Гамлет о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Гамлета
Гамлет – этик, интуит, экстраверт, рационал

Гамлет о детстве
Ирина В.
Екатерина М.
Алексей К.

Гамлет о себе
Ира В.
Екатерина А.

Ирина В.

Многие мои подруги открыто говорили, что мне повезло с мамой. Может быть, она меня чувствовала или еще что-то… Единственно, какую я ей претензию потом предъявила по жизни, прям такую конкретную, это то, что она в меня не верила. Она считала, что я такая слабенькая, ну, не дурочка, но такая вот серенькая, и меня надо куда-то на какое-нибудь средненькое местечко притулить, и большего я, типа, не достигну. А я-то не знала своих возможностей, своих способностей. Но хотя если так вот посмотреть, в детстве я ведь и в музыкальную школу ходила, правда, ее не закончила. Такому ребенку надо добавлять уверенности в себе.
В четырнадцать лет я пошла на танцы, у нас был ансамбль танца. Это были золотые годы. Все изменилось после моего поступления в этот ансамбль. Я открыла для себя стихию танца, и она овладела мной на целых пять лет. У меня прошли все боли и недомогания. Лекарства и больницы были забыты. В эти пять лет у меня были серьезные нагрузки: школа, потом поступление в техникум, уроки, репетиции, концерты, иногда на неделе по нескольку раз. Я недосыпала, но успевала все – хорошо училась, общалась с друзьями, и танцевала, танцевала... Я не была солисткой или выдающейся танцовщицей. Мне это и не было важно. Главное, что я преображалась во время танца, входила в разные образы, получала колоссальное удовольствие и просто упивалась этим. Но почему-то родители не видели во мне каких-то способностей к танцу.
Мне важно было ощущать сильные чувства. Особенно не хватало позитивных чувств. Не хватало любви, сочувствия, искренности и открытости. Зато в школе было много гнева, крика, громкой властности. Я внимательно наблюдала, как учителя проявляют свои чувства, я буквально видела цвет этих состояний, иногда с удовольствием впитывала какие-то особо яркие чужие эмоции, это было очень интересно, это было мое исследование мира. Но поскольку я была очень застенчива и послушна, эти эмоции направлялись не в мою сторону, они меня не разрушали, а только дополняли картину мира.
В далеком детстве мне легко удавалось «читать» истинные чувства людей, даже если они не демонстрировали их. Я просто входила в состояние отсутствия, «подключалась» к человеку и становилась им, чувствуя глубинно те переживания, которые он в себе носил. Понятно, что мало хорошего я там чувствовала, поэтому это занятие мне перестало быть интересным.
Я производила впечатление девочки «витающей в облаках», немного неземной, странной, с отсутствующим выражением лица. Ну а странные – всегда объект для коллективных насмешек. Помню, что мою маму долго раздражало мое состояние отсутствия. Она сердилась: «Опять спишь с открытыми глазами!». А мне было хорошо... Я где-то зависала между мыслями и чувствами и наслаждалась состоянием внутреннего умиротворения и покоя. Сейчас я догадываюсь, что что-то в это время со мной происходило – что-то, что сложно перевести на язык слов. Как будто я напитывалась чем-то изнутри, после чего можно было возвращаться в этот сложный и жесткий мир и жить дальше. Думаю, что я спонтанно входила в состояние медитации, а, может быть, чего-нибудь еще.
Тогда я поняла, что у меня есть интерес к отношениям, к психологии. А родители мне говорили: «Да куда ты, чего ты, вот ты сядь с бумажками, тебе самое место…». Ну, как-то вот так они меня немножечко принижали. Поддержки не хватало. В техникум меня запихали на плановика, плановик-экономист, планирование промышленности. Мама мне внушила, что я с людьми не смогу никогда работать, и вообще это самая тяжелая работа, какую только можно представить и предположить. Они, отдавая меня на экономиста, как бы добро делали для меня, со своей точки зрения. Мама сама всю жизнь с детьми работала – она воспитателем была в детском саду и музыкальным работником. Потом она окончила второй институт, логопедом стала работать. Она всю жизнь работала с людьми, и отец, по роду своей деятельности, тоже работал с людьми, он был председателем профсоюзного комитета в железнодорожном депо.
У меня были какие-то внутренние потуги, что экономист это не мое, математика мне особо никогда не нравилась. Мне нравилось – люди, отношения разбирать, понимать их. Может быть, я даже какие-то вещи видела в отношениях. Я смотрела на отношения родителей, когда маленькая была, и видела, что они неправильно разговаривают, но я же маленький ребенок, я не могла им сказать: «Вы что делаете-то?» Потом, постарше, я начала им подсказывать иногда, даже, прямо, скандалить с ними: «Что это за безобразие?», у меня стала какая-то потребность разбираться в отношениях. А родители не видели в моих интересах ничего перспективного, ничего интересного и считали, что, если меня поставят каким-то бухгалтером или еще что-то, ну и все – достаточно с нее. И вот это – моя основная претензия к родителям, что они не поддерживали меня в моих интересах. Даже если бы я ошиблась, но все равно надо было оказать поддержку, я так считаю.
Мне всегда психологом хотелось быть, мне всегда это было интересно, всегда. Я в общем-то всю жизнь учусь: курсы какие-то заканчиваю, что-то читаю. Все мое основное направление – жадный интерес к людям, он сохранился, и его просто не истребить, это как есть, так и есть.
Когда мне сказали про то, что Гамлеты – это великие артисты, я была настолько поражена, но потом созналась себе, что в глубине души я хотела бы быть актрисой, может быть, просто чуть-чуть меня не довели до этого состояния. Когда я танцевала – входила в образы. Даже наш руководитель говорил: «Ты так танцуешь, что от тебя глаз не отвести». Это не потому, что я классно танцевала, а потому что образ вела. Но я не понимала, что легко вхожу в образ, это у меня получалось само собой. После этого я размышляла: «Кто его знает, может быть, я это и реализовала бы – стала бы артисткой». Но, во всяком случае, работала бы не на той работе, где мне сейчас приходится работать. И тот факт, что я недореализованная до конца, меня мучает. Сейчас я еще больше понимаю, что работаю не тем, кем когда-то хотела. Зыбкие какие-то мечты у меня были, но крылья оторвали. И по экономическим дорожкам я поплыла по жизни, но не могу сказать, что с целью на горизонте. Цель-то такая зыбкая какая-то, очень зыбкая. Такому человеку всегда нужна четкая цель.
Я помню яркие ощущения из раннего детства: мы за городом тогда жили, мне пять лет, я проснулась рано утром, солнце такое лучезарное, утро солнечное, занавески колышутся, сирень цветет: «Ой!», у меня такой восторг в душе! Я до сих пор помню это состояние: «Я хочу, чтобы все люди в таких состояниях были счастливы!» Я до сих пор пытаюсь понять: откуда у меня это? Мне важно, чтобы все люди были счастливы. Я хочу им помочь, чтобы они все были счастливы, и у меня такое ощущение, что это в моих силах. Я не знаю, каким образом, в какой форме, но я знаю, что это в моих силах, что я на самом деле много чего могу. Сейчас, когда я читаю психологические книжки, прохожу тренинги какие-то, программы, по которым надо работать над собой, то думаю: «Я вот это в детстве знала откуда-то изнутри, поэтому достаточно было ребенка хотя бы просто не отворачивать. Пусть это было зыбко, пусть это было непонятно, но не надо было отворачивать ребенка от мечтаний. У Гамлета есть внутренняя потребность помогать и заботиться о людях, об их душевных состояниях, заниматься психологией.
Сейчас-то, с возрастом, я понимаю, что родители меня любили, как могли. У них было свое представление о моем счастье, все равно же они мне не вредили осознанно-то, но то, что они не прислушивались к моим интересам, мне очень сильно помешало.
Я помню, где-то лет в пятнадцать, мама моей подруги сказала про меня: «Ирочка такая хорошая девочка». А когда я имя «Ира» слышу, то это у меня ассоциируется с каким-то сереньким, таким вот прямо сереньким-сереньким. Она хотела сказать это маме как комплимент, а я подумала: «Да что же она такое говорит?» И я тогда поняла, что я вообще «никакая» – зажатая, забитая.
А еще я помню, что у меня всегда было ощущение боязни обидеть кого-то. Обидеть кого-то – не дай бог, я кого-то обижу – на меня будут обижаться. Какая-то такая тонкая ранимость была – ужасно!
Я всегда была очень порядочной девочкой, все мамы со мной отпускали своих дочерей куда угодно. Я всю жизнь внушала всем доверие. Все понимали, что если кого-то со мной отправить, я не вляпаюсь ни в какие истории, ни в какие экстримы, не пойду ни на что.
В школе я училась хорошо. Без троек. Любимым предметом была литература. Я просто обожала читать. Улетала в мир образов, проживала вместе с героями их жизни, прокручивала мысленные фильмы. Мне никогда не было скучно самой с собой. Всегда было о чем поразмышлять или пофантазировать. Мир книг пополнял галереи моих внутренних образов, и я грезила, грезила... Я читала много художественной литературы. Я очень серьезно переживала за литературных героев, ходила с этими образами. Я не могла понять, как другие не переживают, я пыталась разговаривать об этом с подругами, с мамой, но отклика не слышала. Приходилось самой с собой за эти образы переживать. Любила писать сочинения по литературе, отдавалась этому процессу просто с упоением.
Очень сильно я «включалась» на музыку, правда не на всю. Помню, как подруга дала мне послушать пластинку Робертино Лоретти, мне тогда было лет одиннадцать. От этого голоса я пришла в такой восторг, что три месяца беспрерывно крутила пластинку. Бедные мои домашние... Мне было непонятно, почему другие не разделяют моего восхищения (это были уже 70-е годы и пик славы Р. Лоретти уже давно прошел).
Я не любила предметы по точным наукам. Может, не везло с учителями, а может, не хватало внутри моего сознания каких-то способностей, которые позволяли бы быстро схватывать особенности математической или технической логики. Так, до сих пор для меня остались непознанными физика и химия. Я до сих пор не понимаю, что такое электричество. Образа яркого мне не дали, а за абстрактными физическими терминами у меня ничего не возникает.
Далеки от меня остались и занятие рукоделием, и увлечение животными, хотя моих подруг это занимало. Я на это смотрела отстраненно, иногда мне было интересно, но не всегда и ненадолго.
Подруг у меня всегда было немного. Много я бы и не выдержала. Общение для меня должно было идти не в ширину, а в глубину. Пусть подруг было мало, но мне было нужно, чтобы я могла с ними все что угодно обсуждать.
Я никогда не была ни драчливая, ни агрессивная.
Иногда на меня кто-то обижался. Сейчас-то я понимаю, что некоторые просто манипулировали мной таким образом. Причем взрослые могли это делать легко. Как это было? Одна женщина ко мне обратилась с просьбой, и я пыталась помочь ей, но не смогла, мне отказали. Она на меня обиделась, хотя это была не моя вина, но я переживала до такой степени, что ходила к ней – мне было очень важно, чтобы наладились отношения. Я к ней ходила несколько раз: «Скажите, что мне сделать, чтобы Вы на меня не обижались?» Сейчас я думаю: «Господи, чокнутая, что ли, я была?» А вот для меня это было очень важно, чтобы она не обижалась. Для меня было просто ужасно, когда кто-нибудь на меня обижался. Это заставляло подстраиваться под людей, все время смотреть на них, слушать, чувствовать, чтобы, не дай бог, кто-то был против меня. Сейчас-то я понимаю, что какие-то комплексы меня загоняли таким образом. Я сама себя загоняла: вот здесь промолчу, здесь соглашусь, здесь проглочу – вот он и серенький образ такой мышки, которая подстраивается и подстраивается.
У меня была младшая сестра, и как-то нас оставили вместе, мы маленькие совсем были. Я не знаю, что у меня за кураж такой пошел, но я решила довести ее до такого состояния, чтобы потом ее нужно было успокоить. Мне очень важно было ее потом успокоить. Я ее заперла на балконе, она там покричала, поплакала, потом я открыла балкон и начала ее гладить, начала ее успокаивать, и моя жалость расцвела. Мне надо было где-то свои эмоции проявить, а не было возможности нигде и никак, и я создала искусственно эту ситуацию.
Думаю, что ярко я эмоции в детстве не проявляла, но внутри всегда была очень сильно эмоциональна вплоть до того, что в предподростковом возрасте, лет в девять-десять, у меня пошли невротические реакции: если кто-то мне что-то не так сказал – я в слезы. У меня была кличка во дворе «Нервишки не в порядке». Когда я появлялась во дворе, именно так меня и называли, сопровождая это хохотом, кривляньем и другими детскими жестокими радостями. Мне было обидно до слез, а именно этого и желали мои «мучители». Они искусно дергали меня за ниточки, вызывая во мне ожидаемые эмоции. Детям всем было в радость довести меня до слез, так как сделать это было просто, с полпинка. Они находили любой повод, чтобы меня зацепить, чтобы я пролилась слезами, чтобы я убежала домой и переживала там эти страдания. Маме приходилось иногда разруливать ситуацию, объяснять детям. Подружка у меня тоже пользовалась этим. То скажет: «Давайте все перестанем с ней дружить», то: «Ладно уж, так и быть, мы с тобой обратно подружимся», вот такие «качели». Бурных эмоций мне хватало. Ну, естественно, когда ты постоянно эмоционально реагируешь на все, уже начинаешь и на тройки реагировать: тройку получила и все, уже слезы, трагедия. Трагизм был во всем.
Какие-то ситуации жизненные тоже для меня были на грани жизни или смерти. Сейчас я вспомню ситуацию из лагеря. Какой-то мальчишка кривлялся, кривлялся передо мной – раз, и плюнул мне в лицо – все! Я помню этот свой ступор – для меня это было: «Как это можно, плюнуть в лицо?!» У меня сразу: «Так, или я сейчас его убью, или я пойду вешаться». Я не пошла ни на то, ни на другое. Я кинулась ничком на кровать и начала рыдать. Я-то словом боялась кого-либо обидеть, а тут просто берут и такие вещи допускают, которые для меня вообще просто невыносимы. Если я не могу это сделать – значит, по отношению ко мне нельзя этого делать.
Когда мне сказали, что Гамлет – экстраверт, я была поражена, потому что все переживания у меня происходят глубоко внутри, я на самом деле их никому не показываю. У меня была одна ситуация в детстве – меня чуть не изнасиловали. Я шла с танцевальных занятий какими-то переулками, и мальчишки-подростки меня догнали. Они повалили меня, это было зимой, и какой-то мужчина шел и меня отбил. Понятно, чего они хотели со мной сделать. Я была, конечно, в шоке. Я пошла, сделала несколько кругов вокруг домов, пришла домой и никому ничего не сказала, почему-то это было недопустимо – сказать родителям, что со мной такое было. Я не могла про себя такое сказать родителям. У меня внутри есть какие-то вещи, которые я даже сейчас не буду проговаривать, которые никто из моих близких не знает: как я что-то переживала, как вылезала из проблем, еще что-то... Мне казалось, что я сильно переживаю, а если узнает моя мама – я вообще не знаю, что с ней будет. Я очень многое скрывала. У меня другого опыта нет. Наверно, иногда делиться надо. Какие-то вещи я сама разрулила бы, а какие-то нужно было, чтобы мне кто-то помог.
Гамлеты могут быть абсолютно разные: и громкие, и тихие, но все они очень ранимые существа: утонченная восприимчивость, чувствительность, эмоциональная возбудимость – вот основной источник проблем. Бурные реакции в душе на какие-то изменения окружающего мира. Подруга пошепталась с другой девочкой – они, наверное, меня обсуждают. Мама ворчливо что-то проговорила – она меня не любит. Мальчишки расхохотались на улице – это они надо мной смеются. Причем, конечно, все это сопровождалось излишней внутренней драматизацией всех событий. В какой-то черный цвет постепенно закрашивался мой мир изнутри!!! Гамлеты очень ранимые, их может ранить та вещь, которая для других вообще не будет важной.
У меня мама работала в садике воспитателем. Летом все выезжали на дачу, мамы работали воспитателями, а мы гуляли по полям, по лесам. Я, наверно, была после первого класса, и там в меня влюбился один мальчик, мой ровесник. Для меня это: «Как, он в меня влюбился?!» Он не просто в меня влюбился, он меня преследовал своим вниманием. А я как же? Я же такая возвышенная принцесса была внутри себя, а он преследует прямо так активно. Он мне не нравился, и я не знала, как от этого избавиться. Взрослые-то, конечно, видят все эти вещи. И как-то так получилось, что он посмел, на мой взгляд, абсолютную наглость: он подошел ко мне и поцеловал. Для меня это была такая трагедия: «Тьфу, прямо какой-то ужас!» Я побежала к маме и говорю: «Мама, он меня поцеловал!...» Мама обхохоталась и разнесла это всем остальным: «Вот! Вы представляете, Вовка-то поцеловал, а она, дурочка…» Им было весело, а я это восприняла просто как жуткое предательство со стороны матери, просто жуткое. Кстати, может быть, именно после этого я никогда с ней ничем не делилась. Я поняла, что те вещи, которые для меня болезненные, она не чувствовала, она не могла это оценить. Доверие ребенка как-то не увидела. А для меня это был просто кошмар. Как она могла, я ей доверилась... Как она могла! Им всем было весело, они все хохотали, все воспитатели и его мама тоже. Я сказала: «Все, я больше ни тебя, ни его – никого видеть не хочу». Я этого мальчика отрезала на всю жизнь и больше с ним никогда не общалась. Вот до такой степени эта ситуация меня потрясла. Сейчас я понимаю: если бы мама по-другому себя повела, я, может быть, приходила бы и чем-то делилась с ней, но тогда я понимания не получила.
Мне надо многое объяснять. Какие-то вещи, которые касаются техники, какой-то работы разных устройств, для меня это проблема, я просто эти вещи не умею воспринимать, у меня нечем их воспринимать, просто по определению нечем. Какие-то фрагменты я могу воспринимать, но у меня образное мышление, я мыслю образами. Если в том потоке информации, который я слышу или читаю, мне попадаются слова, за которыми образы не встают, я разобраться ни в чем не могу. Я в очень многих технических вещах ничего не понимаю. Там провалы, пустоты. Я до сих пор не стесняюсь говорить, что вот это не знаю, вот это не понимаю, вот это не умею. И если находится какой-то хороший проводник, я имею в виду человек, который разбирается в том же самом компьютере, который может мне это объяснить, я просто уже сажусь на него и цепляю: «А теперь расскажи мне понятным языком, переведи мне в образы какие-то, или давай я тебе проговорю, как я поняла, а ты подтвердишь, правильно я поняла или нет». Потому что слова, не обозначенные образами, еще раз говорю, не имеют для меня никакого смысла. Они у меня тут же вылетают. И здесь я знаю, что для меня это большая проблема. До сих пор очень непросто воспринимаются мной схемы, правила, регламенты, инструкции, а в детстве все это казалось абсолютно ненужными нагромождениями в жизни. Когда одна из подруг посмеивалась над моей наивностью, называя меня «глупой», я не спорила, так как соглашалась, что я не все понимаю. Все детство мое прошло под определением близких: «Наивная...» У меня было слишком идеализированное представление о жизни, и я не хотела видеть ничего усложняющего ее. Такому ребенку непонятно очень многое, взрослым надо ему все объяснять.
До трех лет я вообще не говорила. Мама пришла в садик, и воспитательница ей сказала: «Вы знаете, я двадцать лет работаю с детьми, но более глупого ребенка, чем Ваш, я в жизни не встречала». Мама: «Как?» Она сама педагог, в школе работала. Она меня схватила (она тогда была учительницей начальных классов), начала тут же учить читать и говорить, и все вместе. Быстренько подзанялась мной, и уже через полтора года я и говорила, и читала. Сейчас-то я понимаю, что до трех лет находилась как бы не здесь, я просто висела в разных состояниях, мне хорошело там, меня никто не отвлекал, я там кайфовала, и хорошо. Тем более, что мы жили на природе, за городом, прям красота была. И вот какой-то налет, что я чуть-чуть, может, не совсем развитая, и остался с тех пор, поэтому родители-то и не смотрели на меня, как на какую-то звезду высокого полета. Собственно говоря, мне и не надо было какого-то высокого полета.
Особенность Гамлета – это такая чувствительность, ранимость, поэтому я стараюсь поддерживать свою дочь, понимая, что она тоже очень чувствительная и тонкая. Даже если у нее ничего не получается, я все равно: «Ты умная, все равно ты умница! Все равно у тебя вот здесь получится». Может быть, она и не нуждается в этом, как нуждалась я, но я пытаюсь компенсировать то, что мне не додали. Ребенка надо поддерживать, говорить ему, что у него все получится, он всего добьется.
Если говорить о незнакомых людях, конечно, лучше было меня сразу не втаскивать в какое-то общение с ними. Мне надо было издали их увидеть, почувствовать их, понять про них: насколько они безопасны, на какую дистанцию я могу их подпустить к себе. Какую-то вот такую расстановку сделать, понять, что от человека можно ожидать. Как-то так понаблюдать… А вообще желательно такого ребенка поменьше втаскивать в мир взрослых общаться.
Я была очень чувствительна к взглядам до определенного момента, пока не научилась их закрывать. Этому я уже с возрастом научилась. Вот иду по улице: если я натолкнулась на какой-то взгляд, который мне не понравился, кто-то на меня посмотрел (он, может быть, на меня посмотрел не потому, что я плохая, у него внутри какие-то эмоции, и он через глаза это все вылил), я буду потом долго идти и переживать, как будто проглотила что-то нехорошее. Это как мутит. Тяжело от этого избавиться. Это не просто так, оно как бы булькает внутри. Как будто я внутрь человека зашла и чего-то нахваталась. И я, наверно, лет до двадцати пяти этим страдала. Уже вплоть до того, что я в какой-то период научилась на людей не смотреть, вообще не пересекаться взглядами, такая немножечко отстраненная стала. Сейчас я просто научилась не сталкиваться с людьми взглядами. Если в знакомой обстановке иду по улице, пытаюсь огибать их, а если столкнулась с кем-то – отвожу глаза.
Интонацию в разговоре я слышу. Еще есть одна особенность – меня даже ругали за это несколько раз – когда я с кем-то нахожусь в комнате, мы разговариваем с незнакомым человеком, и, если мой партнер перетаскивает инициативу на себя в разговоре с посетителем, я чувствую, что начинаю человека просто сканировать. Вот я смотрю на него абсолютно бездумно, ничего про него не думаю, просто на него смотрю, но у меня такое ощущение, что я захожу в человека и вижу его внутренний мир, могу видеть его взаимоотношения с близкими, родственниками, какие-то его проблемы. Картинки, картинки, вижу картинки: какие-то его проблемы, какую-то его неудовлетворенность, а потом мне показывают, от чего эта неудовлетворенность. Потом я могу подумать: «Зачем мне это?» Я раз, раз, раз – и закрываю. Мне говорят окружающие: «Ну ты что, мы же пришли!» А я прямо зависла, сижу, сканирую… Вот эта особенность у меня с раннего детства и до сих пор.
Помню, однажды ехала в автобусе, причем это было в дошкольном возрасте: сидит напротив меня мужчина, я бездумно смотрю на него и, видать, ушла полностью в его внутреннее пространство: вижу его отношения с женой, как ему все это надоело, как ему скучно, как ему серо живется, как какое-то, я не знаю, грязное белье. Я вижу его неудовлетворенность от жизни и какие-то обрывки от этой неудовлетворенности. Я посмотрела, у меня не было к этому какого-то отношения, я просто как бы поняла, что там было, и потом вышла из этого. Вот это яркий пример того, как я могу видеть.
Будущее я тоже вижу, могу просмотреть какие-то моменты в нем. Если мы разговариваем с человеком – идет обмен, идет, идет, и в какой-то момент – раз, и я могу увидеть варианты развития его жизни и могу сказать. Иногда меня люди спрашивают: «А вот что там…», я говорю: «Тут, если будешь делать так и так, то это будет возможно вот так». Будущее просматривать – это не самое интересное для меня занятие.
А будущее я вижу. Несколько раз так было, что я видела даже не мое будущее, ни чье-то там, а скажем так, что ждет всех через какое-то время. Было такое время, когда была перестройка, непонятно было вообще все. Все стало разноситься во все стороны, раскачиваться, люди пошли в кооперативы, какое-то брожение пошло, какая-то невнятность такая, и в какой-то момент я четко увидела эту картину – как все будут уходить, все будут переживать какие-то серьезные кризисы внутреннего плана – надо будет перестраиваться, чему-то учиться. В общем, я как бы увидела этот период, который на девяностые годы лег. Люди должны были выйти в жизнь уже заново трансформированные, потому что со старым сознанием уже невозможно было в конце девяностых жить. Этот болезненный процесс должен был произойти. Я очень ярко увидела массовые явления, такие большие картины. А спустя несколько лет мне показали вообще другую картину, и я поняла, что конец света отменили, я серьезно говорю. Там совершенно другие картины, там такая красота, какие-то абсолютно новые отношения между людьми, какого-то иного плана, отношения такого уровня, которых я, например, в жизни реальной не переживала, мне дали прочувствовать эти отношения.
Эти видения включить по желанию нельзя. Сейчас я рулю на машине, я ведь только два года за рулем, а до этого – садишься в автобус и входишь в состояние прострации, или ложишься спать и уходишь в это состояние (где можешь погрузиться в будущее), оно мне очень комфортно, и я, видать, там получаю энергии. Я настолько в этом привыкла жить, можно сказать, что это просто проходит и проходит перед глазами, как фон жизни такой.
Сейчас кризисная ситуация (экономический кризис 2010 года). Компании, где я работаю, приходится тяжело. Я своему шефу говорю, что все нормально будет. Я своим сотрудникам говорю: «У меня образ есть – корабль, который идет, рифы кругом, и мы обдираем даже бока об эти рифы, с трудом идем, но мы все равно прорвемся. Будут какие-то небольшие потери, но мы сохраним целостность. Вот у меня такой образ возникает, я его четко вижу». Я же понимаю, что не просто так он у меня возникает. Потребуются какие-то усилия, какое-то напряжение, будут какие-то разочарования, но это не крах, потом мы как бы выплывем в свободные воды. Я верю своим образам.
Вижу ли я длительность этого кризиса? Вот по времени я не могу сказать, длительно или недлительно. Я понимаю, что должна набраться критическая масса каких-то состояний, которые трансформируют мир. Я так пафосно немножко говорю, но когда вот это все наберется, что-то такое произойдет, причем изменение произойдет как бы в сознании всех людей. Это, как знаете, буквально лет пятнадцать назад никто вообще не апеллировал понятиями: энергия, аура и еще что-то там, а сейчас это у всех на устах, и мы уже свободно пользуемся этими понятиями, как молоко, хлеб и все остальное. И тут вот тоже что-то должно такое произойти, накопиться какое-то качество, я не могу сказать какое, но, по моим ощущениям, оно еще не накоплено, оно набралось еще где-то, может быть, скажем, ну больше чем пятьдесят процентов, но меньше чем семьдесят пять, где-то вот так. Еще требуется какое-то время, чтобы собрать вот это состояние, чтобы раз, и что-то такое произошло, кризис закончился.
Предстоящие события в жизни, особенно те, на которые я могу влиять, возникают в моем сознании в виде определенных образов. Чем больше я вглядываюсь в них, тем больше вижу подробностей, связей различных процессов внутри этих событий, продумываю ресурсы к этим событиям. Таким образом, я напитываю эти события энергией своего внимания, а, может, и еще какой-нибудь энергией. По мере насыщения этой энергией своих образов последние становятся все насыщеннее, ярче, зримее, конкретнее. В какой-то момент я чувствую, что процессы можно запускать в жизнь, то есть начинать реализовывать их, так как образ стал настолько мощным, что уже не может просто так «растаять». Если кто-то в этот момент начинает «вклиниваться» в запускаемый мною процесс, я почти на физическом уровне чувствую энергетическое истощение, будто кто-то пытается прервать связь между мной и этим образом, который уже сформировался, но еще не стал окончательно самостоятельным.
По молодости у меня было – к сожалению, сейчас это отсутствует – когда я ложилась спать, закрывала глаза – такая красота шла, я не знаю, как говорят, «психоделические картинки» какие-то, но очень красивые краски, краски именно, сочетания цветов. Цвет идет, переливание цветов от одного до другого. Я не могу сказать, что это какие-то ритмичные узоры, они, может быть, даже неритмичные, они, может, какими-то волнами, неправильными наплывами, но настолько красиво, настолько гармонично и настолько, как я говорю, изысканно. Что в моем понятии «изысканный»? Я говорю: «Изысканный – это значит очень красивый, но при этом редко встречающийся», для меня это такой восторг, это такое упоение. Я думаю, что эти картинки являются признаком насыщенного эмоционального состояния.
Я с детства знаю, что мне цвет дает энергию. Для меня важно сочетание цвета, от этого я получаю энергию. Хотя в жизни я это активно не применяю, не знаю почему, но получаю от этого удовольствие. Необычное сочетание каких-то цветов и оттенков радует глаз. Я хочу нарисовать это. Я понимаю, что все равно так не получится, как природа это создала… Визуальное составляющее для меня много значит.
Цвет, особенно насыщенный и приятный глазу, может завораживать, «втягивать в себя», давать какие-то импульсы для разных состояний. В свою очередь, разные мои или чужие состояния имеют свою окраску.
С детства у меня была неплохая память на имена. Запоминаю я их просто. Каждое имя, а соответственно и отчество, имеет свой цвет. Например, Ирина – красное. Иван Михайлович – зелено-коричневое. Ольга Александровна – желто-прозрачно-серое. Понятно, что имен много, а названий цветов – не настолько много. Например, Марина, Галина, Вера – имеют зеленый цвет. Но каждое имя – свой оттенок зеленого. Каждый оттенок неповторим и никогда в сознании не путается. Если мне надо вспомнить чье-то имя – я вспоминаю сочетания цветов, а потом пытаюсь вспомнить, как бы уточняю внутри себя – оттенки этих цветов.
Одежда… Сейчас я понимаю, что в детстве мне не давали этого. Мне не давали правильной хорошей одежды, не знаю, в силу каких причин, может, в силу того, что моя мама воспитывалась в детском доме и ей некому было прививать это. Я чувствовала свою ущербность. Я прямо страдала от этой ущербности – в одежде, в обуви, потому что значение этому не придавалось. Спустя много лет я стала понимать, что для меня одежда – это состояние уверенности в себе. Когда мне в подростковом возрасте мои подруги про это говорили, я все отметала, не было возможности продемонстрировать, и мне проще было отвернуться, отказаться. А сейчас-то я понимаю, что одежда и обувь дает ощущение уверенности в себе. И во многом моя неуверенность в подростковом возрасте складывалась за счет кое-какой одежды. Какая нужна одежда? Если я скажу красивая, это ни о чем, потому что каждому свое. В разные периоды жизни ощущение было разное, но всегда хотелось яркой одежды. Если бы можно было оторваться, я бы очень ярко одевалась и позволила бы себе какие-то необычные сочетания цветов. Я не скажу, что была бы очень стильная или была бы какая-то хипповая, отвязная. У меня был бы свой стиль. Мои цвета – черный, красный, белый, фиолетовый. А вот размытые, такое вот бежевенькое или черно-зелененькое – это не мое.
По поводу своей внешности я ужасно комплексовала, ужасно. До определенного возраста считала, что я просто уродина, дважды уродина. Мои родители никогда не говорили мне ничего про мою внешность. Я смотрела в зеркало и видела там просто уродство, сплошное уродство, и, поскольку никто не говорил ни да, ни нет – я своим мнением и подпитывалась. Однажды пришла к маме портниха, ее подруга, и увидела меня, мне было четырнадцать лет, я стояла в таком облегающем халатике, она сказала: «Какая обалденная фигура». На что мама зашикала на нее: «Замолчи, сейчас же замолчи», а у меня был шок: «Какая фигура?» Я же уродина. Я потом подошла к маме и говорю: «Мам, а что, она правду сказала?» «Да ладно, не обращай внимания», но я запомнила. Я очень долго мучилась на эту тему, какая я вообще – красивая или некрасивая.
Может быть, и вопрос об актерстве никогда не стоял, потому что я себя считала некрасивой. С возрастом стало все меняться, ну, конечно, и мужчины дали это понять, и, потом, я сама с собой работала и что-то в своей красоте поняла. А если бы мной в детстве хотя бы как-то любовались откровенно, я бы так не переживала из-за своей мнимой некрасивости. Я считаю, что любить ребенка родителям – это значит любоваться им, независимо оттого, красивый он на самом деле или некрасивый. Если ты любуешься – ребенок чувствует себя красивым. А у моих родителей с этим как-то туговато было. Я смотрю на свою сестру, она как-то сама вывернулась из этого, она уверена, что красивая и все, а вы все заткнитесь, а мне этого не доставало, я же думала, что у меня сестра красивая, а я какая-то не такая. И я с трудом это нарабатывала, что я на самом деле не уродина, что есть, наверно, во мне что-то интересное. С большим трудом нарабатывала, и только уже когда мужчины появились, когда они уже стали какие-то комплименты отвешивать, я стала думать: «Они же не будут врать-то». Народ-то не врет. Какой-то отблеск этого комплекса очень долго во мне сидел, очень долго. Моя внешность – это такая ранимость, такая чувствительность! Положительного мало давали родители в этом плане. Было такое не безразличие, а нейтральное отношение. Ну, опять же я их не виню, потому что было тяжелое время. Они выживали, зарабатывали, и все остальное. Психологов тогда не было, которые подсказывали бы, как воспитывать такого ребенка правильно. Но все-таки я понимаю, что, если бы говорили мне, какая я умница, какая я красавица, какая я талантливая, у меня было бы меньше комплексов. Родители, мне кажется, должны подпитывать своих детей. Я бы достигла в жизни большего и была бы более счастливой, быстрее, чем сейчас, встала бы на ноги, а я вот карабкаюсь к своему счастью до сих пор.
Я очень много сомневалась в детстве. Сомнения меня преследовали во всем. Сейчас, может быть, меньше сомневаюсь, сейчас быстрее принимаю какие-то решения. Я помню, что мне были присущи неуверенность и нерешительность. Вы знаете, наверно, это оттого, что тела своего я не чувствую, физический мир не чувствую. Это как инопланетное состояние, как такая неуверенность вообще по жизни: «И тут ли я?» И когда требуется принять какое-то решение, а я плохо ориентируюсь в этом пространстве, в сенсорном мире, плохо понимаю вообще что-то, и поэтому вот такой вот завис конкретный бывает. А тем более если я еще не понимала, как что работает, разные деловые уловки, слабые позиции – вот это меня вышибало, я долго зависала, чтобы принять какие-то решения.
Тела нет, и очень долго не было, очень долго, хотя вот танцами занималась. Тело напрягаться не хочет, если дать возможность зависнуть и полежать – будет самое комфортное состояние. Сейчас-то я понимаю, что для меня это неправильно. Один знакомый йог мне сказал: «Я вижу, что ты свое тело не чувствуешь, его надо чувствовать». Это моя жуткая проблема – я не чувствую свое тело. Сейчас я делаю волевые усилия, постоянно занимаюсь телом. Не могу сказать, что это кайф. Смотрю на людей: «Ой, нам в кайф – мы на лошадях скачем, на мотоцикле гоняем, на лыжах гоняем», – мне это непонятно. Я йогой занимаюсь, еще какими-то практиками занимаюсь, постоянно занимаюсь, чтобы его не запускать. Иногда, очень редко, бывают ощущения в теле, которые мне нравятся. Такого ребенка нужно приучить постоянно заниматься физическими упражнениями, тогда он будет чувствовать свое тело.
Если у меня ничего не болит, так вообще замечательно. У меня давно уже ничего не болит. «Не болит – и хорошо, и спасибо тебе, что ничего не болит». По молодости я вообще запустила тело и не занималась им, вспоминала о теле тогда, когда был дискомфорт. Вот иду или встаю утром: «Так, что-то дискомфорт…», вот в этот момент я вспоминаю про тело, только в этот момент. А в остальное время – у меня тела нет.
В какой-то период, когда были подростковые комплексы: я такая серенькая вся, боюсь кому-то чего-то сказать, ненароком обидеть кого-то, вся такая некрасивая, то есть, вся такая-никакая, – напрягало общение со взрослыми людьми: врачами, продавцами, учителями и др. Я чувствовала себя с ними скованно, боялась сказать что-то не так. Мир взрослых казался сложным, излишне запутанным, часто непонятным. Проблемы были: сходить в магазин, на прием к врачу или еще чего-то... Вплоть до того, что думаю: «Я сейчас что-то скажу, а она мне…», и я говорю таким тихим голосом, потому что мне страшно. «Что ты так тихо, не можешь говорить?» Я вызывала еще большую агрессию у того же продавца, и от этого еще больше скукоживалась, и возникало состояние: «Господи, как страшно жить!» Как говорит Рената Литвинова, помните: «Как страшно жить!» Вот это состояние – я вообще боюсь жизни до ужаса, боюсь общаться с людьми, боюсь выходить в этот мир. Это все «внутреннее бульканье», родители даже этого могут и не видеть. Я вспоминаю, что я дошла до такой ручки, что мне просто страшно было выходить на улицу.
Такого ребенка надо активно любить, не просто родили и не обижаем, одеваем и кормим. Активно любить – это любоваться, я уже говорила, и поддерживать его во всех его каких-то начинаниях, уверенности добавлять. Все, что ребенок ни делает, все, что у него не получается: «Ты замечательно делаешь, у тебя получается лучше всех. Да ты посмотри, какой ты красивый. Да ты посмотри, какой ты замечательный». Такому тонко чувствующему и неуверенному в этом мире человеку это очень важно. Надо показывать, что этот мир не страшен. Просто вести его, показывать и говорить, что это все не страшно. Все показывать и объяснять. Отношение должно быть – не надо сюсюкать, но и не надо учить, как преподавателю. Отношение родителей должно быть искренним. Сейчас я понимаю, что это так сильно питает, дает уверенность, дает силу.
Я, может быть, и не прошла бы трудности жизни, но после техникума я уехала в Таганрог, вырвалась от родителей и прошла круги у чужих людей, выдержала много тяжелого. Три года в чужом городе, на выселках, на частной квартире, с разными отношениями, и я вернулась уже другим человеком. И сейчас я понимаю, что я правильно это сделала. Приземлилась. Мне было тяжело, мне было очень тяжело. Я вернулась через год в отпуск, приехала – меня никто не узнавал, просто никто не узнавал. Ну, наверное, я там наработала уверенность в себе. Мне пришлось учиться отстаивать себя, свои интересы, пришлось научиться сражаться.
Если на такого ребенка накричали, я бы ему сказала: «Они на тебя накричали, это у них просто плохое настроение, не обращай на это внимание, это такая ерунда». Сказала бы еще что-то хорошее про ребенка, чтобы подкрепить его, дать ему энергию. Нужно найти какие-то слова поддержки для того, чтобы не страшно было жить.
Надо, чтобы родители доброжелательными были, все объясняли, подмечали: делится ребенок с ними или не делится своими переживаниями – это критерий того, доверяет ребенок вам или не доверяет.
Про еду. Вот с едой у меня сложно. Я иногда себя ловлю на мысли, что не могу наесться. Я понимаю, что не есть хочу, а мне не хватает вкусовых ощущений, которые бы меня насытили. И вот иногда хожу, брожу, думаю, чего же я хочу? О, наконец-то до меня доходит – я чеснока хочу. Наемся чеснока, иногда головки две съем. Я его так-то не ем, очень редко. А тут, видать, тело уже говорит: «Ты что, совсем что ли обнаглела, не даешь нам острого». И вот я возьмусь и два вечера подряд могу по две головки запросто съесть. Чувствую – все, мое тело – кайф, все замечательно, я чувствую свое тело. Иногда бывает так, что в магазине вдруг вижу квашеную капусту, я покупаю сразу ведерочко, могу домой прийти и съесть все ведерочко сразу. На второй день купить еще ведерочко, на третий день купить ведерочко, потом мне больше долго не надо. Я прочитала о сбалансированной еде у китайцев. Это такая еда, в которой присутствуют все пять вкусов – сладкий, кислый, соленый и т.д. Я иногда делаю себе такие салаты из сырых овощей – капуста, морковка, свеколка, и туда мед, перец, соль – весь набор. Вот когда все вкусы есть – я быстро насыщаюсь. Я прямо все, словила кайф, мне больше ничего не надо. А когда чего-то не хватает, а тело не может сразу понять чего, тогда я как будто туплю, открываю холодильник, смотрю, ничего не хочу. Но вкусненького я могу переесть, потому что у меня нет ощущения сытости.
У меня есть один рецепт, я делаю лазанью на Новый год. Вы, наверное, не станете такую есть. Там чего только нет: и бекон, и говяжий фарш, и шампиньоны, и чего только нет… Ребенка надо кормить вкусно, но умеренными порциями. Обязательно нужно научить его готовить.