Достоевский

Вступление
Дон Кихот
Дюма
Гюго
Робеспьер
Гамлет
Максим Горький
Жуков
Есенин
Наполеон
Бальзак
Джек Лондон
Драйзер
Штирлиц
Достоевский
Гексли
Габен
Приложение

«Любовь, семья, дети – главное в жизни»

ПРОФОРИЕНТАЦИЯ.
 
Трудолюбив и исполнителен. Тонкий психолог. Воспитатель.
Гармонизатор отношений (не переносит жесткости и агрессивности).
Многовариантность в решении любого вопроса. Синтезирует
целое из несоединимых частей, стремится к идеальному. Оператор
технологических процессов.
Гуманитарно-теоретическая сфера деятельности.
Психология.
Медицина (врач-терапевт, психотерапевт).
Педагогика.
Юриспруденция.
Кадровик.
Литература, литературоведение.
Журналистика.
Писатель.
Сфера информационных технологий (оператор, ведение баз
данных).
Культура, искусство, музыка.
Танцор, певец.
Тренер.
Сфера услуг.
Кулинария.
Религия.
 
 
Достоевский
 
Этик, интуит, интроверт, рационал*
 
 
Способность тонко чувствовать отношение людей друг
к другу, к себе, умение отличить истинные чувства от наи-
гранных чувств. При встрече с человеком «наполняется»
его душевными переживаниями, улавливая его взгляд,
оттенки интонации, мимику, позу, расслабленность – за-
жатость тела. Переживания человека ему глубоко небез-
различны, он стремится вывести собеседника из неком-
фортного душевного состояния: выслушает, подбодрит,
утешит, успокоит, настроит на примирение. Самое глав-
ное для него – гармоничные, бесконфликтные отношения
между людьми. Всеми силами своей души он стремится
поддерживать вокруг себя тёплый и дружелюбный пси-
хологический климат, примирять людей.
Достоевский – это глубокие внутренние переживания,
чувства: сострадание, снисходительность, любовь, со-
чувствие, стыд, смущение, обида, терпимость, грусть,
вина, благодарность, доверие – недоверие, симпатия –
антипатия.
Достоевский постоянно даёт оценку окружающим лю-
дям, но эта оценка крайне редко высказывается в слух.
Так, кто-то у него замечательный, потрясающий, пре-
красный, обалденный; а кто-то – жуткий, гадкий, сла-
щавый, противный…
Достоевскому свойственен глубокий критический са-
моанализ и угрызения совести, чувство долга.
Достоевский тонко чувствует человека, его душевную боль или
радость.
Маша Р.:
«Иногда идешь по улице и смотришь на людей, просто попа-
дая в глаза (это какая-то секунда), наглотаешься всяких чувств сразу.
У кого-то печаль, грусть; у других проблемы, озабоченность; у дру-
гого усталость.

 

Те, кто обладает напором, наглостью – это обычно чувствует-
ся на уровне тела, – как будто бы тебя прошивает насквозь тайфун,
то есть чувствуешь что-то сильное и с напором прошло сквозь тело
(главное, не потерять равновесие после этого, это я смеюсь).
Иногда я вижу человека, и внутри меня что-то падает, как шок
и мурашки по телу. Такой глухой звук «ух». Потом только узнаю,
что человек жестокий, в лице у него ощущаю то, что настораживает
меня, но я сразу иногда не могу понять, что».
«Как-то рядом проходила женщина и что-то говорила. Я толь-
ко слышала её голос, и сразу пошли в голове какие-то образы. Я чув-
ствовала, как она тихо и спокойно живет, как она общается со сво-
ими родными. И всё у неё в жизни размеренно и хорошо. Я почув-
ствовала тепло и уют.
Как-то меня на улице обогнал молодой человек, я видела его
только со спины, как будто какая-то волна меня захлестнула. Просто
прошел хороший человек. Это как восторг».
«С одними можно говорить обо всем, что угодно, не задумы-
ваться ни о чем. И чувствуешь себя легко. С другими не можешь себе
это позволить, что-то напрягает. А внутри это чувствуется, как по-
ток воздуха, который проходит в открытую дверь легко и свобод-
но, или ты чувствуешь закрытую дверь и воздух стоит, то есть, ты
не чувствуешь движения, все замерло. Человек тебя напрягает. Но
к каждому человеку нужен свой подход, с каждым нужно общаться
по-разному. У каждого свои взгляды на мир, свои ожидания, и я всег-
да себя ощущаю в их волнах (как настройка у радио)».
Ирина А.:
«…Отношения между людьми, чувства людей – я считаю, что
это главное в жизни. Любого человека стоит уважать за то, что он
просто человек. Ненавижу сплетен. Когда складываются плохие от-
ношения, мне от этого очень плохо – кошмар какой-то. В плохих от-
ношениях работать я не могу. Я буду их улучшать – буду своим при-
мером показывать, какие должны быть отношения, как себя надо
вести. Я считаю, что если человек делает не очень хорошие вещи,
в нем частичка добра все равно есть.
…По сути люди не могут быть плохими. Нужно докопаться до
хорошего и показать ему это…»
Достоевскому всегда хочется душевных отношений.
Алёна К.:
«Душевные отношения: теплый взгляд, внимание… Вот сказал
близкий человек, что он чего-то хочет, например скажет: «Я люблю
фиалки». Он не просит. Но я увижу в магазине – куплю, подарю».
Ирина А.:
«В отношениях хочется доброты, внимания, нежности. Очень
важно, как близкий человек на меня посмотрел. По взгляду я могу
определить, что с ним: переживает за что-то, расстроился или про-
сто устал на работе. Если мне непонятно, что с человеком, начинаю
лезть с вопросами: «Что случилось?» Мне нужно понять причину
того, что у человека на душе, и могу ли я чем-то помочь? Я сяду,
поговорю с ним. Я понимаю, что на работе у него какие-то пробле-
мы, ещё какие-то с друзьями, с родственниками, и помочь конкрет-
ным делом я не могу, но когда он выскажется – на душе у него станет
полегче. Смотрю: потеплел, тело стало посвободнее, пораскованнее.
Ага, моя задача выполнена. Моя цель – вернуть человека в хорошее
расположение духа.
Если близкий мне человек не идет на контакт, я начинаю приста-
вать: «Ну, расскажи, расскажи». Это иногда у человека вызывает обрат-
ное чувство – ему не хочется рассказывать. Молчит. Я даю время. Знаю,
что понимает: ничего плохого с моей стороны быть не может. Пройдет
какое-то время, и он мне, если захочет, все равно все расскажет.
С сыном, иногда бывает, иду на хитрость. «Не расскажу!» – го-
ворит он. «Ну и не рассказывай», – я в ответ. «Ну ладно, расскажу», –
сдается сын… Когда человека знаешь хорошо, применяешь разные
приемы, чтобы узнать причину его душевных переживаний. Когда
я не знаю – лезут мысли: «Что-то случилось, что приведет к тяже-
лым последствиям». А когда мне дадут информацию, мои страхи уй-
дут. Мне надо, чтобы человеку стало комфортнее, лучше, легче на
душе. Для этого – возможно, это только я так чувствую, – челове-
ку необходимо душевную боль отпустить: выговориться. Слушать
человека я могу долго: пока чувствую, что ему ещё это надо – го-
ворить, выпускать накопившиеся переживания. И, когда я начинаю
чувствовать, что человеку на душе легчает, мне становиться так хо-
рошо, легко на душе».
«Если я обижаюсь, я перехожу на чисто формальные отноше-
ния – не буду ругаться, кричать. Я просто возвожу стену между со-
бой и другим человеком, убираю душевную теплоту. Если увижу, что
он понял, если пойдет навстречу, и я пойду навстречу».
Достоевского постоянно переполняют разные чувства.
Ирина А.:
«Чувство влюбленности… чувство восторга, эйфория, светло,
одухотворенность, спокойствие и приподнятость.
Любовь… трепет, ожидание хорошего… Каждая клеточка тре-
пещет, волнение не унимается.
Чувство гнева: холодит все внутри.
Страх: волна жара сверху вниз по телу (страх больше за близких).
Чувство стыда: не так поступила, как это со стороны смотрится,
не так сказала – корю себя».
Маша Р.:
«Влюбленность есть в красоту, в гармонию, в музыку, в талант-
ливость людей. Если кто-то играет на музыкальном инструменте,
и это талантливо, то идут мурашки по телу, это завораживает и от-
рывает от земли. В теле – это мягкость, восторг. Любовь – это вооб-
ще возвышенное чувство. В детстве я любила танцевать, и «танце-
вала» я любовь. Все, что слышала в музыке, я переливала в краси-
вые движения – как бы так музыка выглядит в реальном мире. Я ни-
когда не была одна в своем воображении, рядом со мной были люди
или любимый человек (так я танцевала балет «Спящая красавица»,
людей там много, и изобразить в танце нужно было разных персо-
нажей). Вот это была любовь, это была моя жизнь, мой воздух, ко-
торым я дышу. Это прекрасные чувства. Я изображала дождь, ветер,
любовь, страсть, гнев, нежность и весь другой спектр чувств, смотря
что слышала в музыке. Пока танцуешь, рождались какие-то наряды,
фантастические платья, в которых я якобы была в тот момент. Они
тоже имели как бы свой характер, смотря что изображалось, и какие
чувства нужно было изобразить.
В детстве, когда я слышала музыку, всегда в уме видела танец
мужчины и женщины, видела, в чем они одеты. А в песнях воспри-
нимала только музыку, а слов обычно не слышала.
И, конечно, люблю животных: кошек, собак, лошадок и так да-
лее. Они вызывают чувства те, которые испытываешь к детям. В них
такая же непосредственность, беззаботность. Их действия, взгляды.
Интересно, о чем они думают и что хотят сказать? И когда ты их ви-
дишь, в теле (душе) что-то поднимается в виде легкого облака, кото-
рое сверкает звездами – это любовь.
Хочется любить весь мир, жизнь во всех ее проявлениях. И в пер-
вую очередь, конечно, людей, природу, музыку. Хочется красивых
отношений между людьми».
Валентина Д.:
«Когда я влюбляюсь, для меня самое главное – чувства. Я не за-
думываюсь о том, кем он работает, сколько зарабатывает, из какой
семьи, и так далее. Первое – это взгляд. Глаза – они всегда что-то из-
лучают: холод, тепло, ум, жесткость, нежность, страсть.
От определенного взгляда я могу очень сильно завестись. В мо-
лодости я часто влюблялась и, что интересно, вначале я даже не заду-
мывалась о том, как он ко мне относится, есть ли взаимность. Я была
вся наполнена этим чувством, я купалась в нем. Потом я начинала
его придумывать, всегда находила что-то хорошее. Потом шли мечты
о том, как сложатся наши отношения (как бы мне хотелось, чтобы они
сложились). Потом вдруг появлялся интерес: «А нравлюсь ли я ему?»
Если ко мне проявляли интерес, то завязывались отношения. Я вся
была наполнена нежностью, чувствами. И что интересно, хотя на пер-
вом месте были довольно-таки сильные чувства, желание опекать, за-
ботиться и тому подобное, я всегда видела недостатки этого челове-
ка (они есть у всех). Было двоякое чувство, можно сказать, раздвоение
личности: с одной стороны – любовь, с другой – оценки, оценки че-
ловеческих качеств, поступков и прочее. Хотя все негативное как бы
было в тумане, видеть этого не хотелось, верить этому – тоже. Я ста-
ралась найти оправдания. И если негатив преобладал, то было очень
больно. «Как же так? Надо что-то делать!» Придумывалось много раз-
личных вариантов, чтобы убрать все плохое. Я очень долго не могла
понять, почему некоторые люди не хотят, что все было хорошо. Ведь
самое главное – любовь, и ради нее можно горы свернуть. Для меня
очень важным было постоянство в отношениях. Очень нескоро я по-
няла, что для многих людей это не является ценностью.
Я была очень ласковой и темпераментной девушкой. И всегда
почти мне казалось, что я не могу до конца выразить свои чувства
внешне. Внутреннее было настолько сильно и ярко, что внешнее
проявление этого казалось бледным, но, как оказывалось, это было
только моим ощущением».
Достоевскому очень важно чувство влюблённости, именно это
чувство даёт огромный приток жизненной энергии.
Валентина Д.:
«Всю жизнь, сколько себя помню, я влюблялась: в подружек,
в друзей, в животных, в учителей… Мать всегда меня корила, что
нельзя быть такой влюбчивой. Позже более опытные подруги го-
ворили, что нельзя показывать свою влюбленность. Но не это глав-
ное. А главное то, что во мне всю жизнь жило это чувство какой-то
возвышенной, нежной влюбленности, хотя я под воздействием со-
циума пыталась его подавить, и сопровождалось оно часто восхи-
щением, стремлением к самопожертвованию, стремлением наделять
идеальными качествами этих людей. Часто я их просто придумывала
и не видела то, что было в действительности.
Где бы я ни училась, всегда был преподаватель, неважно, муж-
чина или женщина, которого я обожала, не замечала его недостатков,
слушала его лекции с влюбленными глазами. И всегда думала, что
я ненормальная, что это у меня что-то не так с психикой, пыталась
себя перевоспитывать. И снова, когда попадала на какой-нибудь тре-
нинг, с восхищением слушала преподавателя. Если кто-то отзывал-
ся о нем нелестно, я начинала переживать о том, что совершенно не
разбираюсь в людях, а на следующем занятии снова слушала с влю-
бленным глазами. Конечно, это было не всегда, но очень часто. Воз-
можно, это зависело от выдаваемой информации, хотя в школе я обо-
жала учительницу по физике, ничего не понимая в этом предмете.
Сейчас, с возрастом, я поняла, что эти все влюбленности не есть
нарушение психики, а просто это мое отношение к Миру, тем бо-
лее что я уже встречала таких же людей. Я очень часто просыпаюсь
утром с этим чувством влюбленности – во что? в кого? – не знаю.
А просто в Мир, во Вселенную, в людей, в какие-то новые интересы,
увлечения, во что-то еще…
В 9-м классе ко мне за одну парту посадили мальчика, пришед-
шего из другой школы. Мы подружились. А потом, как-то незамет-
но, я стала тонуть в его глазах. Куда бы я ни смотрела – я видела его.
И я была счастлива необычайно от таких моих чувств. Я жила этим,
я дышала этим. Очень долго я не задумывалась о том, как он ко мне
относится. Это была моя первая любовь. Прошло время, и я начала
проявлять интерес – а есть ли взаимность? И оказалось, что он тоже
влюблен, но в другую девочку, и тоже без взаимности. Какое-то вре-
мя было очень больно и обидно до слез, потом стали перевешивать
другие чувства: сопереживание, желание помочь хоть чем-то, хоть
как-то облегчить его душевное состояние.
И потом по жизни я очень часто влюблялась. Я всегда счита-
ла себя «серой мышкой» и, поэтому, когда мой будущий муж пред-
ложил мне выйти за него замуж, я, наверное, полюбила его из бла-
годарности. К тому же он был такой неухоженный, и во мне было
очень много к нему жалости материнской какой-то. Вот эти благо-
дарность и жалость потом переросли в любовь».
Достоевский очень сильно переживает за своих близких
Маша Р.:
«Когда мама заболела, я не могла понять, как можно было дове-
сти себя до такого. Она «прямой наводкой» шла в глубину этой бо-
лезни, когда можно было схватить её и вылечит ещё в начале. Когда
ей стало хуже, и я видела её послабевшей до такой степени, что она
глаза не могла открыть, с температурой под сорок градусов, у меня
была растерянность, душа разрывалась на мелкие кусочки, я не
знала, чем ей помочь, что нужно делать. Когда так бывает, внутри
у меня всё выворачивает наизнанку, жизнь бы отдала ей свою. Всё,
что есть у меня внутри: мою любовь, моё здоровье, мои силы – я от-
дала бы ей. Я вытащила бы это всё руками из своей души и отдала
бы ей, чтобы только она выздоровела, чтобы ей было легче.
Когда болеют мои близкие, меня внутри начинает трясти, идет
напряжение, беспокойство. Я несу это до тех пор, пока они не выздо-
равливают. И я рядом с ними, и я на всё готова, только бы знать, что
нужно делать. Вот этого я и не соображаю. В эти моменты тебя как
будто сносит тайфун.
Переживаю, когда у них не получаются свои дела, проблемы
с работой. Но это уже послабее переживания, чем за здоровье.
Переживала за племянника, когда они с матерью не приехали
в Нижний, а остались в Рязани. Брат привозил фотографии, и я ви-
дела эти маленькие невинные глазки, наполненные тоской и непони-
манием: «За что?» Я вижу, что у него в душе – это пронизывающе,
как звонкая струна, которая зашкаливает в своём звуке, и ухо не мо-
жет этого вынести, человека пригибает к земле. Когда брат с племян-
ником играли, племянник брал отца за руку, прижимался к нему, за-
глядывал в глаза и говорил: «Папа? Папа? Папа? Ты мой папа?». Как
будто бы пробовал, как звучит это слово в пространстве.
Моя мама уехала из Рязани в Нижний, после того, как навести-
ла внука. Когда она приехала домой, ей позвонила сноха и рассказа-
ла, что, когда она ушла от них, малыш встал после сна и обыскал все
комнаты, молча, никого не спрашивая ни о чём. Бабушка начала зво-
нить внуку, он спросил её: «Ты где?» – и замолчал. Ох, сколько зву-
ков в этом молчании. Оно гремит и заглушает всё. Это крик души.
Я переживаю за того, на чьё место как бы встаю, я слышу все его
чувства, потому что они мне до боли знакомы.
Больше всего на свете не хотелось бы остаться такой одинокой,
вне понимания, без чьей-то любви. В душе как камень лежит и ме-
шает дышать, и хочется сказать племяшке: «Я так тебя люблю! Не
переживай!» Но объяснить, найти слова, почему так сложилось, не-
возможно, для души их нет.
Переживаю, когда родные люди ругаются между собой. Пыта-
юсь защитить того, кого ругают. Я чувствую, как будто меня ругают,
и понимаю претензии и недовольства другого, то есть понимаю их
обоих. Парадокс. Ни там, ни здесь. Но уравновесить чаши весов мне
необходимо. И поднять мне нужно нижнюю чашу весов – до равно-
весия. Люблю обоих. А когда ругаются, возникает чувство вины за
ситуацию: надо же, люди довели себя до такого накала, неприятно
в душе. Всё это как-то грязно, в воздухе один негатив, чернота.
За папу переживаю, что он у меня болеет. Чувствую его боль
в душе, его одиночество. Вижу его обросшим, плохо одетым, и непо-
нимающим всего того, что с ним происходит, не борющимся за свою
жизнь. Это так нехорошо, щемит сердце, сжимается от всего этого.
Это так пронзительно звучит, на пределе возможностей, дальше не-
куда. И думаешь: вот жизнь раскладывает свою мозаику, свои голо-
воломки, в которые нет входа, они без дверей, без окон, существу-
ют обособленно, и ничего невозможно сделать, поправить или ис-
править. Слышишь, как будто необратимость судьбы, и тебя замора-
живает от холода. И ещё понимаю, что не могу открыть свою душу,
пойти к нему с чем-то хорошим, иначе он «порубит» тебя на куски
и ничего не оставит, будет не душа, а сплошное пепелище. Бывают
моменты, когда можно выразить свою любовь, но до конца – никог-
да. Возникает чувство вины за то, что не можешь сделать правильно.
Жизнь ставит тебя в другие условия, и при жизни человека не мо-
жешь сказать ему что-то, почувствовать что-то, и он так и уйдет, не
быв тем человеком, о котором ты мечтал, думал, надеялся на что-то.
Папа никогда не был таким, какой он у меня в голове. И с ним уже
вообще ни о чём нельзя поговорить. А это всё – нет слов».
Самое главное в жизни для Достоевского – любимый человек,
семья, дети.
Маша Р.:
«В детстве я любила играть в семью, тогда я не понимала, что
играю именно в гармонию, и сейчас я понимаю, что я играла в гар-
моничную, идеальную семью.
Семья – это чувство тепла, доброты и любви, уюта, тишины
и покоя, где тебя понимают, где всё делается спокойно и тихо, это
чувство опоры и защищенности, это свет и радость, это чувство объ-
ятий, когда все вместе. Это чувство прекрасного.
Играла так я часто: брала книги с изобразительным искусством,
открывала и листала одну страницу за другой и начинала рассказы-
вать себе историю, фантазировать…
Если это были портреты, то я говорила себе, кто этот человек,
какой он, как он вписывается в мою историю (это отец, брат, сестра,
муж и т.д.)
Если это пейзаж, то я рассказывала о том, как эта семья или кто-
либо из них поехали отдыхать туда. Или это изображена их усадьба.
Или это их прогулка по саду или парку.
Если это натюрморт из фруктов и ягод – значит, это им подавали
на стол, когда они обедали или ужинали.
Если это цветы, то это цветы для «прекрасной дамы».
Картины, на которых изображены какие-то сцены, сюжеты, дей-
ствия со многими людьми, проговаривались мной, как будто это те
же люди с предыдущих картин, но они что-нибудь празднуют или
куда-то собираются, или дерутся, или пьют чай, плывут на корабле,
катаются на лошадях, обсуждают что-то; то есть, я всё это прогова-
ривала в деталях, но семья у меня была одна, и неважно, что лица со-
всем не совпадали, я не обращала на это внимание и делала цельный
рассказ, плавно перетекающий с одной страницы на другую.
Я любила смотреть на красоту людей – красивые лица, краси-
вая одежда. Но если на картине я видела злого или страшного чело-
века, то в первые секунды я расстраивалась и терялась, не зная, что
сказать, внутри у меня как будто падает всё вниз в такие моменты…
Например: на картине Сурикова «Боярыня Морозова» я видела
страшную старуху в цепях, сидящую на телеге – я чувствовала хо-
лод, бежащий по спине, мурашки по телу. Но потом я говорила себе,
что это не нарочно, это как ошибка, которая тоже имеет право суще-
ствовать в этом мире. Сейчас этот человек немножко позлиться и пе-
рестанет, и будет хорошим.
Но первое впечатление, конечно же, страх, мир-то внутри иде-
альный – люди все замечательные и злу места нет».
Достоевский обладает сильнейшей интуицией, дающей ему
возможность шестым чувством ощутить, уловить скрытый
потенциал чего-либо или кого-либо.
Ирина А.:
«Кстати, ловлю себя на мысли, такой момент, прислушиваться
к интуиции надо: я иногда делаю такие вещи – мне не нравится вари-
ант, но я иду на уступки родственников. Купили маме кусок ткани на
юбку, но я чувствую, что-то не то. Едем домой, и я вдруг понимаю, что
этого куска на юбку не хватит. Ну ладно, думаю, как-нибудь раскрою.
Если меня начинают уговаривать на что-то, лучше мне этого не
делать. Я иду на уступки, но потом я этого или носить не буду, или
мне это не понравится».
«Был один случай: занимаемся ремонтом, и встал вопрос под-
весного потолка в ванной. Муж мне сказал, что мы будем делать по-
толок рейками с дырками – перфорированными – объяснил логиче-
ски, что такие лучше вентилируются.
Я чувствую интуитивно – не надо нам перфорированный. Я ему
говорю: «Не надо!» Он говорит: « Почему?» Я не могу объяснить,
почему, и все! Вот не могу объяснить – у меня не лежит душа к это-
му, и все! Я не могу доказать логически, у меня где-то это на инту-
иции. Я говорю на эмоциях, меня все это начинает раздражать, но
внутри я уверена, что права.
Пришли в магазин. Вплоть до того, что уже покупать этот пер-
форированный. Я говорю продавцу: «Где-нибудь у вас есть обра-
зец?» А продавец говорит: «Зачем вы хотите перфорированный?
У вас же все будет видно, что там…» ВОТ ОНО! Моя интуиция меня
не подвела. Мы купили только две полоски – по краям сделали, и те-
перь через эти дырки в рейках на самом деле виден старый серый
потолок. И когда я представила, что это был бы весь потолок такой…
Это был бы ужас какой-то».
Маша Р.:
«Однажды я пришла на лекцию в читальный зал, постояла не-
много, и мне пришла просто мысль о том, что некуда будет сесть,
и туманный образ, что место уже только около стола, сбоку, на кото-
рое я хочу присесть – оно исчезает, растворяется         .
На лекции я не осталась, а мне потом рассказали, что народа
было много».
У Достоевского многовариантный подход в решении любого
вопроса. Если есть какая-то проблема, то тут же, на внутрен-
нем экране, перед глазами начинают идти «фильмы»- предполо-
жения, какими вариантами можно решить эту проблему.
Валентина Д.:
«Очень часто по жизни у меня были такие состояния. Какое-
то дело (или желание) – и в голове начинается: а можно вот так…
а если еще так… И пошли варианты, варианты… Я все говорила, что
у меня голова, как улей – все жужжит и много-много.
Например, когда я работала в поликлинике, к нам зашла девушка,
которая училась в медучилище, и начала рассказывать, чему их там
учат. Я загорелась, мне было очень интересно, и тоже решила пойти
учиться, хотя мне было уже пятьдесят лет, и я работала бухгалтером
(но учиться никогда не поздно). Я думала, что новая специальность
и новые знания никогда не помешают, опять же на пенсии может при-
годиться для подработки, да и в жизни эти знания пригодятся, и т.д.
И перед моим внутренним взором пошли варианты, варианты, мно-
го всяких вариантов – как я могу использовать диплом медучилища.
И, прокручивая в голове эти варианты, было ощущение, что я их про-
живаю – настолько яркими они были в моем сознании».
Для Достоевского очень важно доделывать, завершать любую
работу очень тщательно. Он чувствует малейшую нецелост-
ность, незавершенность во всем.
Маша Р.:
«Когда что-то шила, нужно было сделать всё идеально. Любая
кривая строчка – это как диссонанс, это перевес чаши весов, и их
нужно довести до равновесия, до гармонии. Если плохо сделано, не-
уютно себя чувствуешь: как будто сидишь на иголках, а не на стуле.
Поэтому сотни раз перешивала и доводила до совершенства. Если
что-то убираешь, моешь, тоже нужно довести всё до какой-то сво-
ей гармонии, которая звучит у тебя внутри. В пространстве как буд-
то нужно убрать острые углы, поэтому отчищаешь все пятна, кото-
рые встречаются на твоём пути, чтобы было всё чисто и идеально».
Часто Достоевский чувствует характер человека, его талан-
ты, скрытый потенциал, отношение человека к делу.
Всем окружающим он постоянно даёт скрытые оценки их
морально-этических качеств.
Ирина А.:
«Со всеми я поддерживаю вежливые, внимательные, добрые от-
ношения. Но о каждом человеке у меня есть свое мнение. Ну вот, на-
пример, на работе: один – лентяй, другой – безотказный. Ещё у нас
есть очень уж слащавый, а ещё один – с тонким чувством юмора».
Маша Р.:
«Я наблюдаю за людьми: кто как себя ведет, говорит, к людям от-
носится. И оцениваю, конечно, кто какой, смотрю, что от кого ждать,
кому доверять, на кого рассчитывать, какие у человека возможно-
сти – перспективы: сможет он чего-то добиться или нет. Допустим,
он скажет, чего хочет добиться, а у меня возникает ощущение – смо-
жет он этого достичь или нет.
Вот ещё пример: прихожу на прием к врачу, посмотрю, как
он общается, и сразу чувствуется – или он живет своей работой,
вкладывает в неё душу, может, хочет и способен помогать людям,
или толку мало будет от такого врача».
Маша Р.:
«А вообще, видишь человека. Он обладает определенным харак-
тером, который ты наблюдаешь в течение определенного времени.
Он обладает какими-то способностями, видишь его в действии. Что-
то он пробивает, что-то нет, т.е. имеет какой-то напор. Поэтому, ког-
да маме нужно решить какое-то дело, я ей советую обратиться к той
или другой подруге. Они тоже с кем-то общаются (с определенными
людьми). И все это, как кубики, складывается в моей голове, и я ду-
маю, что здесь можно пройти».
«Если приходишь к врачу, то сначала смотришь на него и просто
видишь, как он выглядит. Внутри это проявляется как нечто, необъяс-
нимое словами, какая-то субстанция, которая значит только для тебя,
и надо смотреть и слушать дальше, чтобы получилась ясная картин-
ка. Мы начинаем говорить (вопросы – ответы), какие-то действия, со-
веты, и тогда уже видно, что представляет собой человек в профес-
сиональном плане. Иногда что-то говоришь врачу или спрашиваешь,
а у него в голове (я как будто в его голове, чувствую ее объем и плюс
еще выражение глаз) звучит полное незнание. Даже слышится, как он
некоторые вопросы мои выкидывает из своей головы (это идет, как
будто что-то упало) и не считает нужным их обдумывать.
И есть у меня такое: если я простудилась, я пойду не к терапевту,
а к лору-врачу, потому что она хорошая женщина, и мне с ней легко
общаться. И лечение она даст на все сто процентов, сколько она мо-
жет, хотя профессионал она средненький. А к терапевту, может быть,
и надо, но не могу пойти из-за того, что вижу, как принимают меня,
там как будто пружина, которая выталкивает тебя из кабинета».
У Достоевского слабая сенсорика, он воспринимает мир через
внутренние образы. Часто у него возникают сомнения по пово-
ду качества, цвета или гармоничности чего-либо.
Он способен вытягивать свои желания на себя, то есть реали-
зовывать их через стечение обстоятельств.
Маша Р.:
«Выбирали мебель на кухню. Хочется гармоничности этого ма-
ленького пространства, уюта и тепла. Но это всё в таких вот словах,
и другой этого не поймёт. А у меня это образ, и чувства внутри, а ви-
деть, как там всё стоит, и какого цвета, этого я не вижу. Чувства внутри,
как у летучих мышей: ультразвуковая волна доходит до каких-то пред-
метов – и это тепло, хорошо и гармонично, но предметов я не вижу.
И когда мы чертили эту мебель, я не видела чётко формы, ящики – не
ящики, полки – не полки. Я не знаю, хорошо это или плохо, я толь-
ко могу сказать, что совпало это ощущение мебели с моим ощущени-
ем или нет. Иногда что-то увидела, и точно знаешь – вот оно, то, что
надо. Это как твоя вибрация внутри совпала с вибрацией этого пред-
мета, и ты понимаешь, что это твоё. Как трафарет положили на пред-
мет – и он подошёл. А когда не находишь то, что надо (в реальности-
то как-то всё по-другому) мне нужно послушать людей, которые гово-
рят об этой вещи, предмете, мебели. Не каждый тебя убедит: то есть,
я как бы в других людях должна услышать себя. Кто-то скажет о пред-
мете именно так, что я его начинаю видеть чётко. И всё становиться
понятно, то есть описывают качества предмета: вот тут такой угол, тут
другой, вот тут гладкий, тут шероховатый, тут он загородит вот это,
тут не пройдёшь, потому что он будет выступать; и так далее. И пока
ты этого не видишь, ничего непонятно, сомневаешься, тебя трясёт как
под током. Всё это как в тумане, не видно ничего».
«Выбирали мы цвет кухни. Столько всего пересмотрели, но ни-
как не выбрали, хотя остановились на чём-то. Цвет при резком осве-
щении меняет окраску. Я поехала с подругой на другой день, пока-
зать этот цвет и послушать, что она скажет. Мы приехали, ей понра-
вилось. Она говорит, он вот такой, а я его вижу другим. Я начала
нервничать и сильно сомневаться, какой же он на самом деле. Пош-
ли мы в другое место, мне показали другие цвета, и долго я опять на
них смотрела, но опять сомневалась, то это или не то. Цвета и вдаль
уносили, и приближали, и на столе раскладывали. И в какой-то мо-
мент я увидела, что цвет мне нравится. Как будто открылась дверь
в моей душе, и оттуда протянулась дружеская рука к тому цвету для
рукопожатия. Я как бы вошла в этот цвет. Вроде бы сомнения пре-
кратились, хотя опять же: цвет коричневый, а кухня маленькая, бес-
покоюсь, что сузиться пространство кухни, опять сомнения, я изму-
чалась, и надо остановиться хоть на чём-то.
Когда меня посещают какие-то сомнения, и я не могу принять
решение, я должна с кем-то посоветоваться, послушать знающих де-
ловых людей. Мне нужно посмотреть картинки, походить по магази-
нам, посмотреть разное, и только потом из всего, что увидела, скла-
дывается представление того, что нужно, я как бы должна находить
и отыскивать себя в чём-то. Если решение нужно принять быстро,
тут ничего не чувствуешь, непонятно, куда ты идёшь. Это как слепой
и глухой, ничего нет, пустота, но ты туда идёшь, и, может быть, это
неправильно. Но это будет видно потом, в спокойной обстановке».
Всю жизнь Достоевский мучается угрызением совести, чув-
ством стыда за свои поступки и за поступки близких людей.
Ирина А.:
«Живая совесть: я чего-то наговорю, а потом начинаю себя корить:
зачем я так сказала,
меня не так поняли,
человек расстроился, переживает – я виновата.
Иногда мне стыдно за людей: человек бестактен – говорит, что не
стоило, а я стою, как будто это не он, а я говорю – неудобно, стыдно».
«Из детства у меня всплывает один момент. Был класс шестой-
седьмой, урок физкультуры, гимнастика идет. Нужно было делать
кувырок через голову. Одна девчонка делать это не могла. Я ей по-
пыталась помочь. Она встала после этого, сказала, что ей больно.
Я помню этот момент, мне сказали, что я чуть шею ей не сломала.
Я пришла и до вечера ревела. Со мной была истерика, потому что
я представила, что я этой девочке сломала позвоночник, что она мо-
жет стать инвалидом. Но, наверное, это было не так страшно, как то,
как это переживет моя мама. Нам всегда говорили, что ответствен-
ность за детей несут родители, и когда ты совершаешь какое-то пре-
ступление, и когда тебе нет 18 лет, то сажают родителей за это. Для
меня это был ужас. Я не знала, как я маме об этом скажу, как я могу
поставить маму в такое положение, что ей надо будет сесть в тюрь-
му, за меня отвечать. Зачем я туда пошла?!
Зачем я это сделала? Надо было сидеть в уголочке, молчать
и ничего не делать. В общем, я пережила жуткий страх, и успоко-
илась лишь после того, как пришли потом девчонки и сказали, что
она гуляет. Мне надо быть правильной всегда: чтобы не испытать
самой страх и не давать повода для того, чтобы мои родные и близ-
кие расстраивались, огорчались, и переживали из-за моих поступ-
ков. Я очень боялась и боюсь за близких. Вот если домой приходят
поздно и не звонят».
«Очень сильное чувство стыда всегда: вот если на уроке не отве-
тишь. Это редко было, когда я забывала, что задавали, и, вот помню
момент, мне надо было приготовить политинформацию, а я забыла,
мне надо было приготовить «вести за рубежом», это было первое мая,
мы как раз пришли после праздников, меня спросили: «Политинфор-
мацию подготовила?» Меня как из ушата облили, сердце ушло в пят-
ки сразу, это было в раздевалке, когда меня спросили. Домой бежать
и читать – я не побегу, потому что не могу пропустить урок. Когда до-
шла до меня очередь, я встала, опустила глаза и сказала: «За рубежом
также прошли демонстрации трудящихся, и все…» Они дальше от
меня чего-то ждут. А я стою – стыд неимоверный».
«Есть чувство стыда за себя и еще чувство стыда за близких,
очень сильное. Если что-то не так в поведении близких, я не знаю,
как я потом в глаза буду людям смотреть.
От родителей надо было заботу и любовь, я всегда чувствова-
ла душой, что меня любят дома. Когда я приезжала к бабушке в де-
ревню, я чувствовала, что меня не любят, мне было так плохо там.
Там я вообще ходила по струнке. Теперь-то я понимаю бабушку:
ей давали детей на лето, и ей их надо было в целости и сохранно-
сти вернуть, и она командовала, и так пугала нас! Рассказывала вся-
кие нравоучительные истории, и в завершении всегда была фраза:
«Плохо сделал – Бог его наказал». Ничего больше не надо было го-
ворить, сразу возникал страх. Я около нее всегда была в вечном стра-
хе. Я жила там все три месяца лета, и бабушка от себя нас реально
не отпускала. Если мы идем в лес – мы идем с кем-то, если купаться,
то тоже с взрослым. Надо было всегда придти и отпроситься. У нее
были люди, которых она не любила, и, не дай Бог, ты с ними куда-то
пойдешь. Один раз меня уговорили, и я пошла купаться – там было
купание не в купание. Я пришла домой, она молча подошла и потро-
гала купальник – он был сырой. Для меня это было очень стыдно,
потому что я пошла купаться без ее разрешения.
В классе мы всегда дружили мальчишки с девчонками. Маль-
чишки за мной заходили гулять. Мама совершенно спокойно к этому
относилась. А с класса шестого бабушка начала у нас жить по зимам.
Однажды пришли мальчишки гулять, ну, как обычно, я вышла, по-
стояла. Бабушка услышала голоса мальчишек, я вошла, села за стол,
а она говорит: «Шалава из тебя вырастет!» Самое страшное – ду-
маешь, что это тебе говорит взрослый человек с жизненным опы-
том, что на самом деле, если я иду по такой дороге – меня вот это
ждет в конце. Я ей верила. Был страх, что это может быть. Я знала,
что обозначает это слово, оно не вязалось с моей внутренней сущно-
стью. Я не могла быть такой, но эта мысль меня не покидала. Я всег-
да держала себя в руках, всегда держала с мальчишками дистанцию,
было очень тяжело. Поэтому я и ходила одна долго».
Достоевскому всегда надо быть правильным, ему важно, как
оценивают его окружающие.
Ирина А.:
«Все дети у наших родственников были отличниками, и меня
всю жизнь с ними сравнивали, а я была хорошисткой. Бабушка всю
жизнь говорила, что вот они молодцы, а я вот… И мне было стыд-
но, что я какая-то недоделанная. Совесть меня съедала, и мне нужны
были хорошие оценки. Доказать себе и всем, что я чего-то стою. По-
том, я считала, что если на самом деле говорят, то, может, я и есть не
такая хорошая, а мне всегда надо было быть правильной. Хорошая
оценка от взрослых в мою сторону – это было очень много. Если ма-
мины подруги говорили: «Какая у тебя девочка хорошая!», мне было
очень приятно. Хорошая – это означало: послушная, учится хорошо,
выполняет работу по дому, помогает, аккуратистка (во всех шкафах
у меня всегда было все аккуратно сложено). Слова, сказанные в мою
сторону, имеют для меня очень большое значение всю жизнь.
В старших классах меня никто не просил убираться, но для меня
это было святое. Я приходила домой из школы, и каждый день уби-
ралась: пыль протирала, пол мыла, и только после этого садилась де-
лать уроки. Мне приятно было в такой обстановке сидеть и учить».
«В детстве было: обязательность, плановость, уроки делать.
Уроки должны быть сделаны все. Если они не сделаны, если ты
не подготовишься к уроку, на уроке ты ничего не скажешь, и совесть
тебя заест. Если не подготовишься, ты дрожишь, как осиновый ли-
сточек. Чтобы не испытывать этот страх и угрызения совести, я все
время учила уроки».
Достоевскому сложно быстро что-то понять, разобрать-
ся в чём-то, чтобы принять какое-то решение, им необходимо
время на обдумывание.
Ирина А.:
«Когда возникает ситуация, когда нужно сиюминутно принять
какое-то решение или что-то сказать, или высказать свое мнение, то
есть, когда вопросы первый раз в жизни всплывают – паника, в ор-
ганизме такое чувство – панический страх. Поэтому, если б меня по-
просили сказать вот сейчас, я бы наговорила незнамо что. И в по-
следнее время вот эта паника, вот она прямо шебуршит, сжимает-
ся: что скажу, что скажу?! Так, тебе еще два дня. И вот тут я выкину-
ла эту мысль из головы. Пришла домой, строгаю ужин, и вдруг оно
само все пошло – я могу вот это, вот это, вот это сказать. Смысл за-
ключается в том, что самое страшное еще – тот момент, когда нуж-
но сразу что-нибудь рассказать, и я не знаю ничего, начинаешь ле-
пить, потом этот мучительный этап, мама родная, до меня доходит,
что же меня спрашивали, что же от меня хотели. У меня получается
анализ, я хочу понять, что от меня хотели, то ли я наговорила. Поезд
ушел безвозвратно. Муки. Мне надо найти этого человека и узнать,
чего от меня хотели».
Достоевский любит и может поддерживать во всём порядок.
Валентина Д.:
«Мне очень нравится, когда во всем есть своя система-порядок.
Во всем, даже в мелочах, я стараюсь наладить определенный поря-
док – свою систему. Когда этого нет, я испытываю дискомфорт, мне
даже кажется, что я не могу сосредоточиться на чем-то одном. Даже
в мелочах. Умом я часто понимаю, что это мелочь, на которую даже
не стоит обращать внимания, но внутри меня «слышится скрежет»,
и мне хочется все исправить.
Например, когда я мою посуду, тарелки должны стоять в сушил-
ке по размерам: большие мелкие, глубокие, маленькие мелкие. Рань-
ше я этого не замечала, просто всегда делала так и не иначе, но од-
нажды у одной приятельницы увидела, что тарелки стоят в сушилке
вразнобой, как попало – у меня было ощущение бардака. Вроде ме-
лочь, но очень сильно цепляет.
И во многом так. У меня много цветов дома. Из Интернета ска-
чиваю описания, как за ними ухаживать – эта информация у меня
в одной папке по файлам разложена. Увлекаюсь психологией – вся
информация в другой папке, соционика – в третьей, эзотерика –
в четвертой, и так далее. Собираю информацию, систематизирую,
испытываю чувство удовлетворения – вот все под рукой».
«На даче по всем своим посадкам я веду дневник. Там у меня
начерчены все грядки и помечено, где и что было посажено каж-
дый год, чтобы на следующий год посадки не повторялись на одном
и том же месте, или больше двух лет подряд – это ведет к ухудше-
нию урожая и т.п. Нам с мужем очень интересно сажать разные со-
рта. И вот я выработала такую систему. Сажаем какую-то культуру,
например, томаты. В течение зимы покупаем семена сортов, кото-
рые наиболее нас заинтересовали, выращиваем рассаду, и уже под-
росшую до 4-5 листьев рассаживаем по коробкам из-под сока, моло-
ка, кефира и т.п. На каждой коробке маркером пишется название со-
рта. Бывает, до 25 сортов сажаем – интересно. В тетради обязатель-
но рисуется грядка, где указываю, какие и где сорта сажаются. В те-
чение лета идет наблюдение и пометки в дневнике, какой сорт рань-
ше созрел, какой – более урожайный и т.п. Когда все сорта уже созре-
вают, мы раскладываем по тарелкам помидоры и бумажки с назва-
нием сорта, разрезаем и пробуем все. Оцениваем по пятибалльной
системе. И те сорта, которые получили оценку ниже 4, больше не
сажаем. В основном на будущий год сажаем только те сорта, которые
были оценены в 5 баллов, а которые в 4 – пробуем еще раз. В оцен-
ку входит не только вкус овощей, но и урожайность, и внешний вид,
и устойчивость к болезням, и сроки созревания. По этой системе мы
выращиваем почти все: и томаты, и перец, и огурцы, и дыни, и ви-
ноград, и лук, и морковь – почти все. Благодаря этой системе мы вы-
яснили, что, например, дыни самые лучшие – это «Галилей», луч-
ше южных. Также и с картошкой. Учитывается и вкус, и как хранит-
ся, и урожайность. Например, однажды мы посадили сорт «Приго-
жий-2». Очень хорошая картошка была: и вкусная, и хранилась дол-
го, и хорошо, и урожай был хороший. Был один недостаток – рос-
ла некомпактно, на полметра вокруг надо было копать, чтобы ее вы-
брать. И мы от нее отказались.
Когда есть какая-то система, чувствуешь внутреннее удовлетво-
рение, стабильность, какую-то собранность. Хорошо! Ощущение,
что в этом черпаешь энергию».
Достоевскому нужны четкие, простые и понятные объясне-
ния – как выполнять ту или иную работу.
Маша Р.:
«Если что-то нужно сделать, то я иду и тупо всё это делаю, пото-
му что точно, как всё это получиться, не видишь. Дорога и путь – он
рисуется в тумане, чётких очертаний нет, так что мне выбирать не
из чего. Без чувств, без эмоций, зажала себя в кулак, вся съёжилась,
и пошла коротким путём, срезая, по возможности, всё углы. Всё, что
можно по пути сделать, значит, надо не терять времени и сделать, не
откладывая на потом.
Помоложе когда была, пыталась обговаривать с мамой разные
варианты какой-либо работы, но она ответов мне не давала, у неё всё
по течению реки, а мне нужно было знать, как себя вести в одном
случае, в другом и так далее. Я шла наобум, как получится, и полу-
чала удары по полной программе, и мне было плохо от всего этого.

Жуткий страх. Я так и не научилась ничему».