвет, если я не выплесну эмоции. Когда меня колбасило, я десять дней делала ремонт с утра до вечера. Могу вы­носить очень сильные физические нагрузки, и это мне комфортно. Если я уж начала что-то делать, то меня не остановить. Когда я уби­раюсь, мне с эмоциями легче справляться.

Если мне не на кого выплеснуть эмоции, я могу кошке концерт закатить, а если она меня укусит – расстреляю из водного пистолета.

Была ситуация, когда мы расстались с Серегой. Вся наша об­щая компания, друзья наши были, и, когда мы расстались, они пере­стали мне звонить, а к нему в гости продолжали ходить. Я сама им позвонить не могла, и они мне не звонили. Раньше они жили у меня дома практически большую часть недели, пили мои чаи, я за ними мыла кружки, их кормила, поила. У меня было к ним отношение: вот это мои друзья, моя компания, а я для своих людей что хочешь сде­лаю. А тут вдруг мы расстались – и все, и ко мне никакого отно­шения как бы с их стороны не стало. Для меня это было предатель­ством, у меня внутренне к ним было очень сильное отношение, и по­сле такого мне стало хреново, я вся в депресняках валялась: вдруг вот мои друзья вот так забили на меня.

И вот мы помирились с Серегой, и снова начали встречаться, и вроде он пытался меня ввести в компанию опять. Мне не особо хотелось с ними встречаться, я не знала, как себя вести, все сложно. Как-то мы сидели на берегу, делали шашлыки, с чего-то зашел раз­говор, и я начала говорить, что вот вроде вы меня бросили, вам всем по фигу было, как я живу и что со мной происходит – никто, даже ни один не поинтересовался, как у меня дела. За полтора года хоть один человек позвонил бы. Короче, вот я с ними там поругалась, а Серега начал их защищать. Я плюнула на все, ушла куда глаза гля­дят, в ночь по берегу, прорыдалась вся, меня так трясло всю. Я чув­ствовала, что, может быть, я и не права, но, блин, куда, во-первых, девать эту эмоциональность, во-вторых, все равно я права: я девочка, и я права. Я пришла домой, потом пришел Серега, позвонил в дверь, принес корм для кошки. «Ты меня хочешь видеть?» – спрашивает. «А ты сам хочешь остаться?» Он развернулся и пошел, я за ним ки­нулась, а была-то я в халатике, только что из ванны вышла, схвати­ла его за шкиряк, потянула к себе, чтобы он там в лифт не ушел, и го­ворю: «Ой…!!!» Я даже не знаю, что я говорила, я начала кричать на него. Он начал на меня кричать. Я давай кидаться в него этим коша­чьим кормом, по морде ему, потом коробкой в него кинула. Он мимо меня проскочил на балкон. Я за ним пришла, сижу рядом с ним на балконе – холодно, вою.

Самое важное для меня – это как человек проявляет себя в от­ношении ко мне, как он ко мне относится.

Вот на работе поехали мы на день отдыха, я взяла с собой за­пасные шерстяные носки, как будто специально взяла. Одна девочка упала на пикнике в речку, и я дала ей носки. С этого момента она на­чала меня любить, подарки на день рождения дарить, sms-ки присы­лать. Чашечку кофе занесет… Чаще я проявляю такие знаки внима­ния, а тут она очень ярко начала проявлять заботу обо мне, и мне та­кая забота очень приятна.

Я могу прийти на работу, купив килограмм конфет, и всем раздать.

Мне, кажется, все очень хорошо друг к другу относятся, и меня все любят, а если не любят, то просто заблуждаются…

Много людей, которые меня в гости зовут, может, они неискрен­не зовут, но они зовут, значит, они все равно обрадуются, я же вот пришла. Именно поэтому я все время накалываюсь… Я-то думаю, что человек-то распрекрасно ко мне относится, я же ему рассказы­ваю свои личные проблемы, и если я ему раскрываюсь, он же не мо­жет мне в душу-то плюнуть, а оказывается, может! И каждый раз я на это накалываюсь, но все равно не хочу думать, что я живу в пло­хом мире. Все равно они меня любят, и если я подойду и попрошу – мне помогут, я этим иногда пользуюсь. Откликнуться могут многие. Я в мире не одинока. Мир мне поможет.

У нас в фирме пятьдесят человек. Я каждый день их прохожу всех, с каждым поговорю, пообщаюсь. Работа у меня такая: хожу, приказы подписываю. Люблю очень много общаться, меня это спа­сает от плохого настроения. Дома сидела – на стенки кидалась.

Могу сагитировать коллектив под задачу начальника. Он мне говорит: «Давай-ка собери всех!» Я говорю: «Сей момент, без про­блем». «Пойдемте все фотографироваться! Давайте, давайте все фо­тографироваться!» Собрала всех, это для меня легко.

Я могу менять настроение окружающих. Стараюсь это делать в положительную сторону, но когда меня прет, я могу испортить настроение человеку просто на раз, могу наорать или претензию предъявить. Если он как-то не так ведет себя по отношению ко мне: пренебрежительно или еще как – я ему скандал устрою, скажу, что он скотина распоследняя – может, он немножко поменяется по отноше­нию ко мне.

Если у меня настроение плохое, а у кого-то хорошее, он – гад­кий, зараза! Мне мальчик пишет: «А мы вот сейчас сидим, шашлыки едим, классно, так хорошо…» А я сижу уставшая, злая. «Ах ты, ско­тина, я же завидую тебе». И все, я могу найти другое место, через ко­торое испорчу ему настроение. Иногда приходят ко мне с плохим на­строением, это занудство, слезы, сопли… Эмоционирую, чувствую – вроде ничего, пошло наверх его настроение.

Долго быть в спокойном состоянии не могу – скучно! Давай-ка мы чего-нибудь придумаем. И настроение поменяется и у меня, и у окружающих. Не выношу однообразия в эмоциях, мне нравятся они разные.

Когда я вспоминаю какое-то событие, во мне очень четко всплы­вает настроение, которое было в тот момент. Вот, например, мы были слегка под мухой, отдыхали на турбазе. Я лежала на полу в диско­течном зале, был выключен свет, была светомузыка, на полную гром­кость играла музыка, и больше никого в зале не было. Сергей сидел в баре. Вся дискотека была моя, я лежала и мне было то грустно, то я в пропасть ухалась, то мне очень хорошо было… Я до сих пор пом­ню, как у меня настроение менялось… Очень хорошо помню.

Я помню, нам в школе задали стихотворение учить про приро­ду. Я маленькая была, мне лет семь было, наверное, и я маме сказа­ла: «Мам, мне надо стихотворение». И она дала мне стихотворение, которое написал ей папа. Я его выучила и прочитала в школе, а учи­тельница говорит: «Какое стихотворение красивое, а кто его напи­сал?» Я отвечаю: «Папа!», и плачу, потому что они уже с мамой раз­велись, и горько-горько у меня на душе… И сейчас становится так­ же… вот уже комок в горле, и слезы подступают. Грустное, тяжелое, гнетущее состояние.

Я чувствую время. Я не люблю, когда время идет медленно. Я люблю, когда его видно. Ночью время идет медленно потому, что от тебя никто ничего не ждет. Ты по-другому ощущаешь все окружа­ющее, а днем мне комфортно вести активный образ жизни.

Мне очень важно, чтобы меня никто не торопил. Если поторо­пят – это все. Когда я тороплюсь очень сильно – начинается паника.

Со знакомыми я могу сказать, что он будет делать в следую­щий момент: потянется к компьютеру, нальет себе чай или еще что-то. Я перед глазами вижу картинку, что будет в следующий момент. Вот сейчас: сядет на диван – точно сел, вроде шел в другую сторо­ну – нет! Я же увидела, что сядет на диван – и сел!

Говорю подруге: «Приезжай ко мне с ночевкой. Мы возьмем спальники, винца бутылочку, сядем над Волгой. Будем на воду смо­треть, там огоньки мерцают, а в небе звезды, ветерок. Сверху при­родные звезды, снизу – городские… Звездное небо. Хочется руку поднять и запустить, как в воду. Страшно: неба много, меня мало – тревожно. Оно закроется – и все. Величие, трепет, когда небо в ту­чах – под панцирем спокойнее. Она не приехала в гости, но до сих пор вспоминает, как это было бы, если бы мы сидели на откосе… Это реальная ситуация, которая для меня была совершенно реаль­на… или была бы…

Я могу прямо прожить, реально ощущая выдуманную ситу­ацию: она будет у меня в памяти, как реально прожитая, пусть ее хоть и не было. Иногда я мечтаю о свадьбе. Говорю Сергею: «Вот мы с тобой поженимся…», и вижу – у него будет высокий цилиндр с вы­тянутым верхом, длинные фалды фрака, как у пианиста. И я буду та­кая – не знаю какая! Надо себе представить четко, чего ты хочешь… Какая у меня будет свадьба? Там прямо картинка: как будет, кто при­дет, что будем кушать… Прыгаем с парашютом все вместе… Я пря­мо все это реально проживаю… Там реальней, чем здесь… Я пред­ставляю все это, и у меня меняется настроение…

А когда мы будем старичками, мы будем ходить гулять, на руках у меня будет сидеть собачка маленькая, и я буду в джинсах – старуш­ка такая вся сморщенная, а тут в джинсах…

Мечтать я люблю, а жесткая реальность, факты – это для меня страшно.

Екатерина А.

Если человеку плохо – тебе тухловато, очень тяжело и хочется себя поднять, но это можно сделать, только подняв настроение этому человеку каким-то образом, тогда легче станет.

Если расстроена, даже если улыбаюсь, у человека рядом улы­бочка потухает, потухает. Если я радуюсь, то – что ж не поделиться?

Люблю погружаться в воспоминания, отчасти даже оттого, что в настоящем не хватает каких-то событий. Если не хватает в насто­ящем, я пытаюсь найти в прошлом или думаю о будущем, мечтаю.

Когда я вспоминаю какую-то ситуацию, всплывают эмоции от общения с человеком, общее ощущение ситуации, которая была: хо­лодно, горячо или коричнево.

Человек, который может меня увлечь за собой, с которым я могу просто вот быть близко – он будет светло-коричневый. У меня тоже есть свой цвет, и, когда я вливаюсь в этот коричневый цвет, я как-то смешиваюсь. Мне, наверное, не хватает вот этого светло-коричневого цвета. Откликов состояний хочется разных, а вот то со­стояние, которое комфортно, у меня постоянно ассоциируется со светло-коричневым цветом. Если идут флюиды такие от человека, я подойду.

Общая масса людей темно-темно-зеленая. Просто толпа – темно-серая, если праздничная – светло-серая, бледно-желтая. Если он злой – я буду светло-голубой, я буду обходить его, избегать. Я не хочу впускать в себя его злость, и буду избегать этого человека.

Когда знакомый человек входит в комнату, я могу предсказать его поведение. Наверное, я очень быстро – все это занимает какие-то секунды – раскрываю в себе картины, что могло бы быть. Грубо говоря, я фантазирую. Я чувствую поток энергии от человека, вижу взгляд, руки и начинаю домысливать. Перед глазами вижу картин­ки: что скажет, что сделает. В классе на одного посмотрела, на друго­го. Человек сейчас такой, какой есть, и я начинаю на него примерять одежду, выражение лица, манеры говорить по телефону. Однокласс­ник в будущем – как он там идет, может, плывет. Примеряю разные образы и нахожу, что больше подходит ему сейчас, но с учетом того, что будет это через какое-то время.

Хочу сняться в ужастике. Хочу в психологическом фильме, но не главную роль, роль второго плана, где не надо ничего говорить, а просто передавать эмоции, чтобы понимали – эмоциональное воз­действие на зрителей без слов. Сильную роль. Когда нужно изобра­зить страх, трагедию так, чтобы на сцене шло действо, а я на втором плане – я вроде мало значу на сцене, но от меня много зависит. Что­бы леденела кровь, когда смотрели на меня, или я так дико закрича­ла, чтобы все тоже дико закричали и попкорн разбрасывали… Чтобы посмотреть в глаза и убить без оружия… чтобы трясло всех.

Я помню такой момент. Мы играли одну сцену из «Мертвых душ»: там, где были Софья Ивановна и Анна Григорьевна. У нас было таких два образа. Я была Софья Ивановна. Мы очень долго ре­петировали: каждый взгляд, движение; до того я влилась в эту роль, что даже когда я приехала из лагеря и уже прошло два меся­ца после лагеря, я чувствовала, что я хожу так же, как Софья Иванов­на, говорю так же, как Софья Ивановна, такие же, как у нее, эмоцио­нальные жесты.

Я встречаюсь с подругой и, когда она уходит, повторяю ее движения, интонации, взгляды, жесты и т.д.

В детстве, когда я приходила из садика, мои родите­ли всегда могли узнать, что был сегодня за день, какие сегодня были учителя, какое у них было настроение и вообще что сегодня про­исходило, потому что, когда я приходила, у меня была такая доска маленькая, я на ней очень любила рисовать и очень любила играть в учительницу. Правда, детей вообще никого не было, но я очень лю­била играть в школу. Я в точности изображала то настроение, те дей­ствия, которые были у воспитателей в этот день. Поэтому по мне это всегда можно было узнать.

Джек Лондон

«Вперед, к достижению цели, не теряя времени даром!»

%d0%b4%d0%b6%d0%b5%d0%ba.psd

Профориентация

Трудоголик. Инициативен. Динамичен. Экспериментатор, не боящийся риска. Его задача: разработка эффективных методик и технологий, внедрение новых идей и технологий в жизнь. Предприниматель, зачинатель новых дел в бизнесе. Видит оптимальный вариант, который может принести реальную выгоду фирме.

Наука (ученый, ученый-исследователь)

Инновационные направления

Сфера информационных технологий (программист, системный администратор).

Инженерно-технические специальности

Технолог, изобретатель и рационализатор

Финансово-экономическая сфера

Стратегическое планирование

Юриспруденция

Торговля

Коммерция

Маркетинг

Директор коммерческой фирмы

Логистика

Работы связанные с длительным напряжением внимания (диспетчер)

Спасатель

Испытатель

Каскадер

Очень важно, чтоб работа была интересной, перспективной, приносящей хороший доход. Работает в быстром темпе.

Рекомендации для родителей ребенка – Джека Лондона

У Джека природная склонность к холерическому типу темперамента. Холе­рик – энергичный, подвижный, стремительный, может страстно увлечься каким-то делом. Двигаясь в одном направлении, он сложно переключается на другое и бы­стро растрачивает свои силы. Холерик – неуравновешенный тип: трудности, встре­чающиеся на пути к цели, могут вызвать в нем бурные эмоциональные вспышки.

«Иногда я могу быть горячим. Бывают моменты, когда я могу завестись и вспыхнуть».

Ребенку-Джеку очень важны теплые отношения с близкими людьми.

«Для меня мои близкие очень дороги».

«В детстве мне все время казалось, что меня не любят».

«С малого возраста мне хотелось, чтобы меня взяли на ручки, прижали, но это делать нужно было так, чтобы было не фальшиво. Когда обнимают как бы для галочки, то это противно. Это действительно должно быть изнутри. Если де­душка меня брал на руки, то я чувствовала, что он меня любит».

«Для меня очень важно, чтобы дома было тихо. Когда приходишь домой, ты испытываешь те моменты, которые не можешь ощутить в современном мире. Должно быть тихо, как-то не быстро, но все расписа­но и тепло».

«Такому ребенку нужны доверительные отношения, если на него орать – хлопнет две­рью, уйдет хулиганить и играть к друзьям».

«Самое главное, самое основное, чего в детстве хотелось бы – теплых отно­шений с родителями, близости, того, что просматривается во многих семьях – ка­кой-то заботы, покровительства».

«С ребенком должен быть диалог. Обязательно уважительные отношения, как с уважаемым взрослым: «Я тебя слушаю, я тебя слышу».

«Сейчас я понимаю, что с мамой очень близок, но если многие родители часто говорят с детьми, признаются в любви друг другу, обнимаются и целуются, то у нас не было этого никогда. Более того, когда пришло время посмот­реть вокруг и увидеть, что многие семьи живут по таким правилам – если рассматри­вать одноклассников в отношениях с родителями – когда близкие хвалят друг друга, об­нимают, по-дружески хлопают по плечу, по спине – у нас такого не было никогда. Я понимаю, что если бы это было, мне было бы намного приятнее».

Такому ребенку нужен близкий человек.

«У меня не было лучшего друга, в том понимании, чтобы позвонить, рассказать что-то или встретиться. Но внутренняя потребность была и сейчас есть. Этот человек из разряда друзей, о которых только в книгах пишут. Человек, ко­торый твой, понимающий твои переживания, обиды, проблемы. Но у меня такого не было, нет и сейчас».

Такой ребенок открыт людям, но ему сложно разобраться в отношениях, понять, кто какой.

«Люди по жизни для меня все хорошие, и надо сделать какое-то предатель­ство, чтобы я отвернулась. Не люблю неискренность, не люблю, когда льстят. Неискренность я чувствую».

«Я не с первого раза доезжаю, что меня используют или меня обманывают. Я верю в хорошее в людях».

«В пятом-шестом классах были проблемы с моей адаптацией к новому пе­риоду. Учителей стало много и все такие разные, было непонятно, чего они хотят, чего ждать от них, каким образом себя вести. Для меня это был какой-то стресс, потому что акцент в начальной школе делается на одного учителя».

«Нужно ребенку говорить, что люди разные. «Ты посмотри, не торопись, не надо пугаться учителей».

Такому ребенку надо больше объяснять, как себя вести, общаясь с людьми, если человек раздраженный или недовольный чем-то – это не обязательно связано с тобой, разных жизненных ситуаций у людей много.

«Если я встречаю нового человека, то настораживаюсь. Я очень люблю, когда про нового человека хорошо знакомые мне люди что-то скажут, дадут ему оценку. И если я этим людям доверяю, то так и считаю, что он такой, пока жизнь не покажет, что он какой-то другой. Ребенку надо давать оценку новому человеку, да еще и фактами ее подтвер­ждать».

Ребенку-Джеку нужно как можно больше общаться, надо специально находить ситуации, где ему будет необходимо общаться с большим количеством людей. В таких ситуациях будет вырабатываться навык коммуникации с людьми, и переживаний за отношения будет меньше.

«Я своих детей настраивал бы на то, что надо к людям присматриваться. Настраивал бы на изучение, на наблюдение, на анализ отношений. Не надо такому ребенку говорить про людей только в черных красках, что все вокруг гады, сволочи, тебя обманывают и тобой манипулируют».

«Такой ребенок понимает логичное объяснение. У тебя логика есть, и ты можешь все понять: вот ты видишь то-то и то-то и легко все связываешь в цепочку причинно-следственных связей».

«К просьбам такого ребенка нужно относиться серьезно. В ответах взрос­лых он всегда прослеживает правильность и разумность. Когда мне папа не дал де­нег на шоколадку, я не понимала причины. Почему – нет?! Надо было объяснить как-то, на основе здравого смысла».

«Когда детям отказываешь, то надо объяснять почему, а когда не объясняют, то очень обидно становится, очень».

«Конфликты с мамой были постоянно, когда я не понимала, чего от меня хо­тят, непонятна была логика, а мама тупо требовала подчинения. Возникают ситуа­ции, в которых нет причин, чтобы отказывать, но тупо идет отказ, и непонятно по­чему. Такому ребенку нужна логика, а когда логики нет – это все!».

«Я видела, что умнее взрослых, и когда мне не объясняют, а тупо ломятся – возникает непонимание, а потом ненависть. Объясните! Логика должна быть. Объ­ясните ваши действия: почему вы не разрешаете что-то! Должно быть все правиль­но! Насилие Джек не выносит, особенно, когда оно логикой не обосновано».

Ребенку нужно объяснять какую пользу принесут те или иные действия, зачем что-то изучать.

«Я не понимала, зачем это надо – если что-то неинтересно, зачем этим за­ниматься?».

«Чтобы такой ребенок хорошо учился, надо, чтобы ему было интересно».

«Такому ребенку очень важно показывать все стороны жизни».

«Мне бывает интересно побывать там, где что-то новое, перспективное. Мне нравится некая динамика человечества, ты видишь новые изобретения, новую прозу в русской или зарубежной литературе, новые мысли у людей, новые технические какие-то моменты, и тебе хочется хотя бы прикоснуться к этому».

«Джеки любят путешествовать: дойти дотуда, узнать, а что там за углом, посмотреть».

«Ему нужны знания, получать их интересно. С ранних лет ребенка надо приучить к книгам – маленькому постоянно читать, потом он сам будет».

«Книги я читаю постоянно. Мне всегда нужно знать что было, где и как. Я ни разу не сомневался в необходимости чтения».

«Я нормально ориентируюсь и в истории, и в географии, и в таких вещах, как политика. Для меня это и легко, и интересно».

«В детстве было много идей: как сделать мир лучше, как сделать дороги другими, как сделать другое устройство автобуса, как сделать мост другой формации, как улучшить отношения между людьми».

«Нужно больше давать каких-то предложений, интересов, куда-то водить, предлагать чем-то заняться, чтобы кругозор расширять, куда-то возить; быть теплее в от­ношениях с ребенком».

«Помочь выбрать направление ребенку – задача родителей. Такому ребенку нужны совет и поддержка. Ребенок очень активный: куда его направишь, там он и будет. Очень важно направлять».

«Не хватало некой такой жесткой линии, чтобы меня направляли куда-то, некие продвижения давали, потому что мне было сложно выбрать цель. Нужно, чтобы кто-то, зная доподлинно, как будет правильно, направлял меня на этот путь. Необходимо иметь некого наставника».

«Маленький человек, он тоже личность, его обязательно нужно поддержи­вать в начинаниях. Пусть лучше он ошибется в детстве на маленьком, на мелком, но научится ориентироваться в жизни, а если ему говорить: «Ты это не сможешь или не ходи туда», – у него не будет собственного опыта. Опасно, когда инициатива убивается. Если бы у меня в детстве убили инициативу, то я не знаю, где бы я сей­час был».

«Такому ребенку важно добавлять уверенности в себе, обучать ответствен­ности за себя. Это очень важно. Это такой момент, который заставляет человека чувствовать себя значимым, успешным и чего-то достигающим. Ответственность оказывает позитивное воздействие».

«Я учился всегда сам, со мной уроки никогда никто не делал, учился легко. Родители никак меня не стопорили – куда меня ветер понесет, туда я и несусь. Я знал, что меня наказывать не будут, если ничего не делаю отрицательного, и был с детства самостоятельный. Со стороны родителей был минимальный контроль».

«Мы с родителями объяснялись, договаривались, и я не помню, чтобы мне не дали заниматься чем-то, что мне было интересно. Когда я рос – был предоставлен всегда сам себе: учеба, отдых, работа. Меня не дергали, и не было никаких проблем».

«Меня родители всегда мотивировали материально и нематериально тоже. В школе за каждую успешную четверть я получал какую-то игрушку или то, что я хотел. У нас с мамой был некий договор, заключавшийся в начале четверти: если я успешно заканчиваю четверть, то получаю какой-то предмет моего желания. Я вижу, что многие родители идут на уступки детям: получил ребенок тройку, а они все равно идут, покупают. Мне так не покупали. Если получил тройку, то ничего не по­купали. Это было очень важным стимулом. Я хотел железную дорогу, хо­тел куда-то сходить, хотел какую-то одежду».

«У меня есть очень четкая и однозначная мотивация: нужно развиваться, получать хорошие оценки, чтобы потом быть успешным. Мне кажется, что если человек успешен, то он успешен не просто так, а потому, что очень много трудится над собой. Оценки в школе, как мне кажется, единственный индикатор успешности, нет ничего другого».

Надо учить такого ребенка ставить перед собой цели и добиваться их.

«Что бы Джек ни делал, он обязательно стремится чего-то достичь».

«Главное, я считаю, что должна быть цель, и ты ради нее идешь вперед. Идешь поэтапно, достигаешь, ставишь крестик или галочку. Следующее».

«Будет правильно поставить цель перед ребенком, чтобы он вырвался среди сверстников, среди окружающих. Такому ребенку нужны высокопрофессиональные наставники. Учить, учить и учить. Надо дать ему почувствовать себя профессионалом, чтобы он смог вырваться где-то. И он будет уверенно расти».

«Цели могут быть на перспективу, а могут быть маленькие каждодневные. Например, вот сейчас мне надо разобрать холодильник. Я его разобрала – галочку поставила. Одно сделала – галочка, другое сделала – галочка, и в конце удовлетворение от того, что ты сделала. Мне нравится, когда дело к концу подходит, и после этого можно приступить к другому делу».

«Был период, шестой-седьмой класс – я не помню, может быть, мама попро­бовала, может, я сам попробовал в дневнике вести список уроков: что задали, что сделал, буквально каждый пункт по галочке проходил, отмечал, когда завершал де­лать. Это было здорово. Это подстегивало меня, чтобы все сделать быстрей».

«Целеустремленность полезно культивировать, поддерживать».

«И в школьных предметах нужно помогать, чтобы ему стало легче, чтобы он почувствовал, что он пошел к цели. Цель должна быть».

«Джек должен быть лучшим во всем».

«Мне надо было подругам и себе доказать, что я круче».

Чтобы ребенка-Джека на что-то сподвигать, ему нужно прорисовывать примеры состоявшихся в жизни людей.

«Как я попала в медицину? Было очень много моментов, которые сподвигли меня туда пойти. Моя старшая двоюродная сестра Вера – врач, старше меня на четыре года. Она приезжала к нам студенткой после пятого курса. Я видела, какая она была: достойная, умная, профессиональная, очень интересная. Мне этого хотелось. Еще была такая пожилая дама, вся в морщинках, она ходила в шляпке с перышками и была вся такая важная. Мне это нравилось. В моем окружении было очень много врачей, которые были довольно успешными, элегантными, по тем временам могли много чего себе позволить. Был какой-то образ врача, который меня привлекал. Но так, чтобы я с детства мечтала о медицине – этого у меня не было. Я взяла таких вот успешных людей, выглядящих хорошо и состоявшихся, за образец».

«Такому ребенку примеры можно прорисовывать. Если постоянно показы­вать и если это будет совпадать с его желаниями, то толк будет».

«В детстве, я про себя помню, что у меня был строгий внутренний судья. Если я два дня подряд проспал больше, чем на полчаса, изнутри очень «ест». Если я что-то сделал неправильно, хотя обещал себе сделать правильно, внутри возникает чувство вины перед собой. Я понимаю, что если таким образом буду поступать – не буду успеш­ным. Это то, что называется гонкой самим за собой. Если я не буду развиваться, то буду похож на одного из тех, на кого не хочется быть похо­жим – на работягу».

Предназначение социотипа Джек Лондон – продвигать вперед достижения науки, внедряя их в жизнь. У Джеков природная склонность к предприимчивости, и ребенка этому нужно обучать с детства.

«В детстве мне все время было интересно что-то экспериментировать или пробовать. У меня никогда не было боязни экспериментировать или боязни того, что я чего-то не смогу. Понятно, что не всегда и не все получалось, но я всегда лег­ко начинаю новые дела».

«Я не люблю рутинную работу, люблю что-то придумывать, начинать новое».

«У меня нет стопроцентной мотивации заниматься одним и тем же делом».

«Меня тянет нечто неизведанное, тянет задумать и осуществить какие-то дела, проекты или новый процесс запустить. Когда пошел отлаженный процесс, когда все нор­мально, для меня это становится менее привлекательным. А начинать – это да!».

«Мне очень нравится какая-то маленькая компания, какое-то маленькое предприятие. Здесь ты совершаешь все сам, понимаешь, каким образом все это функционирует, и можешь поменять немножко что-то».

«Работа на себя меня очень мотивирует. У меня внутренне заложено, что ты можешь быть самостоятельным, хочешь работать. Есть интерес: работать, получать деньги, жить, двигаться».

«Я уже в детстве понимал значение денег».

«Я понимал, что деньги просто так с неба ни сыплются. Их надо зарабаты­вать. Опять же, не украсть, а вот именно найти способ заработать. Деньги, они про­ходили через мою жизнь с детства. Я задумывался, как заработать».

«Никогда не было цели – просто заработать такую-то сумму, мешок. У меня как-то все смешивалось: когда начинаешь какое-то дело, находишь интерес­ную идею, то захватывает само дело, и ты уже делаешь это как спорт, как достижение результата. На этом этапе ты про деньги вообще забываешь, тем более, когда они идут, сопутствуют тебе».

«Родителям нужно фактами показывать ребенку, что все дается трудом. Ты найди свою сферу, где тебе комфортно, интересно, где ты можешь зарабатывать».

«Нужно обязательно ребенку показывать, что чтобы что-то иметь, нужна ка­кая-то деятельность. Самое главное выбрать такую работу, чтобы она была прият­на, интересна, вызывала огромное удовлетворение».

«Деньги были важны, я с детства помню, что понимал значение денег, пони­мал, что это важная штука, думал о них и хотел их. Ощущение значимости денег и мысли о деньгах – это с детства у такого ребенка есть».

«Деньги – это важно, но не главное. Деньги нужны для получения свободы».

«Я думаю, что деньги – это как наличие автомобиля или отсутствие автомо­биля. Тот, кто водит автомобиль, он понимает, что качество жизни другое, это дру­гой уровень жизни, другая свобода. Ты можешь деньгами сделать и себе приятное, и другим помочь. Ты как бы и полезен».

«Материальное имеет значение только потому, что это дает возможности: сейчас, например, я могу путешествовать».

«Нельзя ребенка воспитывать так, что у него всего столько, что делать ниче­го не надо. Обязательно нужно учить достигать. Ты чего-то хочешь? Ну, потрудись! Удовольствие получи от того, что сам чего-то добился».

«Такого ребенка нужно учить все делать своими руками».

«Хорошо, когда похвалят. Работу Джека надо замечать, но не нужно его хва­лить напрямую. Прямая похвала больше принимается за лесть. Например, если ре­бенок вымыл пол, можно сказать: «Как у нас свежо!».

«Ребенку постепенно надо вводить обязанности по силенкам».

«Если мама попросит, я сделаю все».

«Сейчас я абсолютно четко осознаю, что есть люди, которые занимают в моей жизни особое место – это родители, друзья, бабушка и все близкие – ради них можно сделать все».

«Этому ребенку нужно четко говорить, когда и что делать. Ему нужно про­сто дать задание. Надо повторять и напоминать. Он может еще чем-то заниматься и реально забыть. Напоминать еще и еще раз, пока это не войдет в привычку. Войти это в привычку может через месяц или два. Но, если в привычку вошло, он будет делать. Если это обязанность, ребенок об этом знает – он будет выполнять. Он ни­когда не откажется. Если ребенок что-то не сделал, его не надо ругать, его нужно спросить: «Может быть, ты забыл? Может быть, тебе срочно куда-то надо было? Если причины нет – ребенок будет делать обязательно, это святое. А если на него орать – развернется и не будет делать».

«Нудную, мелкую работу, которая не может быть выполнена быстро, я умею терпеливо переносить, если вижу смысл впереди. Если без смысла – я делать не буду».

«Джеки готовы помогать родителям в домашних делах, но когда застав­ляют: «Иди, помой посуду!» – «Мам, я через десять минут». «Нет, сейчас иди мой!». И ты не хочешь идти, но в душе знаешь, что это твоя работа, а когда давят и распоряжаются твоим временем – это напрягает».

«К таким детям нужно обращаться не в приказном тоне, а с просьбой. Я все­гда готова была помочь, если попросят: «Помой посуду, у меня рука болит…». Если сострадание вызвать, тогда вообще бежишь и делаешь в три раза больше, чем сделал бы. Такой ребенок всегда откликается на просьбу о помощи. В просьбе он должен почувствовать, что будет нужным, что его помощь необходима. Во временном плане можно сказать: «Вот я приду с работы, ты уж, пожалуйста, приберись, а не так, что прямо сейчас».

«Джекам нужно говорить, что им надо сделать по дому за день, а в каком по­рядке они должны это сделать и когда по времени – они сами должны решать. Нуж­но, чтобы они сами планировали свой день. Я свой день планирую сама, и когда вклиниваются в мой порядок, то я: «Не буду и все!», хотя понимаю, что мне надо это сделать, и я не против этого».

«Важно объяснять ребенку, как правильно использовать время. Надо, чтобы ребенок понимал, что если не быть организованным, то можно чего-то не успеть, не сделать полезного и важного. Если сделать что-то быстро и организованно, то осво­бождается время для игры или чтения книжки, для того, что ты любишь. Нужно по­могать ему задуматься о его целях в жизни. Может, о маленьких целях в жизни. Научить ставить цели в жизни и планировать время. Я думаю, этому стоит учить».

«Я достаточно быстрый, хожу быстро, быстрее, чем обычные люди».

«Понятно, не любишь ждать и не любишь, когда тебя гонят, торопят. Если очередь, либо в пробке стоишь – бесполезно выброшенное время… Здесь выход один – находить, чем можно заняться в это время. Надо понять, что это неизбеж­ная вещь, ты никуда ни денешься. Ребенка надо учить осознавать разные жизнен­ные ситуации, подсказывать, как можно рационально использовать эти моменты».

«А иногда бывают такие ситуации, когда разговариваешь и чувствуешь, как теряешь время. Когда я потом понимаю, что ушло столько времени, а ты сделал так мало – для меня это неприятный факт. Время – это ценность внутри меня, возни­кает ощущение, что я потерял эту ценность. Время для меня большая ценность».

«Иногда я вижу, что порой растрачиваю время впустую. И когда уже время прошло, а я мало чего полезного сделал – становлюсь очень не доволен собой – опять день потерял или опять столько-то часов потерял».

Джека влечет риск.

«У этого ребенка есть азарт, ему нужно получать адреналин, поэтому он мо­жет увлечься играми, в нем заложена такая склонность. Игромания, карты – при определенном стечении обстоятельств он туда может побежать, потому что там по­лучает удовольствие. Для компьютерных игр необходимо отводить время, оно должно быть роди­телями строго регламентировано. Нужно давать время тогда, когда он выучил уро­ки, когда все сделано. Нужно четко все прописывать: «Тройки – не играешь, у нас с тобой была такая договоренность».

«Если я смотрю на потенциальный риск, то все взвешиваю, прежде чем рис­ковать. И часто думается, что, может быть, было бы интереснее жить жизнью таких людей, которые живут импульсивно. Я часто не рискую, понимаю, что стоит за этим риском. Это во всем: и езда по дороге, и финансовые какие-то инвестиции, и отно­шения с людьми, но жизнь для меня интересней представляется без взвешивания, без под­сознательного самоконтроля. Мне часто думается, что хорошо быть уравновешенным, правильным, серьезным, потому что это вызывает меньший какой-то потенциальный риск, потенциальный негатив, потенциальную опасность. А с другой стороны, вот эта грань, она всегда все равно влечет».

«Сейчас у меня две страсти: горные лыжи и подводное ныряние, именно ныря­ние и плавание, и с аквалангом, и без акваланга. Думаю, что это я не из-за экстрима делаю, а из-за какого-то драйва, какого-то преодоления. Нет, я ни бесша­башно рискованный, был иногда и рискованным чрезмерно, но у меня нет такого, что обязательно на грани фола. У меня этой бессмысленной бравады нет – это для меня неправильно, нелогично, нерационально. Надо уметь контролировать ситуа­цию, надо владеть телом, хотя, конечно, когда идешь на пределе – тут иногда не получается это сделать. Идешь не ради того, что «опа!», схватить адреналина, а про­сто ради удовольствия владения телом, скоростью, вот какими-то такими вещами. Люблю катание на лыжах с гор».

Такому ребенку нужен спорт. Его нужно учить управлять своим телом.

«Мне нравилось быстро бегать, чтобы в работу включалось все тело, и мож­но было общаться со сверстниками. После тренировки приходит такая приятная усталость, так хорошо становится. Первое время с ребенком в секцию надо походить, поддержать его».

«Мне всегда нравились командные игры – здесь можно стать лидером, про­явить себя, стать авторитетом для группы».

«Такой ребенок может не сразу остаться в секции. Если ему скажут что-то грубое, он может бросить и пойти в другую секцию. В баскетболе я осталась с чет­вертого раза. Родителям надо быть терпеливыми, помочь ребенку ужиться в коллек­тиве».

Джек может искаженно чувствовать запахи, вкусы, болевые ощущения в теле. Очень аккуратно, не обижая, нужно приучать его ухаживать за своим телом, одеваться по погоде и т. д.

«Свое тело я ощущаю слабо».

«Такому ребенку нужно заниматься физическими нагрузками, чтобы он на­чал чувствовать свое тело, чтобы был тонус».

«Брезгливость – это моя черта. Меня очень долго приучали к тому, что руки надо помыть, после еды за собой убрать, то, что взял – на место положить. Вот эти правила, они во мне – это фундаментальные моменты. Это очень хорошо помогает, причем я вижу, как многие люди этого не делают – это мне, как по стеклу железом».

«В еде я больше прикидываю головой, а не вкусом».

«Ребенка нужно научить готовить. Это мой косяк, что я не был внимателен к тому, как приготавливается еда, и в целом к какой-то хозяйственности в доме. Не только ку­линарию, но и какие-то бытовые моменты надо знать».

«Попросить чего-то, стеснительность в каких-то естественных вещах, она у таких детей бывает. Ребенку надо говорить, что если тебе что-то не комфортно или очень не комфортно, не надо стесняться. Было такое, что при людях отпроситься в туалет – это просто какая-то стыдобень была, вот почему-то так».

«Часто у меня возникает потребность помыть руки».

«Я не чувствую тело и, порой, могу не чувствовать какие-то неприятные вещи. Голода могу долго не чувствовать. В еде я люблю более соленое, более перченое, более сильные вкусы. У меня нет тонких рецепторов, тонких чувств обоняния. Запахи какие-то чувствую, но не думаю, что остро. Не сказать, что я совсем их не чувствую».

Желательно ребенка одевать прилично и красиво.

«Мне хотелось наряжаться, мне хотелось быть красивой, чтобы на меня смотрели. Я страдала, если была плохо одета. Я люблю рядиться, люблю яркие вещи».

***

  1. Требования к ребенку должны быть логичными.
  2. Все успехи ребенка необходимо отмечать.
  3. Такому ребенку необходима огромная разнообразная интересная информация (см. книги Леонида Парфенова «Намедни»).
  4. Нужно научить его читать, выбирать литературу для чтения, находить нужную информацию.
  5. Все запреты должны быть понятны и объяснены. Ребенок должен понять логику запрета.
  6. Не запрещать любую активность – спорт, игры с друзьями и т.д. Нена­вязчиво следить и комментировать.
  7. Если в девять-десять лет у ребенка появляется потребность обсудить ген­дерные отношения, то любые некорректные комментарии приведут к закрытию этой темы навсегда, и ребенок будет долгие годы все ошибки испытывать на себе.
  8. Нужно знать, что такому ребенку может быть стыдно за низкий интеллект и статус родителей.

Джек Лондон – логик, интуит, экстраверт, рационал.

Логик

«Живет головой». Ум, хорошо развитый мыслительный анализ. На все имеет свое мнение, и упрямо отстаивает его. У него есть внутреннее ощущение, что он во всем прав. Такому ребенку нужно объяснять, что необходимо уважать чужое мнение, каждый человек имеет право на свое мнение.

Чтобы поменять мнение такого ребенка, необходимо дать ему факты, противоречащие его пониманию, и возможность обдумать эти факты. Процесс мышления займет некоторое время, поэтому нельзя требовать быстрой реакции. Ребенок умный, и во многом способен разобраться сам.

Логика волнуют вопросы: «Выгодно ли это?»; «Вписывается ли это в имеющуюся систему или выпадает из нее?»

Ему необходимо много интересной и разнообразной информации, которая будет включать его голову в процесс мышления, поэтому с самого раннего детства нужно приучать его к чтению книг.

Логика необходимо обучать нормам этикета и правилам поведения в обществе. Воспитывать такого ребенка нужно с позицией сочувствия, сопереживания и помощи людям. Никогда в присутствии ребенка не давать отрицательных характеристик взрослым.

Интуит

«Живет в пространстве времени». В прошлом и будущем живет более реально, чем в настоящем. Находясь в какой-либо ситуации, он «записывает ее на свой внутренний видеомагнитофон», чтобы потом множество раз прокручивать перед глазами в своих воспоминаниях.

Часто живет в воображаемом мире. Порой уходит в мир своих богатых фантазий, в котором чувствует себя более уверенно, чем в реальном мире.

Всю жизнь пытается разобраться в себе. В любой ситуации он стремится осмыслить ее возможные последствия. В голове постоянно идет анализ своих действий, поступков. Ребенок думает, к чему может привести та или иная, сказанная им фраза, как отреагируют окружающие люди на это, какие события могут за этим последовать. Нужно настраивать ребенка, чтобы он меньше себя накручивал различными сомнениями, предположениями – это все дает неуверенность в действиях. Лучше подталкивать ребенка, вливая в него уверенность, что все будет хорошо, все у него получится.

Интуиту свойственно искаженное восприятие телесных ощущений: часто присутствие своего тела он может ощущать частями. Например: нет ощущения ног, внутренних органов, в ощущениях только голова и руки и т.д. Необходимо постоянно развивать тело, заниматься физической культурой, спортом и танцами.

Неадекватно воспринимает болевые симптомы. Слабую боль может долго не чувствовать, а сильной боли может испугаться. Нельзя ребенка пугать болезнями, нужно вселять в него уверенность, что все быстро пройдет.

Такого ребенка нужно приучать к здоровой пище, желательно, уменьшая сладкое и выпечки – тело интуита может стать крупным и рыхлым. Необходимо знать, что сладким (шоколад, конфеты, тортики) интуит меняет себе некомфортное настроение на более комфортное. Но сладкое надо ограничивать. Готовить для такого ребенка надо вкусно, так как его вкусовые рецепторы от природы ослабленные, неадекватно воспринимающие вкус. Порой пища на вкус кажется ему безвкусной, а «есть бумагу» он не может.

Экстраверт

Экстраверт – «живет в окружающем его мире»: как бы ни был увлечен делом – замечает все, что происходит вокруг. Ярко выраженная инициативность и неспокойность. Часто подвижный и шумный (громкий голос и широкая жестикуляция).

У экстраверта много энергии, которую нужно использовать «в мирных целях». Такому ребенку необходимы значительные физические нагрузки.

Открытость: многим делится с окружающими. Склонность сначала говорить, а потом думать. И, до тех пор, пока не услышит звук собственного голоса, не знает, что именно скажет. Для него свойственно стремиться занять центральную роль в разговоре с людьми.

Ему легко брать на себя ответственность за все и всех, а также руководить и командовать. Такого ребенка, необходимо назначать главным и ответственным в играх и делах. И там, где вы возложили на него ответственность, не надо его контролировать (или делать это лучше незаметно). Чем больше доверия, тем быстрее «заработает» чувство ответственности, и ребенок станет самостоятельным.

Иногда таким людям могут быть свойственны истерики и скандалы. В подобных случаях можно попытаться переключить внимание ребенка, а если этого сделать не получится, тогда лучше оставить его, чтобы он успокоился сам.

Если его громкость и открытость постоянно подавлять, то ребенок может замкнуться, и тогда возникнет опасность состояний подавленности (депрессии), а это очень тяжело для экстраверта: справиться с такой ситуацией ему крайне сложно, она даст ему ощущение беспомощности в этом мире.

Если такой ребенок очень активный, то он может не обращать внимания на себя: свое здоровье, свои чувства, свое время, свои мысли – он весь во внешнем мире. Поэтому таких детей постоянно необходимо приучать заботиться о своем внешнем виде, здоровье и уделять внимание «себе любимому».

Рационал

Человек обдуманных действий: «Сначала думаю, а потом делаю!»

События и дела планирует заранее, свои планы стремится воплотить в жизнь, отступать от них не любит.

Стремится так вести дела, чтобы не доделывать в последнюю минуту.

Легко работает в системе, где определяющими являются порядок и дисциплина.

Живет в размеренном режиме.

Стабильная работоспособность, слабозависящая от настроения.

Легко просыпается по утрам.

Такому ребенку комфортно вечером ложиться спать в одно и тоже время и, желательно, соблюдать распорядок дня и планировать свои действия наперед.

Характерные понятия признака:

планомерный,

систематический,

пунктуальный,

постоянный,

последовательно,

порядок,

обдуманно.

Джеки Лондоны о детстве

Сергей Н.

Самое главное, самое основное, чего в детстве хотелось бы – теплых отношений с родителями, близости, того, что просматривается во многих семьях – какой-то заботы, покровительства.

Многие говорят, что из детей не стоит делать то, что хочется родителям. Но мне вот этого как раз не хватало, не хватало некой такой жесткой линии, чтобы меня направляли куда-то, некие продвижения давали, потому что мне было сложно выбрать цель.

В семь лет меня привезли на стадион «Локомотив» и сказали: «Выбирай, каким видом спорта будешь заниматься». Поскольку все мальчики играли в футбол, и это было самым распространенным видом спорта, я сначала захотел в футбол. Но, поскольку футбол был для меня тяжелым, в плане физической подготовки, я подумал, что футбол не для меня, потому что не выдержу таких физических нагрузок. Я пошел в большой теннис, и порядка семи лет а, может быть, и больше занимался большим теннисом. Опять-таки это был больше мой выбор, нежели родительский, в смысле – куда хочешь, туда и беги. Вот так я стал заниматься большим теннисом, а потом понял, что все-таки хочу заниматься футболом. В пятнадцать-шестнадцать утвердилась моя позиция: я бросил большой теннис и пошел в футбол. Но было уже поздно, потому что это все начинается не в том возрасте, и в итоге получилось ни там, ни сям, но осталось много приятных воспоминаний. Нужно, чтобы кто-то, зная доподлинно, как будет правильно, направлял меня на этот путь. Необходимо иметь некого наставника. Хотя по факту получалось так, что, когда я пошел в секцию большого тенниса, получил очень хорошего наставника в лице своего тренера и в плане нравственного развития, и в плане физического развития, и в плане упорства. Он развил в нас многие качества, которые сейчас я считаю важными и нужными для личности. Я как бы узнал о них тогда, не осознавая, насколько они важны.

Ни детство, ни отрочество, ни юность я бы не поменял ни разу. Это мой путь, который я прошел, и этому рад. Я доволен тем, что произошло, и тем, что не произошло, людям, которых встретил, событиям. Хотя, конечно, хочется более яркой, насыщенной жизни. Я смотрю на людей какого-то другого умосложения, у них жизнь – какая-то эмоциональная бомба. Они живут так, что каждый день у них какие-то события, зачастую безумные, для меня не свойственные, какие-то очень яркие, по моему мнению, рискованные или необдуманные. Я больше все-таки как-то взвешиваю. Если я смотрю на потенциальный риск, то все взвешиваю, прежде чем рисковать. И часто думается, что, может быть, было бы интереснее жить жизнью таких людей, которые живут импульсно. Я часто не рискую, понимаю, что стоит за этим риском. Это во всем: и езда по дороге, и финансовые какие-то инвестиции, и отношения с людьми. Было несколько ситуаций, когда, опять-таки впоследствии анализируя, я думал, правильно ли поступил по отношению к человеку, выразив или не выразив свои эмоции. Я часто перестраховывался, зная, что мои поступки, слова, действия будут восприняты предосудительно. Иногда клиенту я что-то не говорил, какую-то эмоцию предпочитал не выражать – мало ли, что случится? У меня зачастую присутствует осторожность с людьми. Это касательно не только отношений, это касается всех граней жизни. Для меня жизнь интересной представляется без этого взвешивания, без подсознательного самоконтроля. Это касается всего: и работы, и просто жизни, и отношений с людьми, с противоположным полом, с друзьями. Мне часто думается, что хорошо быть уравновешенным, правильным, серьезным, потому что это вызывает меньший какой-то потенциальный риск, потенциальный негатив, потенциальную опасность. А с другой стороны, вот эта грань, она всегда все равно влечет.

Я – игрок. Именно поэтому, осознавая то, что могу увлечься, я не играю. Я помню, в школе мы играли на все. Играли на вкладыши, играли на крышечки от пива, играли на какие-то фишки, а потом была игра на деньги. Я на самом деле очень увлекался, и настолько меня поглощал азарт, что я не мог остановиться. Тогда я постоянно проигрывал деньги на завтраки, на проезды, они уходили в игру. Не сказать, что много, но в какой-то момент я понял, что играть не стоит, лучше себя взять в кулак и воздержаться от этого. Сейчас я поступаю как-то более взвешенно, разумно. Изменилось отношение к этому, поэтому уроки детства – они важны.

Помню, что родители много работали, а я всеми днями гулял. Просто шатались с друзьями, строили на деревьях дома.

У меня с папой были строгие отношения. Зачастую он был для меня авторитетом, которого стоило бояться. Я осознавал, что надо было сделать так, чтобы ему понравилось или хотя бы было нейтрально, потому что в противном случае рисковал быть наказанным или мог быть отруганным. И вследствие того, что отец был главный в семье – такое впечатление было у меня в детстве – поэтому теплоты и нежности какой-то я от него не помню. Сейчас я понимаю, что с мамой очень близок, но, опять-таки, если многие родители часто говорят с детьми, признаются в любви друг другу, обнимаются и целуются, то у нас не было этого никогда, более того, когда пришло время посмотреть вокруг и увидеть, что многие семьи живут по таким правилам, если рассматривать одноклассников в отношениях с родителями, некоторые хвалят друг друга, обнимают, по-дружески хлопают по плечу, по спине – у нас такого не было никогда. Я понимаю, что, если бы это было, мне было бы намного приятнее. И поскольку этого не было, я принял ситуацию – у нас такой вариант, у нас такая жизнь сложилась. Родителей я воспринимаю такими, какие они есть.

Книги я читаю постоянно. Помню, что очень часто мама настаивала на том, чтобы я читал. Именно мама и именно настаивала. Она говорила: «Читай!» Поскольку мое детство выпало на тот момент, когда активно развивалась компьютерная техника, новые игрушки были настолько яркими, настолько принципиально что-то новое в жизнь привносили, что я реально много времени посвящал компьютерным играм. Конечно же, это был более простой, веселый вариант проведения времени. Мне не хотелось читать. Мне хотелось играть, мне хотелось гулять, но читать не хотелось. Впоследствии чтение пришло само собой, началось с малого. В пятом классе я стал сильно отставать, потому что мой опыт в начальной школе был не особо плодотворный для того, чтобы успешно учиться в старших классах. Я не знаю, может быть, мама, скорее всего она, направила – я взял за правило всегда строго делать домашнюю работу, прочитывать то, что надо, и еще читать дополнительно. Но это не касалось художественной литературы, потому что до тех пор она мне оставалась неинтересной, ненужной, я не понимал смысла в ее чтении.

В пятом классе у нас был очень хороший учитель по литературе. Она очень сильно действовала в плане привития нам необходимости и важности чтения. Я стал воспринимать книги как источник знаний. Помню, что к классу девятому, десятому, одиннадцатому точно – книга стала для меня очень важным элементом. Мне нравились книги про девятнадцатый век, балы, дуэли, какие-то хитроумные светские споры, очень красивые, изящные фразы, образ мышления этого века. Почему-то девятнадцатый век очень мне запал в душу, и я полюбил читать. Мне всегда нужно знать именно то, как там что было. Сначала началось с того, что я читал именно в рамках школьной программы, читал все подробно и, возможно, не раз.

Потом, в одиннадцатом классе, программа дошла до двадцатого века: Булгаков, Шолохов – гениальные люди, но мне они были неинтересны. Я читал потому, что надо было читать. Читал порой так, пролистывал, потому что это был уже другой век. Причем удивительно, мне никогда неинтересна была история дальше девятнадцатого века. Все, что было после революции, мне казалось каким-то неправильным, хотя потом, впоследствии, я размышлял, что с точки зрения экономики общества это все интересно и важно, но с точки зрения культурного момента я не мог это пропустить через себя. В дальнейшем каким-то усилием воли я заставлял себя и читать, и понимать, и приобщаться к этому. Все культурные особенности девятнадцатого века – они сошли на нет, поменялись на что-то другое. Я ни разу не сомневался в необходимости чтения.

В начальной школе я был очень застенчивым, скромным, у меня было много комплексов касательно себя. Я очень плохо социализировался, мне было тяжело. В классе я был тихим, не мог представить себе того, что встану и что-то громко скажу, не старался привлекать к себе внимание. Мне казалось, что, если я это сделаю, может быть какой-то конфуз, буду выглядеть каким-то смешным, неловким, глупым. Я вроде бы общался и с мальчиками, и с девочками. С девочками как-то не особенно, потому что стеснялся, был скованным.

Все, что было до девятого класса, – это был некий переходный этап, когда я набирался знаний. Знаний прежде всего по поводу себя – осознавал, что я именно такой. Начиная с девятого класса, я помню себя уже другим – общительным, любил, когда на меня акцентировали внимание. Часто на уроках в классе я громко шутил, чтобы слышали все. Учителя комментировали мои шутки. И выходило так, что из двадцати пяти человек в классе я был одним из главных любимчиков. Я не раздражал окружающих этим, наоборот, как-то старался, чтобы мои шутки и поведение были бы не вызывающими, не было бы в них какого-то отторжения. Мне кажется, что это было из-за того, что, глядя на одного мальчика, одноклассника, я понял стратегию, которая приведет меня к успеху в этом плане. Я всегда учил все уроки и всегда много знал, но не показывал этого. Я выбрал себе образ некоего такого, может быть, неряхи, который постоянно якобы забывает учебники, хотя они лежат в сумке, тут же. Мог не выкладывать никогда тетрадки, показывать, как будто не сделал домашнюю работу. Но, когда заходил вопрос по поводу домашней работы, я все отвечал, все знал. Когда доходило до конкретных знаний, до помощи другим, от меня всегда была какая-то польза и информация у меня была. Но мне важно было показывать, что это я сам по себе как будто знаю. Эти старания, часы, которые проводил дома вечерами, сидя за учебниками и штудируя все, что надо и не надо – почему-то я подсознательно знал, что нельзя это показывать, потому что, если все узнают, что я вот так учу, ко мне будет другое отношение.

Помню некую такую спонтанность, некую искрометность юмора, как будто ниоткуда взявшиеся знания, некий талант, хотя вроде не зубришь. Людям кажется, будто он все понимает, схватывает просто налету, какой-то очень умный человек. Мне очень легко и почти всегда удачно удавалось шутить с людьми, преподавателями, учениками. Буквально одно, может, два слова, какая-то улыбка, смех, может, еще что-то вызывало все время в классе среди учителей, среди друзей позитивную и всегда хорошо настроенную волну. И в этом плане мне очень нравилась школа, особенно последние классы, как некое время, куда всегда хочется вернуться еще. Из всего времени жизни – мне двадцать четыре, несколько уже этапов карьеры – и студенческие годы, и школьные для меня всегда оставались таким идеальным временем – именно окончание школы, когда я был инициатором, важным человеком в классе или, по крайней мере, я считал, что все ко мне хорошо относились. Это было для меня очень приятное время.

Был период, шестой-седьмой класс, я не помню, может быть, мама попробовала, может, я сам попробовал в дневнике вести список уроков: что задали, что сделал, буквально каждый пункт по галочке проходил. Отмечал, когда завершал делать. Это было здорово. Это подстегивало меня, чтобы все сделать быстрей.

В пятом-шестом классах были проблемы с моей адаптацией к новому периоду. Учителей стало много и все такие разные, непонятно, что хотят, что ждать от них, каким образом себя вести. Для меня это был какой-то стресс, потому что акцент в начальной школе делается на одного учителя.

Нужно ребенку говорить, что люди разные: «Ты посмотри, не торопись, не надо пугаться учителей».

Отношения познаются методом проб и ошибок. Когда ребенок столкнется с какой-то проблемой в отношениях, он придет расстроенный, может быть, заплаканный, первый раз осознавая, что это не так просто – контактировать с людьми, но это будет его опыт.

Люди разные и нужно учиться понимать их мотивы. Они разные не только потому, что у них абсолютно различное мировосприятие, а разные потому, что некоторые хорошие, некоторые плохие, и нужно понимать, исходя из каких моментов, он поступил именно так. Может быть некоторое противоречие: он – хороший, но поступил плохо в данной ситуации – почему? Ты можешь неправильно понять, что он – плохой, а на самом деле все выглядит не так. Это, мне кажется, приходит только со временем.

Я своих детей настраивал бы на то, что надо к людям присматриваться. Настраивал бы на изучение, на наблюдение, на анализ отношений. Пусть идет на начальных этапах примитивный анализ, но человек сделал сопоставление: он такой и сделал это. Потом, в дальнейшем, это вырастет во что-нибудь. Я много раз думал, размышлял над этим. Каких-то советов и рецептов мне давали очень мало. Не помню, что при каком-то социальном взаимодействии я опирался на правила и нормы, данные родителями, скорее наоборот, ты опираешься на то, что чувствуешь, какая эмоция у тебя выходит. Сейчас я понимаю, что до сих пор не смогу перебороть это: ты взаимодействуешь с людьми так, как тебе велит сердце. С некоторыми ты неизвестно почему добр и ласков, хотя многие скажут, что зря, с другими как-то наоборот строг, груб, скуп. Просто смотришь на человека, и он может взглядом, каким-то жестом, походкой тебя настроить на соответствующее восприятие. Я сколько ни анализирую людей, всматриваясь в мотивы их поступков, все равно в сорока-пятидесяти процентах случаев своих реакций опираюсь на какую-то подсознательность, не успеваю включить анализ.

В школе я четко планировал время. Когда ехал в автобусе из дома, у меня было три занятия: первое – это рефлексия по поводу последнего дня, я размышлял, как что прошло, кто мне что сказал, каким образом я пошутил, что-то сделал. Второе – это план на следующий день, я мысленно расписывал, каким образом пройдет мой вечер, чем я займусь. Например, я думаю, что приеду домой, поем за час, потом надо успеть сесть за компьютер на три часа, пока родители не пришли. Когда они придут, я сяду за уроки, и они подумают, что я уже давно делаю уроки. День был всегда расписан. Третье – это наблюдение за всем вокруг, причем это выходило само собой.

У меня сложное отношение к деньгам. Многие бы подумали, что я вообще бездумный. Но, с одной стороны, для меня очень важно, сколько у меня денег, мне очень важно, чтобы они были посчитаны. Я второй год четко веду книгу расходов и доходов, с разными акцентами, но в то же время, поскольку с деньгами приходиться часто взаимодействовать, они лежат всюду, во всех карманах, и до момента Х, например, до воскресенья, несчитанные, мятые, вперемешку. Тратятся таким образом: хочу туда, хочу сюда. Но потом, в конце недели, я сажусь, складываю, считаю, как будто полководец со своими солдатами – в итоге он считает потери и смотрит: как – что произошло.

Я просто смотрю, как люди взаимодействуют с деньгами. Всегда все подсчитано, всегда денежка к денежке, в одном кармане крупные, в другом мелкие – у меня этого никогда не было. У меня в детстве не было денег вообще на карманные расходы, мне давали только на проезд, на еду, и все. Другие моменты: одежда, подарки – было только целевое финансирование, то есть мы с мамой шли, покупали мне одежду. Шли, покупали мячик футбольный, игрушку какую-то. Не было того, что у меня была гора денег, условно говоря, сто рублей, и я бы думал, куда бы их потратить, такого не было.

Сейчас наоборот: деньги есть, свободно, и они очень своеобразно функционируют со мной.

Конечно, деньги для меня очень важны. Когда я работал по найму, для меня деньги были очень важны. Заработать лишних двести рублей, пятьсот – это были не лишние, а дополнительные деньги. Это был очень важный стимул. Когда заработок этих пятисот рублей нес вред здоровью или очень нежелательные затраты труда, умственные затраты или потерю времени – я не думал об этом. Если вдруг были какие-то моменты, когда за нарушения дисциплины, правил меня штрафовали, я просто к этому спокойно относился. Я работал менеджером по продажам, торговым представителем. Я сейчас как бы складываю, суммирую все недополученные за работу деньги – получается нормальная сумма. Сейчас я понимаю, что, возвращаясь обратно, поступлю иначе. Деньги – это важно, но не главное. Деньги нужны для получения свободы. Когда у тебя в кармане N сумма, достаточная для того, чтобы купить что-нибудь девушке, чтобы ты поехал отдыхать куда-нибудь, чтобы, не задумываясь, купил одежду, которая понравилась. Часто в последнее время было так, что мои друзья, которые живут финансово не очень обеспеченно, не имели возможности, встретившись в кафе, что-то себе заказать. В этом у меня были проблемы. Я понимал, что будет всем веселее и это какой-то важный момент – я им брал что-нибудь попить, поесть, а потом, впоследствии, я все равно считал эти деньги, делал акцент на этом. Я могу потратиться не только на друзей, а на цели, которые кажутся мне проявлением свободы. Мне бывает интересно побывать там, где что-то новое, перспективное.

Открыли метромост, я поехал ночью туда, обратно. Это же интересно. С мамой общались вчера по этому поводу. Мне нравится некая динамика человечества, ты видишь новые изобретения, новую прозу в русской или зарубежной литературе, новые мысли людей, новые технические какие-то моменты, и мне хочется хотя бы прикоснуться к этому. Быть может, какая-то книжка мне не понравится или в техническом плане я не увижу практически для себя применимости в чем-то, или сделают дороги, которые я не увижу, но знать это – важная вещь. Она позволяет тебе приобщиться к движению человечества куда-то дальше.

Мы поехали этим летом в Крым на машине и по дороге проехали поле Курской битвы. Всего лишь проехали, я увидел памятник, за ним поле – место, где была битва Великой Отечественной войны – на самом деле для меня это было открытие. Я почувствовал, что как будто прикоснулся к этому, как будто это было.

Весной я ушел с работы по найму, открыл свое дело и ни разу не пожалел об этом. Я работаю тогда, когда захочу, и думаю впоследствии о большей работе. Иногда я работаю ночью и ранним утром, а, может быть, и весь день. В другой день я понимаю, что мне надо отдохнуть, и не работаю вообще, могу проваляться в кровати, может быть, у других и идет рабочий день, но у меня он не идет, потому что я отдыхаю, потому что мне нужно набраться сил, чтобы завтра работать.

Мне очень нравится какая-то маленькая компания, какое-то маленькое предприятие. Здесь ты совершаешь все сам, понимаешь, каким образом все это функционирует, и можешь поменять немножко что-то. Ты видишь, анализируешь, понимаешь слабые моменты, сильные стороны и как-то на это все воздействуешь. Работа на себя меня очень мотивирует.

Для такого ребенка важно добавлять ему уверенности в себе, ответственности за себя. Это очень важно. Это такой момент, который заставляет человека чувствовать себя значимым, успешным и чего-то достигающим. Ответственность оказывает позитивное воздействие.

У меня внутренне заложено, что ты можешь быть самостоятельным, хочешь работать. Есть интерес: работать, получать деньги, жить, двигаться.

В детстве, я про себя помню, у меня был строгий внутренний судья. Если я два дня подряд проспал больше, чем на полчаса, изнутри очень «ест». Если я что-то сделал неправильно, хотя обещал себе сделать правильно, внутри чувство вины перед собой. Я понимаю, что если таким образом буду поступать – не буду успешным. Касательно себя, это то, что называется гонкой за самим собой. Если я не буду как-то развиваться, то буду похож на одного из тех, на кого не хочется быть похожим.

Меня родители всегда мотивировали материально и нематериально тоже. В школе за каждую успешную четверть я получал какую-то игрушку или то, что я хотел. У нас с мамой был некий договор, заключавшийся в начале четверти. Если я успешно заканчиваю четверть, то получаю какой-то предмет моего желания. Я вижу, что многие родители идут на уступки детям: получил ребенок тройку, и все равно идут, покупают. Мне так не покупали. Если получил тройку, то ничего не покупали. Это было очень важным стимулом. Я хотел какую-то железную дорогу, хотел куда-то сходить, хотел какую-то одежду. Успешная учеба полгода, прочие успехи в жизни – они вознаграждались ежемесячным бонусом. Если ты не выполняешь условия, то ты ничего не получаешь. Плюс ко всему этому было дополнительное стимулирование: тортики, похвалы. В конце каждой четверти мне выдавали дневник, подписанный классным руководителем, я его показывал маме, а потом папе. Сначала мама оценивала, насколько это было успешно, потом, как на высший суд, мы предоставляли это папе. И если он оставался довольным – это для меня было очень важно, я очень боялся того, что получу тройку. Иногда я получал тройку. Помню такой момент, когда получил в университете первую тройку, хотя в принципе очень хорошо учился. Получил ее незаслуженно. Пришел домой и какие-то слова разочарования услышал от отца, для меня это было неприятно, я ушел, получив порцию негатива. Для меня это было поражение, потом сильно переживал по этому поводу. Оценки были очень важны. Я, например, вижу, как моя сестра училась в школе, сейчас учится в университете. Не понимаю ее подхода к учебе, стараюсь понять ее из осознания того, что все люди разные, одни более умные, другие менее. Для меня неясным остается отсутствие ее стимула. Также в целом в жизни: если люди не хотят работать, н