Наполеоны о детстве. Ирина Д.

Профориентация
Наполеон. Сенсорик, этик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Наполеона

Наполеоны о детстве
Ольга Т.
Ирина Д.
Игорь К.

Наполеоны о себе
Ирина Д.
Светлана Ч.

Ребенком я была подвижным, своенравным: прыгала, бегала, лазила по заборам, крышам, деревьям. Бегала быстро на сорев­нованиях, залезала постоянно куда-нибудь, везде лезла. Один раз залезла на высокое дерево до самой макушки, слезть не могла, просидела до вечера, пока не пошел папа с работы. Он очень технич­но помог мне слезть, управляя снизу, с земли.
Помню, один раз привели меня в цирк на Ирину Бугримову, и она стала бить тигров. А я давай кричать на весь цирк: «Ты! Не трогай их! Их бить нельзя! Оставь их в покое!» Мне тогда было три года.
Когда я училась в школе, я очень любила делать доклады. Команду дам маме: «Пиши отсю­да досюда!» Один раз забыла дома доклад, а класс не готов. Момен­тально сориентировалась, побежала в библиотеку, надергала книг, разложила их – и давай говорить, весь урок «докладала».
В отношениях с родителями хотелось: «Иди, покупай, что счи­таешь нужным, что хочешь». А мне всегда навязывали: «Одеть – вот это, ешь – вот это». Ну не могу! Это меня мучило!
Меня постоянно сравнива­ли с тем, кто был хорошим в понимании моих родителей. Я выходила из этих рамок. Меня не надо ни с кем сравнивать!
Если дело какое-нибудь, а мне его делать неохота – не делаю, это для меня не принципиально. Мне надо загореться делом, надо захотеть. Захочу – горы сверну, если не захочу – эти горы раз­рушу, буду вся нервничать, психовать, буду на всех кидаться, делать все через силу.
Если у меня свои дела, а тут кто-то лезет, я с трудом поворачи­ваюсь в его сторону. Повернуться, когда я хочу, – легко, а когда меня поворачивают усилием каким-то, насильно – я чернее тучи.
Я хозяйка своей территории, своего времени, своего «хочу!»
Я достаточно вольная девица была всю жизнь – творила, что хотела.
Но! Даже происходящие импульсивные свои поступки, которые летали вперед меня, я где-то глубоко в себе прекрасно понимала, что за ними может последовать. Внутренняя ответственность была за то, что я наделала. Я пыталась извиняться. Прощения попросить мне ничего не стоило. Стою в углу, «телек» смотрю из-за занаве­ски. Сыграю, что раскаялась. Совесть не мучила.
С совестью у меня быва­ет по-разному. Иногда в ночи вскидываюсь – что наделала! Ночами ситуация прокручивается много раз – карусель, кино. В этот момент бывает стыдно – гори все синим пламенем! А если меня стыдят, моя реакция может быть разной, смотря, как пристыдят. Может быть стыднее, а может быть и безраз­лично! Скажу, чтобы выкрутиться: «Ну простите, Христа ради!»
Со мной разговаривать лучше доброжелательно, без натиска, без битья об стол. Не унижать! Унижать – самое опасное! «Да ты! Да вот!» Хочется подойти и стукнуть человека в лицо. Я этого не делаю, меня останавливает мысль: «Вдруг убью?» Но иногда накатывает аж так, что не соображаешь, в глазах темнеет.
Если на меня кричат, я терпеть не буду! Построю! Меня! Оскорбили!
«А что ты себе позволяешь, в конце концов?!» «А почему ты на меня кричишь?!» «Чего ты на меня орешь?! Не ори на меня!»
Назло сделать? Смотря кому! Маме – могла: сделать все наобо­рот, а не так, как она хочет. Папе не могла: он был очень добрый, умный, никогда меня не унижал, и я всегда чувствовала, что он лю­бит меня.
Если бы мне определенное количество листов надо было бы учить каждый день, я бы удавилась. Я сегодня выучу две страницы, а в другой день двадцать пять – все зависит от настроения, психического и физического. Пойти сдать экзамен я могу и не уча, бывало и такое – нахрапом возьму.
Чтобы я откликнулась, меня надо попросить. Когда человек очень просит: «Ну помоги мне, пожалуйста. Мне так плохо!» Если ему плохо, я ведь слышу, искренность вижу, жалко становится. А когда играют, пытаются манипулировать мной, я вижу. Меня особо не обманешь.
Наполеона нужно попросить помочь по дому очень искренне, у ребенка должно возникнуть собственное желание. Его надо вдохновить на работу. После выполнения работы его надо похвалить.
Ребенок будет выполнять работу, если им движет или страх, или уважение. Страх, что могут всыпать, в угол поставить, разговаривать не будут. Страх перед наказанием, перед тем, что тебя будут отчитывать.
Лучше вымыть пол, посуду, чтобы не было противостояния. Если есть противостояние в отношениях с родителями, выполнять работу очень сложно. Самое главное, сохранить с родителями хорошие отношения, и вот от этого все и отталкивается: если я уважаю своих родителей, у меня есть взаимопонимание, я чувствую их любовь, и мне тогда не надо говорить слова. Я должна чувствовать, что меня любят в своем доме, что мой дом теплый. И я для этого дома сделаю все, что нужно.
Приятная обязанность – ходить в магазин. Самое главное у Наполеона – не объяснять ему, что хорошо – что плохо, а чтобы он чувствовал, что это надо сделать, что это принесет всем пользу, необходимо, чтобы в него это проникло. В магазине он чувствует, что он король, что он может это купить. Все порадуются покупкам. Удовольствие от процесса покупать. Домашние спасибо скажут, что он сходил в магазин.
Меня папа никогда не ругал: «Сволочь, такая – сякая…» Не ругал ни за отношения с подругами, ни за ведение хозяйства, ни за уроки, не унижал, не оскорблял. Все время со мной разговаривал на какую-нибудь интересную тему. Он меня часто хвалил, всем показывал мои успехи.
Единственный раз он отлупил меня ремнем, когда я долго не возвращалась с гуляния. Они искали меня: звонили в скорую помощь, в милицию. Когда я пришла домой, мать лежала вообще в приступе, но я поняла, что она не так сильно переживает, как папа. Мама лежит на диване – помирает, а мне по фигу. А запало в душу папино состояние: он стоит, желваки ходуном ходят, он переживал настолько, что я чувствовала, видела его чувства. Про мать я подумала: «А эта что стонет? Я же слышу – она сильно не переживает…» А отец внешне спокоен, держится из последних сил, слеза скупая у мужика потекла. «Не могу, – говорит, – чуть не сдох, думал, что тебя потерял». Когда он отлупил меня ремнем, я хвалилась и всем показывала.
Если Наполеон видит теплоту, доброту – пока он опыта не наберет – он сначала всем верит, думает, что они хорошие. Если ему говорят: «Ты – супер, ты классный, как у тебя все здорово получает­ся!» – тебя купили. Человек первоначально у Наполеона хороший. На­полеон в отношениях с людьми учится только на своих собственных ошибках, а подсказывать, кто плохой – кто хороший, ему нельзя, он не верит. Если ему сказать: «Послушай, посмотри, это не так!» Если со­стояние от человека осталось, оно дает память – Наполеон помнит, кто хороший, кто плохой.
Ребенка надо ставить на собственные ноги, чтобы он шишек на­бил сам, и ему надо говорить: «Сам, сам, сам!», и давать больше ответственно­сти! Чтобы за все он отвечал сам – у него включается ответствен­ность перед самим собой. «Я свободный человек, я могу распоря­жаться так, как я хочу».
Если ребенка надо наказать – битьем не добьешься ничего. Если родители уважаемые, там без наказания сдохнешь. Если я маму не уважала, мне ее наказания по фигу были. Я папу любила и уважала, мне достаточно было такого вот взгляда с укоризной, я подхожу сра­зу к папе: «Пап, что не так-то?» Папа всегда смеялся надо мной с лю­бовью. Я мальчишку избила во дворе, папу в школу вызывают, а он хо­дит и смеется, говорит: «Хорошо, что хоть глаза не вышибла. Полег­че, полегче, а то всех перекалечишь». Он же не сказал, когда вышел из школы: «Какая ты! Как ты могла…»
Наполеон должен быть хорошим, что бы он ни сделал. Что­бы можно было прийти домой всегда, что бы он ни натворил. Чтобы тебя не унижали. Этот ребенок идеальным быть не может, хулиган­ства полно. Часто на боку дыру вертит.
Такой ребенок может издеваться над тем, кто ему не понравится.
Многие взрослые не выдерживают дерзкий взгляд Наполеона – мы же наглые. Взгляд волчонка, дерзкий взгляд. И руки-то у взрослых начинают тянуться: «Ты че тут – волчо­нок!» Такой взгляд может быть и на родителей. Этот взгляд заводит взрослых. А взгляд говорит: «Вот он какой я!» Взгляд либо гово­рит: «Это моя территория – это ваша территория! Не ходите сюда!» Хорошо, если родители это понимают. Лезть к нему совершенно бесполез­но, иначе начнется скандал.
Часто у Наполеона на столе бардак, в столе бардак – до тех пор, пока мне не захотелось это все, вдруг, привести в порядок. Мама иногда гундосит: «Убери со стола», – я сдохну, не буду убирать. Дух противоречия настолько силен, что иногда даже не знаю, на что спо­собна, чтобы только по-моему было.
Сравнивать меня вообще ни с кем нельзя. Если хочешь жить в бардаке – живи. Если родители давят – это всегда вызывает противодействие. Если Наполеон почувствует, что это его бардак и что никто не собирается приходить убираться, никто не соби­рается заставлять убирать, тогда включается: «Я хозяин своей тер­ритории – буду ее убирать».
Когда я в детстве мыла полы, папа всег­да приходил и видел сразу, что вымыты полы. Он говорил: «Какая ты молодец – убралась». Мама никогда не видела, что я сделаю. Я го­ворила: «Мам, посмотри по сторонам-то». А она воспринимала всю мою работу как должное. И мне были все мамины просьбы по фигу, она ведь никогда меня не хвалила за сделанное, она отчитывала меня за проступки.
Наполеон большой объем работы делать не может, ему же надо на улицу бежать. Поэтому нужно давать работу в руки, показывая, что и как сделать надо, это должен быть небольшой объем работы.
Помню, как отец говорил: «Сделал дело – гуляй смело». Но у разных родителей по-разному. У некоторых делаешь, делаешь, а гулять разрешат только час, на фига тогда мне все эти дела? Работу надо давать только конкретную, показать все, что надо сделать, а не так, что сказать: «Вот, мол, ты ничего не делаешь!» Это вообще пустой звук, на это Наполеон не реагирует. Ты ничего не делаешь! А что надо делать? Ничего непонятно.
Папа первый мой велосипед собрал своими руками, и я участвовала в этой работе. Он купил раму, колеса, взял меня с собой в сарай. Показывал, как красить, привинчивать. Еще со мной советовался, сколько золотых полосок красить. Это очень важно, когда у меня совета спрашивают. Делать дело надо родите­лям с детьми вместе, чтобы дети научились, прежде чем с них что-то спрашивать.
У Наполеона – иррациональность, его заносит, он сначала куда-то попадает, а потом у него сознание включается. Надо, чтобы На­полеоны не боялись признаться, куда их занесло, они наврать могут все, что хочешь. За вранье лучше не наказывать. Врут – спасу ника­кого нет, врут только для того, чтобы быть хорошими. Боятся про себя сказать правду: мол, вот я там вляпался, обмишурился, обману­лся, я ошибся, я не прав. Если ребенок признается в своих ошибках – его за это не ругать. Наполеону надо быть самым умным и всегда правым. Только за то, что он сказал правду – орден ему на пузо вешать! Наполеон врет, как сивый мерин. Разбил окно или еще чего и делает вид, что я не я и рожа не моя, и вообще лицо делает такое честное и скажет, что ничего не бил.
Фантазия у Наполеонов неуемная. Учительница в музыкальной школе говорит: «Записывай задание на дом», а девочка отвечает: «Я к вам на следу­ющее занятие не приду». «Почему?» – спрашивает учительница. «Да мы жить в другой город переезжаем». Надоело ей ходить, вот она и сочинила, и выдала свою фантазию. Дома сказала: «Мне ничего не задали, потому что учительницы не было». На следующий день учи­тельница спрашивает ее маму: «Вы еще не переехали?» Мама гово­рит «Куда?» Учительница: «Так вы в другой город переезжаете». Де­вочке не надо было домашнего задания, остальное ей все по фигу.
Если встать у Наполеона на пути, снесет. Если в магазине начи­нает приставать со своим «хочу», мягко, спокойно, без эмоций надо соглашаться и говорить: «Хорошо, хорошо, куплю». Но если не ку­пишь, то это будет нехорошо. Обещания помнят. В желаниях не отказывать сразу: согласиться, а потом тихонечко переключить на другое жела­ние. Никогда не говорить «нет». Никогда и ни за что! Лучше сказать: «Давай мы с тобой еще походим, поищем, подумаем». Не купят – ра­зочарование и настроение портится. Если ребенок повзрослей, ему можно объяснить или лучше показать, есть деньги или нет, сколько что стоит, а лучше не брать в магазин вообще. Желания у такого ребенка забываются, быстро меняются. Редко бывают желания, которые остаются надолго. Вот я коляску ку­кольную хотела сильно, помнила долго.
Наполеону надо посещать разные мероприятия, где тусуется народ: театр, кафе, парки. Дома не держать.
С ребенком можно по­торговаться: «Давай сначала сделаем вот это дело, а потом пойдем туда и купим вот это». Но обещания должны исполняться. В парк на каче­лях кататься, в тир стрелять. Если нет большой любви и уважения к родителям, то только торговля. Что-то за что-то.
Новой информации Наполеону надо полно. Книжки интерес­ные. Истории рассказывать. Читать книжки с выражением в лицах. Устраивать целый театр. Я обожала это.
Ребенку надо рассказывать, к чему могут привести его действия, какие могут быть последствия. Но начинать надо с очень легких примеров: «Если мы сейчас засунем руку в дверь, то тебе прищемит палец». Нужно, чтоб ребенок понял, что взрослый говорит правду, и начал доверять.
У меня у маленькой было ощущение, что беда мо­жет случиться со всеми, кроме нас. Я никогда никого и ничего в жиз­ни не боялась. Я боялась в рожу получить – синяк на харе будет. Пой­ти вечером поздно или еще, чтоб испугаться, что со мной там что-то случиться, кто-то нападет или еще чего, мне было все по фигу.
Я ходила заниматься в драматический кружок. Мы выступали по дет­ским садам, играли спектакли. Я Снегурочку играла, мне нравились аплодисменты. Я была записана во все кружки мира, какие только существуют, кроме шахмат. Не подолгу была, но везде. В ба­скетбол ходила, в волейбол ходила, прыжки, гимнастика, бадминтон.
Наполеону свойственно хватание по верхушкам. «А че мне тут долго делать, я во всем разби­раюсь, и дальше неинтересно уже». Постоянные монотонные по­сещения и тяжелые тренировки – это мне тяжело, у нас хобби – побе­гать, по заборам полазить. Территория Печерского монастыря была любимая наша обитель. Лазить по этим стенам, ходить по подва­лам. Гибкость чувствуешь в теле, как Маугли. Перепрыгиваешь, и за­лезть куда-то не составляло труда. Перелез через забор, ну подрал там немного одежду, домой пришел, одежка подранная, а на душе просто хорошо. Мне надо, чтоб меня поняли, перео­дели, зашили одежду, сказали: «Ты уж поаккуратней в следующий раз, смотри, вместе со штанами и ногу продерешь». Но не ругать, не говорить, что больше не пойдешь, я тебе ничего не дам, ничего боль­ше не куплю – запретами ничего не решить, только можно добиться про­стого резонанса: уход из дома, воровство, вредительство.
Никогда не забуду, как я своей соседке вредила: «Тетя Маша, у тебя там чайник кипит!» А сама ей соли бух в чай; противная очень тетенька была: с гуляния придешь, башмаки в грязи, а она вякает: «Куда ты проперлась, протащилась?!» Сыпала я соль в 3,5 года. Яйца из окна сырые кидала. Брата двоюродного подговорила: «Давай по­хулиганим, давай кинем!» К нам пришли – я стою, тихая, две косич­ки, никакая, и ему досталось. Помню, как мы играли в войну: я была пар­тизаном и сидела в холодном погребе.
Если наврал чего-нибудь Наполеон, лучше на смех перевести: «Ну, ты и болтун!» Надо записывать и книжку сделать: «Фантазии любимого ребенка». К вранью терпимо относиться: «Вот видишь, мы все равно узнали, что ты наврал». Приучать, что любые его фан­тазии и вранье все равно наружу выйдут: «Ты это поимей в виду!» Не говорить, что он сволочь такая. Вот раз, вот второй, вот третий, вот пятый – ну, вот посмотри, как бы ты ни изворачивался, все рав­но никуда не денешься. Я патологически не могла не врать. Мама меня спрашивала: «Ты была в школе?» «Да!» – говорила я. «А почему портфель как стоял на одном месте, так и стоит?» Я: «Ааа, ооо …» – и нечаянно попала! Иногда сама себе удивляешься: «Ну, как же так можно наврать было!» Прет, прет из меня. Папе иногда говорю: «Папа, ну как же – я правду говорю, я честно!» «Ну ладно, ладно!» – говорил папа.
Для такого ребенка хорошо завести книженцию, куда записывать умные слова с не­большой расшифровкой, что это слово значит. Умные для своего воз­раста. Умным Наполеону быть очень важно.
Хорошо, если ребенок-Наполеон растет в высокоинтеллекту­альной среде – тогда он впитывает слова, манеры – все. В какой среде он вра­щается, то он и впитывает. Если в криминальной среде – все впитает. Любая среда внутри него остается. Он оказался в этой среде – он впитал. Это как трафареты: куда он попал, такой он и сде­лался. Мы, Наполеоны, копируем других людей на раз-два. Я всегда пыталась копиро­вать папу. Умного, спокойного, веселого. Я легко перенимаю манеры. Если вокруг взрослые лживые, не выполняют свои обязанности, тре­буют от ребенка противоположного, то я буду так вести себя, как они себя ведут, и совесть меня мучить не будет.
Мама мне врала: «Я тебе обещаю, честное слово!» Раз я поверила, два поверила, но она врала без конца. Я буду врать ей и никогда в жизни не сознаюсь, и совесть меня мучить не будет. А папа по-хорошему, по-доброму ко мне был всегда. Если он не мог что-то выполнить и объяснял, поче­му не может выполнить то или иное обещание, я понимала всегда все. Я папе не врала. А мама то наобещает, то забудет, и не до меня ей было. Потом меня же начинает к совести привлекать. Фиг я вам привлекусь к этой совести. Почто мне это надо-то, ее нет, она спит, совесть-то. Перед кем-то мне вовсе наплевать, а перед кем-то сдохнешь прям со стыда – все зависит от человека, как он к тебе относится. Стыдно пе­ред самим собой, если хорошего человека глубоко обидела. Начина­ется чувство стыда, оно просто удушит, спать невозможно. Совесть тогда утопчет и удушит. Когда взрослой стала, чтоб совесть не вякала, ста­кан водки и спать ложишься, и никакой совести нет больше. А Напо­леон очень многое сотворить может, потому эту совесть заливать и начнет.
Если Наполеон растет любимым, самодостаточным ребенком – он будет более-менее спокойным и уверенным в себе. Все наши желания показать, какой я крутой, от неуверенности в себе. Я трус, вступить­ся в драку мне страшно, я предпринимаю все дипломатические уси­лия, чтоб драка не состоялась. Прямого лобового столкновения избе­гаю, боюсь физического удара, тычины боюсь. Лобового столкнове­ния пытаешься избежать всеми мыслимыми и немыслимыми способа­ми, но если это не удается, получаешь по роже, и тогда становится все по фигу, тормоза спускаются: «Умру, но не сдамся!» Редко, когда На­полеон первым может ударить. Одна мысль в голове: «Убью, вот сей­час врежу неудачно, и вдруг убью?!» Когда уже юношеский опыт на­чинает приобретаться: у одного глаз вышибли, у другого сотрясение мозга – на все это смотришь и думаешь: «Ни фига себе, а все это мог­ло и с тобой быть!» Наполеоны боятся телесных повреждений.
Внутри у Наполеона очень часто: «Я права, и все!» Раньше было: «Не нагловато это будет звучать – только так, и все? Наверно, дерзко». Я, например, собралась к сестре двоюродной поехать, мама говорит: «Нет, не поедешь!» Я на нее смотрю и говорю: «С чего ты взяла, что не поеду?» Вот я встаю, одеваюсь, собираюсь. И встала, пошла, мне все по фигу – я решила и поеду. Мама говорит: «Я тебя не пущу!» Я встала, ее отодвинула тихонько, она говорит: «Делай, что хочешь!» Я ей сказала: «Уйди, и ко мне не подходи. Я и без тебя все знаю!»
Объяснять Наполеону надо просто, доходчиво и понятно. Объ­яснять лучше, рисуя и приводя понятные для ребенка образные сравнения (представь себе апельсин, мы его разрезаем на четыре ча­сти и.т.д.). По возможности использовать различные действующие модели (собрать из конструктора или из подручных материалов: на­пример, объяснить силу трения, прокатив коробок спичек по глад­кой и шершавой поверхности, т.е. надо показать и дать в руки, что­бы сам попробовал). Объяснять на наглядных примерах.
Объяснять надо несколько раз, от этого и учителя, и родители прихо­дят иногда в бешенство, Нужно элементарное терпение, чтобы изо дня в день одно и то же повторять. Если объяснили один раз – недо­статочно, будет чистая страница в памяти. Одно и то же сегодня, зав­тра и послезавтра повторяешь с ребенком: «Помнишь, мы с тобой..?» Обязательно надо проговаривать тот материал, который был накану­не, проговаривать вместе с ребенком, чтобы он повторял за вами до определенного автоматизма. Папа мне помногу раз математику объ­яснял, я рыдала, соплями захлебывалась – не понимаю, и все. Он мне объясняет, объясняет четыре раза, до такой степени, что я ду­маю, вот я вообще прям… Тут надо делать перерыв и отвлечь, пе­реключиться, не надо говорить слова: «Ах ты, дурак, ничего не по­нимаешь!» – это все приведет к тому, что человек вообще никакую информацию не способен будет брать. Вот мы с папой делаем пере­рыв, и он мне говорит: «Ну, еще раз читай условия задачи!» Я читаю и говорю: «О! Я все поняла!» Внимание мое включилось. Мне нуж­на поддержка и спокойствие взрослых.
Вот едет на машине мама с сыном-Наполеоном и говорит: «Вот это улица Бориса Панина – был такой летчик». Едет следующий раз, она опять повторяет это же самое, а в третий раз сын маме говорит: «Мама, это улица Бориса Панина, был такой летчик».
Наполеон замечает все, что происходит вокруг, и если ему много объяснять в это время, ему сложно на объяснение переключить вни­мание. Ему сложно в одно и то же время заниматься несколькими де­лами. Но ему легко переключаться с одного на другое: позанимал­ся математикой, побегал, потом русским, потом опять переключился, побегал, попрыгал. Ему вообще сложно сидеть очень долго и зани­маться одним и тем же. Это ужасно. Отпад башки. Когда долго одно и то же занятие – полная отключка внимания.