Гамлет о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Гамлета
Гамлет – этик, интуит, экстраверт, рационал

Гамлет о детстве
Ирина В.
Екатерина М.
Алексей К.

Гамлет о себе
Ира В.
Екатерина А.

Екатерина М.

В детстве меня напрягало, что все как-то снисходительно ко мне относились и постоянно мне везде говорили: «Ой! Какая ты худенькая! Поесть бы тебе. Когда ж на тебе мясо-то нарастет?»
А еще я думаю: «Я же знаю, что я могу!» А мне говорят: «Не можешь ты этого!» Я спрашиваю: «Почему вы так думаете, что я не могу?» «А потому, что вот там, в мелких вещах, что-то не делаешь». Мне эти мелкие вещи не важны, но мне не дают показать, что я могу по-крупному что-то делать, мне всегда перерезают эти крупные возможности. Когда мне не отрубают все эти концы возможностей, я прямо все могу, вот прямо все, что задумаю, все могу!
Каким-то образом я всунулась в команду Кириенко. Там мы помогали детским домам, ездили в разные города. Я сама не поняла, как там оказалась, просто оказалась и все. Я поставила себе цель, что мне надо там обязательно быть, и не только там, но еще где-то, и чтобы всего и побольше. Мне сказали: «Ну, не лезь, не надо!» Я сидела, сидела, но потом поняла, что надо все-таки залезть. Залезла в эту команду, стала везде разъезжать, а потом: «Вау!» – и большая именная стипендия в седьмом классе. Сама не знаю, как я туда пролезла. Я просто сидела и думала, что мне нечем заняться, а потом уже не помню, как все было: или кто-то ко мне подошел и позвал: «Не хочешь ли ты посидеть в команде?», или, может, я аудиторией ошиблась. Я не помню. Эта команда бывала иногда в нашей школе, и большинство людей в ней было из нашей школы.
Работа в команде была очень интересной. Мне нравилось окружение. А еще когда ты долго сначала вынашивал какие-то гениальные планы, потом сопоставлял это с действительностью и понимал, что не все получится, но потом, когда по мере того, как делаешь, делаешь, делаешь – понимаешь, что нет, все-таки получится, получится – это классно! Я и с этой стороны зайду, и с этой стороны зайду, и прямо пойду, все обхвачу и наконец-то получу, что хотелось. Добьюсь цели. Когда добилась, завершила – становится грустно от того, что никто, кроме меня, не знает, что я для этого сделала. Сил обычно тратится очень много на это, а думаешь про себя: «Я же добилась этого!» И сразу самооценка повышается. «Я все могу!» Это очень важно – быть уверенной в том, что я все могу.
Если я чего-то не могу, например, выбор сделать какой-то – все, жизнь не нужна! Зачем жить, если нельзя сделать выбор? Делать выбор – это для меня длительный процесс. Сделать выбор – это поставить цель. Важно ощущение того, что произошел какой-то результат. У меня был выбор: поступить в театральное училище или идти в десятый класс. Я пошла в дурацкий десятый класс, но я понимала, что если бы я пошла в училище, то расстроила бы маму: «Дочка отбилась от рук! Все, кошмар! Никем-то она не будет и со всеми будет спать». У нас в семье артист равняется официант, равняется проститутка. Непоколебимо и бескомпромиссно. Был же у меня выбор, я его сделала – теперь пожинаю плоды. Интересно сознавать, что выбор есть, это так здорово, иллюзия того, что ты строишь свою судьбу сам, а получается в итоге, что ты идешь так, как тебе объяснят.
Когда я чего-то добиваюсь, еще немножко, и я это получу, я смогу – все, у меня больше ничего в этой жизни не существует! Люди вообще об этом ничего не могут подозревать. У меня «подпольная» деятельность огромная, об этом вообще никто не знает. Я рассказываю, когда уже есть результат. Заранее я никогда не говорю о задуманном. Как я в одной книжке прочитала: «Никогда не говори про книгу, которая еще не написана, потому что ты ее никогда не напишешь». Я заметила, что если я что-то не говорю, когда у меня еще точно не обозначен план, если я еще точно не понимаю, что я это получу, то абсолютно точно – я об этом никому не рассказываю. Я могу кому-нибудь об этом рассказать, если мне просто по мере моей деятельности нужно привлечь каких-то других лиц – вот им я рассказываю. Например, мне нужно что-то. Это что-то я могу где-то получить, и, мне так кажется, что мой друг, подруга, знакомая, одногруппница обладают такими связями, знают какой-то рецепт. И вот под видом разговора или еще как-то я выясняю, то есть раскручиваю человека на то, чтобы мне это дали или чтобы меня с каким-то человеком свели. А потом, если я понимаю, что на этого человека можно рассчитывать, то тут уже можно сказать, для чего мне это надо было. Я еще это делаю тогда, когда понимаю, что вот то, что мне предложили – это не очень хороший вариант, и у них есть еще лучше. Тогда я говорю уже о своих целях. Я добиваюсь целей через людей, используя их возможности и связи. Свои истинные цели я маскирую. Я никогда ничего не говорю. У меня до сих пор никто ничего не знает про мою нынешнюю цель. Одному я рассказала просто о том, что я в модельной школе занимаюсь, и меня пригласили туда-то, туда-то. Я тихо иду к цели. Когда я уже добьюсь чего-то большого – тогда расскажу. Я не люблю рассказывать о маленьких подвигах, потому что знаю, замечала, что, когда человек только о маленьких подвигах говорит, он ни на что больше не способен. Как правило, оказывается, это так и есть. А когда я уже: «Чего ты мне тут предъявляешь?! Я такое сделала, да у меня и доказательства есть!» Обязательно должны быть доказательства сделанного. Если я что-то говорю, то у меня факты обязательно есть, это очень важно. Если меня раскручивают на то, что я не хочу говорить – вот тогда я за собой замечаю, уже говорю факты, которых нет – придумываю. Но обычно верят. А потом опять же пожинаешь плоды того, что сказала. Приходится отвечать, и, если кто-нибудь лет через десять напомнит то, что ты обещала, придется это делать.
Мне надо красиво одеваться, хочу крутую машину. Мне это в жизни надо.
Когда в детстве мы с бабушкой и дедушкой на турбазу ездили, у нас постоянно были мешки, очень много сумок, и все они были большие и тяжелые. Это у меня была больная тема. Когда мы все эти сумки загребали, я сразу была где-то в окне или с кем-то разговаривала – делала вид, что я не с этой семьей. Сразу начинала общаться очень усиленно, чтобы не смотрели на сумки, отвлекала чье-то внимание. Мне нужно, чтобы была красивая дорогая сумка, обязательно красивая сумка, чтобы она была очень вместительная, но чтобы никто не видел, сколько я шмоток туда накидаю. Она должна выглядеть хорошо. Главное, чтобы она не похожа была на те, которые у других людей. Если я где-нибудь вижу похожую сумку на свою – все! Это кошмар! Это потеря индивидуальности моментально! Это смерть! Полгорода как я – это все!
Если рядом кто-то одет, как я — видом ни за что не покажу, но внутри: «Спустила бы с лестницы». Сначала ее, а потом себя: «Что же я такая? Ничего своего придумать не могу?» Выделяться внешностью надо красиво. Если некрасиво выделяешься, то сидишь и комплексуешь.
Мне нужно отличаться от других. Я даже слушаю американскую группу, которую практически в России мало кто знает, они много чего добились в жизни. И эта группа у меня как символ, что я много чего добьюсь в этой жизни. Я знаю, что многого могу добиться в жизни. Я очень часто замечала, что, например, сначала я покупаю диск, а потом магнитофон. Я всего могу добиться сама. Я колесо от машины сначала куплю, большое, крутое колесо, а потом машину. Но я ее все равно куплю, я добьюсь!
Если мне в детстве говорили: «Что же ты вещи свои пачкаешь-то все время?» Все! Становится очень плохо от того, что это замечают! Кошмар! Ну я же ребенок, мне же положено пачкать вещи. Больше всего всю жизнь меня раздражает, когда: «Что же у тебя вещи-то какие грязные, постоянно пятна на вещах! Вот посмотри на Катю! Как она за вещами-то своими следит! Как она себя хорошо ведет!» Ну я же не Катя и не Оксана! Не надо меня ни с кем сравнивать!
Если родители заметили пятно, надо сказать: «Ой, у тебя пятнышко! Сними, постираем!» Или: «У тебя пятнышко, мы сейчас уходим, стирать некогда, давай я тебе брошку приколю или шарфиком закрою». Если мне пятно покажут, а потом дальше поведут с ним – это все, можно сразу убивать! Все же увидят, подумают, что я неряха, но я же не такая! И хочется стать серой мышью! А серой мышью стать страшно. Мне надо выглядеть круто.
Я могу многого добиться в жизни, но для этого мне надо очень захотеть. А чтобы захотеть, мне надо, чтобы у меня как минимум было нормальное душевное состояние и благоприятная внешняя атмосфера. Душевное состояние мне нужно просто подождать, чтобы нормально внутри себя чувствовать. А второе – внешние факторы: время и возможности.
Чтобы мне что-то сделать, мне нужно много времени, мне нужно всю себя посвятить этому делу. Если я всю себя этому делу посвящаю, то другие проблемы решаю с закрытыми глазами, и главное, чтобы никаких сильных препятствий у меня на пути не было. Больше времени у меня занимает не сам процесс, а подготовка к процессу. Если я что-то задумала, то сначала атмосферу вокруг себя подготавливаю, планирую, но это не сам еще процесс. Сам процесс, он занимает немного времени, это буквально последний момент. Предварительно я подтягиваю события, какие мне надо. Если мне нужна какая-то реакция от человека, я за неделю, месяц, полгода, год – хожу вокруг этого человека со всех сторон, обкладываю его, как минами. Куда бы он ни пошел – там мины, и, соответственно, реакция будет такая, какая мне надо. Либо он сделает так, как мне надо, либо сдохнет на этой мине. Я сделаю для него безвыходную ситуацию, он может поступить только так, как надо мне, но он будет думать, что я здесь ни при чем.
Я создаю общественное мнение, то есть, если мне что-то надо, я готовлю какого-то человека, чтобы он убедил того человека, которого мне надо убедить. И вот в разговоре я ему что-то впариваю, воодушевляю, и человек так живет. Живет столько, на сколько мне нужно, чтобы его воодушевления хватило. Другого человека тоже воодушевляю, только другими словами. Может быть, с той же самой стороны, на ту же самую вещь, либо наоборот, с другой стороны, но на ту же самую вещь. Я знаю, что эти люди кому-то это расскажут. Это вообще особый момент. Если мне надо кому-то сказать что-то, чтобы люди не знали, что это я говорю, то я говорю это специально левому человеку, потому что я знаю, что он скажет тому, тому. Тот скажет тому, тому, а потом дойдет до нужного мне человека. Сложно, но всегда работает. Ну и потом, вот эта кучка людей вдруг приходит и понимает, что она об одном думает: «Так давайте воплотим!» И тут появляюсь я: «Слушайте, я вот тут такую вещь придумала! Давайте, может мы...» «Конечно, да!» – они уже готовы. «Кто пойдет?» «Ну давайте я пойду», – говорю я и иду. Или находим другого смельчака, который с моей идеей пойдет, веря, что она его.
Если я делаю что-то, что не могу сделать сама, то тогда пытаюсь это сделать так, чтобы всем, кто мне поможет, плюс от этого был. А если им уж и крошки хлеба не достанется – это уж совсем некрасиво будет. Мне приятно чувствовать себя больше подпольным лидером. Когда меня считают лидером, хвалят, а я себя таким не считаю, не чувствую себя таким человеком – это очень печально. А когда я действительно чувствую свою силу, мне даже можно сказать, что я ничего не умею – я знаю, что умею. Для меня главное не то, что говорят, а то, что я про себя знаю. Я гну свою линию. Я делаю то, что я хочу. Я такая упрямая, что сама от себя тащусь иногда. Иногда я делаю вид, что согласилась, но «под столом» все равно эту линеечку-то я гну.
В детстве, когда мы ходили гулять по набережной – я, мама и папа – я всегда отбегала метров на сто вперед и делала такой вид, что я самостоятельный ребенок, независимый. Независимость и свободу я люблю. Если я чувствую, что меня что-то держит, то у меня сразу руки опускаются, и это самая главная причина, почему я себе не могу поставить цель и ее добиться. Например, если родители не разрешают чего-то, тогда выключается то, что мне этого добиваться нужно.
Если уж что-то делать, то делать с максимальным результатом на том большем, что я способна сделать на данный момент. Потому что я знаю: если большего не будет, то и делать-то не надо. А вот если я этого большего добьюсь на пике своих сил, пойму, что не помру от этого – значит, я еще что-то могу! И все! Ребенку нужна самостоятельность, без этого вообще никуда. Когда «сопельки подтирают» – прямо кошмар. Если меня контролировали: «Ты выучила уроки?» – меня этот вопрос всегда выбешивал. Я выучу, но у меня свой способ учить. Я сделаю это, потом это, а между этими – это. Уроки, неуроки, куда-нибудь пойду, еще что-нибудь, но результат-то у меня есть – вот он, пожалуйста.
Я вот списывать на контрольных просто не могла себя заставить. Я знала, что могу списать, у меня были какие-то шпаргалки, еще что-то, но я не могла себя заставить ими пользоваться, потому что я понимала, что нужна адекватная оценка моих знаний. В противном случае я не буду знать, на что я способна и буду чувствовать: «Да ни на что я не способна, если я списываю». Мне нужно все сдать самой. Очень важно чувствовать себя сильным человеком, который может все!
Чтобы такого ребенка заставить что-то делать, нужно поставить долгосрочную цель. Этот ребенок будет жить в постоянной подпитке этой целью. Я могу расслабиться, но если я сейчас расслаблюсь, то потом я не получу того-то... Он должен жить, чувствуя перспективу. Главное, не говорить слово «карьера». Это кошмар! Это слово просто нужно вычеркнуть из лексикона честных людей. Карьера в моем понимании – когда человек нечестным путем где-то что-то получает.
Ребенка Гамлета нужно приучать делать уроки только самому, и ни в коем случае не проверять эти уроки. С малого возраста ему надо говорить: «Ты сам!» Если родители начнут заставлять, указывать – от этого хочется, наоборот, ничего не делать. И когда мама говорит: «Вот, я же говорила, что ты ничего не можешь! Почему ты не можешь сидеть и делать уроки?» «Потому что мне сказали: «Сядь и делай, я приду – проверю!» Все, сразу все идет наоборот. И становится все равно, какие оценки получать. Мне надо доверять во всем. Моя мама всегда мной гордилась, потому что я все уроки делала сама. Я про себя говорю: «Если бы на меня давили, я бы никогда ничего не делала».
Как я дарю подарки. Иногда легкой тоненькой линией прослеживается: «Мне подарили и я должна подарить». Чаще так. У меня была подружка, я ей дарила подарки от всей души, а она не всегда мне дарила что-то, потому что у нее денег не было. Она пришла, получила мой подарок, и я счастлива. Я распечатала ей фотографии и рассказала об этом дома: «Помогла человеку, распечатала фотографии!» А родители сказали: «Она тебя использует! Она же тебя старше, у нее деньги свои должны быть». Все! Если оскорбить меня – мне пофигу! Для меня сильнее гораздо удар, если он по моим друзьям. Если что-нибудь про них говорят – просто все! Зарежу, и будет очень неприятное зрелище после того, как я расправлюсь с человеком. Если заметят, что моя подруга толстая – все! Обида, все! Если скажут, что кто-то из моих хороших друзей некрасивый – все! Мои люди очень достойные, умные, красивые и просто самые-самые, и если кто-то рядом сомневается – все! Это очень сильная обида. Я обижусь так, как будто меня лично обидели. Это все!
Слово «друг» для меня и до сих пор много значит, а другу я могла отдать все. «Все» – это не только игрушки, но и время, заботу, понимание, руку помощи, память, эмоции, защиту. За друзей я всегда стояла горой. Из обычного ребенка я превращалась в зверя, львицу, которая защищает своих деток. За обиду, а тем более, несправедливость голову бы откусила!!! Ради друзей всегда могла пожертвовать многим.
У меня постоянное чувство одиночества. Я сама, и только еще человека два замечают, какая я бываю грустная, упавшая вся, абстрагичная и вообще разочарованная в себе и в окружающем мире – это когда я дома одна, когда меня никто не видит. Я даже сама начинаю верить в то, что мне все нравится в этой жизни, когда я со всеми вместе.
Перепады настроения у меня бывают от нуля до плюс сто восемьдесят четыре. Если настроение плохое, сначала плавно вспоминаю что-нибудь такое же грустное, причем некоторые люди, я заметила, слушают грустное, чтобы им стало еще хуже, я же слушаю грустное, чтобы мне лучше стало. Я впадаю в резонанс: грустное воспоминание – очень приятное, потом от этого перехожу к очень хорошему и понимаю, что жить-то можно. Взрослым нужно знать, что у такого ребенка настроение очень неустойчивое. При родителях у меня настроение бывает хорошее, а вот в одиночестве тяжело. От общения с окружающими людьми у меня настроение поднимается. Но уж если я сижу какая-то угрюмая и в себе, меня лучше не трогать. Я говорю собеседнику: «Пожалуйста, больше ничего не говори, иначе еще слово, и я себя сдержать не смогу!», хотя понимаю, что все равно себя сдержу. Но то, что я хотела сделать с этим человеком... Я это сделаю с собой. Например, иногда мне очень хочется поистерить, просто накричать на человека, перейти на ультразвук, чтобы все поняли, что я чувствую и думаю по этому поводу – когда я говорю, что все! Обычно внешне я себя сдерживаю, если мне все-таки говорят что-то, а внутренне я так же на себя ору, как хотела наорать на того человека, который что-то сказал. Перехожу на ультразвук и вообще разгрызаю себя внутри. В такой ситуации лучше посидеть, попить чаю, послушать музыку, чтобы эмоции улеглись.
Если мне не давать слушать музыку – я сдохну! Музыка отражает мои эмоции. Что-то мне хочется сказать – вот музыка говорит. Одну песню могу раз десять слушать, упиваясь тем, какие гении ее создали. Я вхожу в состояние музыки, могу даже качаться. Потом я в музыке забываюсь, не знаю, где я нахожусь, слушаю, слушаю, слушаю. Затем немножко прихожу в себя, мысли разные ни о чем и обо всем, и о каждом по отдельности. А потом я понимаю, что такую музыку могли написать только гении: «Ну почему же я не гений и такое написать не могу?»
Говорят, я звучу трагизмом. Я редко это замечаю. Когда я правду говорю, то не замечаю, а замечаю, когда мне какой-то капелькой своего сознания хочется показать кому-нибудь что-то эдакое, удивить...
Я чувствую, как я могу менять настроение окружающих. Хочется сказать: «Есть!», «Я это сделала!» Был день рождения. Вбежали непонятно откуда дикие дети, неуправляемые дети. Они еще все друг с другом дрались. Приходилось их постоянно успокаивать, и когда я поняла, что ситуация уже выходит из-под контроля, я начала говорить заговорщическим тоном, глаза эффектно выпячивать, смотреть им в глаза. Посмотришь на них завораживающе, загадку пустишь в массы, всем сразу интересно, и успокаиваются. Замирают, слушают меня, перестраиваются. Все это время я на них напускала что-то, ниточки, наверно, над ними вязала, настраивала их на лад.
Я с незнакомцами не разговариваю, потому что можно слишком много о себе сказать. Мне всегда говорили: «С незнакомыми не разговаривай». Я знаю теперь, что это правильно: мало ли на кого нарвешься. Если мне уж кто-то понравился, я могу впялиться и глазеть. Мне может вид человека понравиться, даже если и урод, но зато не так, как у всех.
У меня всю жизнь было внутри, что не все люди хорошие. Не все – это такое небольшое. Просто у кого-то проблемы есть, но они неплохие, просто с проблемами. А так большей частью люди у меня все хорошие.
По моими ощущениям – мир меня любит. Как же можно не любить такого светлого человека, который постоянно помогает кому-то, радует всех…
Ребенка надо растить нежадным, заботливым. Ни в коем случае ребенку не внушать, что люди ужасные, жадные, плохие. Очень важно научить его доверять людям. Если я кому-то хочу что-то поручить, то я много раз проверю человека, а потом уже что-то доверю. Если я доверю кому-то, а меня подведут, то это будет моральная катастрофа на уровне взрыва атомной бомбы. Это все!
Если мне кто-то понравился, то тут начинается планомерная, серьезная проверка: может ли человек хранить секреты, стоит ли мне с этим человеком общаться, что я от него смогу получить. Смогу ли я ему помочь, а если смогу – это вообще шикарно. А если мы и друг другу сможем в чем-то помочь (дополнить, разумную вещь сказать), вообще очень хорошо. Сильный, логический довод и крепкая рука – это мне нужно со стороны любого человека.
Если ребенок маленький и не слушается, надо сказать: «Видишь, как на тебя посмотрели, о тебе же плохо будут думать! Решат, что ты плохой ребенок, не слушаешься и делаешь все не так, как надо. Невоспитанным детям в этом мире очень плохо!»
Ребенку можно сказать: «Перестань так делать, а то уже даже мне за тебя стыдно становится. А тебе самой за себя стыдно должно быть, посмотри, как ты себя ведешь и что о тебе могут подумать!»
Если говорить про состояние эмоционального экстаза, которое у меня бывает, то это прям на грани истерики, заплакать хочется от того, что я отдаю свои эмоции, и человек проникается ими. Со стороны это смотрится наивно, но я при этом получаю радость, жить хочется.
Иногда меня эмоции просто разрывают. Кусочками хожу, не соберу себя никак. Негативные эмоции – это следствие каких-то неудач в прошлом. Когда эти эмоции лезут, то начинаешь вспоминать не только те неудачи, которые были причиной этих эмоций, но и другие, и чувствуешь себя полным нулем. Я чего-то не смогла, мне чего-то не разрешили – я не ревела, не кричала, тихо сидела со своими эмоциями: это когда, наверно, по белому ватману очень жирным черным карандашом все просто заштриховывают. Когда обрушивается дом большой и все разлетается по кусочкам, ничего не остается. Когда пыль, которая поднимается от обрушения дома, поглощает людей, и они задыхаются и дохнут там от этой пыли. А потом к этому еще примешиваются страдания близких тех людей, которые там задохнулись, и страдания других людей, которые сочувствуют тем, а еще страдания мировой прессы… Может быть, траур не в одной стране или городе… И это все еще сопровождается взрывами атомных бомб, террористами, которые по этому же дому стреляют, по всем тем людям, которые случайно рядом оказались или не рядом, но все равно сдохнут. Все это сопровождается визгами людей, криками, оглушительным взрывом в голове… Вот такой накал эмоций у меня бывает.
Если ты начал что-то делать и тебе обрубают все на твоем пути – вот такие эмоции и есть. Или еще когда взрослые упорно не могут понять, что я хочу, почему я так сказала, так сделала – вот просто стена.
А обычные раздраженные эмоции – можно, например, сравнить с тем, когда ребенок подошел к клетке со львом, расстояния между прутьями клетки широкие, и этот лев кидается на человека через решетку, а ты видишь эту рычащую пасть со стороны. Дальше визуализировать не надо – все понятно, без всяких кровожадных подробностей. Вот такие эмоции. Хочется сказать эмоциями: «Если со мной такое произойдет, вам же будет плохо. Вы же себя потом будете винить. Лучше не надо! Я же за вас беспокоюсь!»
Мне присущи сомнения. Утром я лучше вообще не буду думать, во что одеться – иначе я сойду с ума. Если я начну думать, что мне подойдет, что мне не подойдет – это конец! Я всегда сомневаюсь в этом, я не знаю, что мне подходит.
Мне было три с половиной года, я помню расположение вещей в комнате. Помню, как стояла моя кроватка, когда мне был год, помню ее цвет. Помню телевизор напротив кроватки, помню, как пялилась в него только когда была реклама, а в остальное время я занималась своими делами. Но в любое время, что бы я ни делала, с началом рекламы я замирала в оцепенении и глаз не отводила от экрана. Все дает свои результаты, поэтому не странно, что, когда моя мама пришла в возмущение насчет моих запачканных штанишек: «Ну, сколько можно пачкать вещи? Постоянно на себя все наляпываешь!» – я ей ответила: «Мама, а вот тетя купила «Ариель» и все отстирала». На следующий день та же история, и я сказала: «Ну когда же ты «Ариель» купишь?»
Однажды соседская девочка меня обидела. У меня было два больших попрыгунчика, сантиметров десять-пятнадцать в диаметре, красный и розоватый. Я дала поиграть ей розовым и ушла, а когда вернулась, она сказала мне, что потеряла попрыгунчика. Я так разозлилась, так расстроилась, что поднесла свою руку с красным попрыгунчиком ко рту и укусила его что было сил. Я пыталась остановить нарастающую истерику. После этого на мячике остались следы зубов. Этот мячик долго жил у меня, храня воспоминания о том трагическом дне. С раннего детства у меня были сильнейшие эмоции.
Часто непримечательные вещи, для кого-то уродливые, совсем обычные или неприятные, вызывали у меня дикое восхищение. Например, в Новосибирске был магазин. В нем стояли два кресла, они были плетеные. Я была влюблена в эти кресла. Светло-желтые прутья, восьми миллиметров в диаметре, переплетались с зелеными, создавая незатейливый узор. Кресла были старыми и очень неудобными. Прутья выбивались по краям, а кое-где были небольшие дыры. Ничто: ни магазин, ни еда, ни люди – не вызывало у меня такого дикого восторга и благоговения, как эти кресла.
В детстве мама читала мне сказки. Она привила мне любовь к книгам. У меня было много детских книжек. Я каждый день просила ее что-нибудь почитать. Некоторые сказки я любила, особенно «Сказку про Зайца». Не так вдохновляла сама сказка, хоть сюжет и был интересный, сколько гипнотизирующие картинки. Большой формат книги, картинки на всю страницу. От них нельзя было глаз оторвать. Можно было безотрывно смотреть на одну из них часами, что я и делала. Картинки были такими живыми, такими реальными, что я бесконечно восхищалась художником. (Мне тогда еще не было трех или чуть-чуть «за»). «Нюрочка-девчурочка», «Карпуша» – эти книги я любила в основном из-за названий. Что-то в них есть. Звучат как заклинание!
Может быть, из-за любви к книжкам мой словарный запас был весьма велик. До сих пор все вспоминают, какими фразами я могла говорить, какие обороты использовала.
Любимой книгой детства остается «Королевский бутерброд». Не знаю, что меня в ней так привлекало, но я ее очень любила.
Моими первыми игрушками были погремушки, собака и Лёва. Лёва – настоящий символ моего детства. Хочу сказать, что я никогда не любила играть в игрушки. Полчаса, и я отходила от этого «ужаса» часами. Я никак не могла стряхнуть с себя налет занудства и сонливости, который приобретала, играя с ними. Моего энтузиазма хватало только на то, чтобы собрать кукольную палатку и стулья. Но только я брала в руки куклу, желание играть исчезало: «Зачем мне играть с куклой, когда я не понимаю смысла говорить от ее лица?» И, тем не менее, хоть это была игрушка, я думала, что когда беру ее в руки, то управляю ее жизнью. Она меньше меня во много раз, и я не имею права этого делать, а если делаю, то я нехороший человек. Другое дело – Лёва. Лёва – это лев. Это единственное слово с буквой «е», наверху которого я ставлю две точки – значит, безмерно уважаю. Игрушка была большая, она не была похожа на льва, она была похожа на человека, но у него был хвост и морда. Наверное, поэтому я так его любила. Он был ростом почти с меня и даже выше. Я сажала его рядом и представляла, что он мой друг. Мы рассказывали друг другу разные истории. Возможно, Лёва и был моим другом. Хотя тема друзей – это отдельная тема.
Мой Лёва – любимая игрушка детства. Когда мы уезжали из Новосибирска, наши вещи упаковали отдельным грузовиком. Я помню момент, когда мы стояли около крыльца общежития, рядом стоял грузовик. Он был забит нашими вещами: чемоданами, мебелью. Меня волновал один вопрос: «Где Лева?» Мама сказала, что его тоже положат в грузовик. Когда папа его вынес, я начала очень нервничать. Мне стало Его очень жалко: «Как же так? Лёву положат в кузов, ему будет неудобно, он будет один. Как же ему будет одиноко! Как же он будет без меня? Друзья не оставляют друг друга!»
Двое мужчин, грузчики, поторапливали нас. Один был полноват, в серой майке и сером комбинезоне с голубоватыми вставками и большими карманами. Его руки были пухлыми и грязными. Он бесцеремонно посадил Лёву (все же посадил, поддавшись моим протестам), и мы поехали.
В моем альбоме есть заголовок, напечатанный в издательстве – «Мои друзья». И что там написано? «Сережа Андрианов. Миша Вирский, Алеша и Женя». Ни одной девочки. К трем годам я была знакома со многими детьми, но и позже моими друзьями становились именно мальчики. Это совсем не значит, что с девочками я не общалась, наоборот, абсолютное большинство моих знакомых было девочками, а вот друзья-мальчики. С ними я удивительно легко находила общий язык, но я не увлекалась мальчишескими играми, просто в мужском обществе мне всегда было комфортней.
Где-то с года до трех мы с мамой ходили в баню. То, что я помню как сейчас, до сих пор не дает мне покоя. Идя в баню, мы проходили мимо хлебозавода. Там мы всегда покупали пряники, затем шли в баню и потихоньку их ели. Наверное, я никогда не найду подходящих слов, чтобы описать тот божественный вкус. После тех пряников другие я вообще воспринимать не могу, как только вспомню тот вкус!.. Они были в форме сердечка. Внутри пряника была начинка-джем, а снаружи пряник был покрыт шоколадам. Представьте пряник, который тает во рту. Он не приторный, не сухой – он легкий. Но эту легкость дополняет тяжеловатое послевкусие, возможно, корица – это делает его не легкомысленным заводским продуктом, а индивидуальностью. Джем был вроде сливовый, с легкой кислинкой, мягкой текстурой, сладкий, но не очень. Джем не был жидким, но когда раскусываешь пряник, он вместе с пряничным тестом растворяется и блуждает по полости рта, заставляя все рецепторы взвизгивать от удовольствия. Все это покрыто шоколадом и создает настолько гармоничный, самодостаточный, многогранный и полный вкус, что могу сказать точно: ничего вкуснее в своей жизни я никогда не пробовала. Аромат этого чуда до сих пор заставляет мое слюноотделение активно работать. Этот сильный и великолепный аромат я почувствовала один раз, намного позднее, в Нижнем Новгороде, но это были не пряники, а запах от кондитерской фабрики. Это было уже не то.
Отношение к еде всегда у меня было своеобразным. Я подходила к этому вопросу творчески. Мама называет подобное отношение пренебрежительным. В год, когда я ела, на столе стояла тарелка, а рядом мои ноги. Ложкой есть умела, но не любила, предпочитала руками. В гостях и при гостях ела культурно, а дома лет до шести я предпочитала есть руками. Что и говорить, даже сейчас моя кровать больше напоминает столовую, нежели спальное место. Тогда мама варила маленькую кастрюльку каши и давала мне ее утром. Я ела ее целый день: поем, пойду поиграю, проголодаюсь – съем еще две ложки, и так подходов за семь каша была съедена. То, что она становилась холодной, меня не пугало, мне было все равно. Но зато очевидны плюсы: готовить много не надо было. Один раз подошел к плите – и на весь день! Я была очень экономичной моделью.
Однажды у меня нашли какую-то болезнь, и мне пришлось ходить в специальный садик. Там две воспитательницы работали через день. Во время работы одной из них, едва ее завидев, я вставала как вкопанная, врастала в землю. Мое тело и хватка становились свинцовыми. Я вцеплялась маме в юбку и молча, пронзающим взглядом смотрела ей в глаза. Она до сих пор говорит, что этим взглядом было сказано ВСЕ, но меня отдирали от ее юбки, и я оставалась.
Примерно через год я вылечилась и пошла в обычный садик рядом с домом. Там я активно участвовала в утренниках, ходила на бальные танцы, учила английский язык, пела, рассказывала стихотворения, критиковала неправильную игру на сцене других ребят – считала, что неталантливым нет места на сцене.
Года в четыре я смотрела фильм про Новый год. Особенно мне запомнился один момент. В доме накрыт праздничный стол, в углу комнаты стоит елка, под елкой подарки, на ветках зажженные свечи. И вот: приходит человек, спотыкается о гирлянду, она задевает за свечу, та покосилась, пламя задело ветку, и елка загорелась. Гирлянда отпружинила, елка покачнулась и упала. Видимо, я была в таком шоке от увиденного, что следующие несколько месяцев часто это вспоминала. У меня был магнитофон, на который я набалтывала разные вещи. Под запись я рассказывала сказки и стихи, которые на слух выучивала из книжек. У нас была запись, когда я рассказывала про курочку Рябу: «Жил-был дед и баба. Была у них куочка Яба. И снесла им куочка яичко не пастое, а заатое. Они положили его на стол, а мышка бизала-бизала, бизала-бизала, бизала-бизала, хвостиком махнула – и упало яичко. П-а-аачет дед!!! П-а-аачет баба!!!» На этом моя сказка заканчивалась, я начинала напевать что-то неопределенное, и среди этого неопределенного оказалось: «Еочка загос-ела-ась и упа-ая...» А было это примерно через полгода после просмотра несчастного фильма.
Я всегда умела хорошо говорить. В моей речи были такие обороты, которые мои сверстники не употребляли, а я не только использовала то, что слышала, но и часто придумывала свои, и они оказывались очень меткими. Когда я приходила в гости к соседской девочке, ее бабушка поражалась тому, как я рассуждала. Но я не делала это специально. Мне не хотелось найти слушателей. Я просто рассуждала вслух, а зрители тут же находились и выглядели весьма довольными. В своей речи я использовала смелые метафоры, мыслила, что называется, выбравшись из коробки. Однажды анализируя свой большой интерес к окружающему миру, я сказала: «Я такая любопытная занавеска!!!» Может, тогда я провела аналогию с тем, что люди любят заглядывать в окна с целью увидеть, как живут другие, но часто все, что они видят – это занавеска, штора. А сама занавеска знает все. Она посвящена в то, что происходит в комнате. Она единственная, кто всегда присутствует при всех событиях, но умеет хранить секреты и прохожим их не выдает, плотно защищая личную жизнь своих хозяев. Какая самоотверженность!!! Какая честь!!!
Бывало, что мои родители ссорились. Когда я слушала их (а я слушала), то мысленно оценивала ситуацию, взвешивала все «за» и «против», обдумывала, кто был прав, а кто – нет. Но мне не хотелось на это смотреть. Я делала вид, что ничего не понимаю. Прикидывалась глупым ребенком, но на самом деле про себя я уже выносила вердикт и продолжала делать безразличный вид. Во время их ссор мне не хотелось никуда убежать, я понимала, что моей вины там не было и быть не могло, но мысленно я была не в этой семье. Может быть, поэтому я была очень самостоятельной и умела держать язык за зубами, ну в точности, как занавеска!
Умение держать язык за зубами я считала главным своим достоинством, а самостоятельность – само собой разумеющимся качеством. Я всегда любила свободу. Я помню, как ощущала себя настоящей птицей, когда могла делать что-то самостоятельно. Я была очень надежным ребенком, очень обязательным.
Многим людям я кажусь странным человеком, может, даже высокомерным (жирафом, который не какает где попало). Но как забавно и невероятно приятно видеть, как в один момент их впечатление меняется. Когда ты скажешь одно слово, одну фразу, вроде бы просто так, и чувствуешь реакцию человека, который тебя определенно не любит – это как ответная реакция на действие тепла. Итак. У человека есть тепло или нет. Когда я тепла не чувствую от человека (в прямом смысле), это значит, что я ему не нравлюсь. Но стоит сделать что-нибудь из вышеописанного, и глаза этого человека как будто током пронзает. Они открываются широко, все тело превращается во взрыв, идет тепло, которое больше напоминает ударные волны. Они доходят до меня, и кажется, что даже волосы под этим порывом немного колыхнулись. У человека внутри словно все подпрыгивает, и слышно, как из стороны в сторону мечется внутренний голос: «Неужели она так сказала?! Она не такая, как я думал(а)! Она неплохой человек, она уникальная! Она интересная! Она другая!» Обычно после этого звучит комплимент или подобие комплимента в мою сторону от избытка противоречивых чувств. Учащенное дыхание сохраняется еще минуты две. Интересно, когда такое происходит, но немного грустно.
В детстве я была очень неуверенна в себе: спасибо бабушкам, дедушкам, мамушкам, а первым в особенности, за то, что постоянно меня терроризировали тем, что я худая. Я никогда не была толстой, ну, или полной, а голубая мечта всех бабушек – полный ребенок с розовыми щечками. Странно, но я всегда была худой и бледной. Хотя я почти уверена, что эта особенность называется конституцией, теперь-то я знаю много умных слов, объясняющих мой болезненный вид.
Моя же бабушка отличается особым талантом! Все ее знакомые – а их, поверьте, оооооооооочень много – знали обо всех моих болячках и сочувствовали моей худобе, им-то все равно, в основном лишь бы поохать вместе с бабушкой. Меня терроризировали многие годы. Время приема пищи на турбазе было ужасным. Мне ставили огромные взрослые порции и ждали, чтобы я съела хотя бы половину. Дедушка непременно выходил из себя, на всю столовую шипел с угрожающим видом: «Ешь!!! Ешь!!!» Нет, ну я, конечно, понимаю, что детство в войну наложило свой отпечаток на психическое состояние всего поколения, но причем тут я?! Мне той еды, что я ела, хватало с головой. Безусловно, сейчас я нарисовала жуткую картину, но, найдя свои детские фотографии, без застенчивости скажу, что я была абсолютно нормальным ребенком, даже красивым… До сих пор я отчаянно искала следы той болезненной дистрофии, которой меня мучили все эти годы, но так и не нашла. Так или иначе, комплексы неполноценности на этой почве не выветрились до сих пор. Даже сейчас, стоит мне надеть платье, которое сидит на мне идеально, возникает куча проблем. Внешне я выгляжу более чем уверенно, но кто бы знал, как я неуверенна в себе! Как чертовски сложно сохранять эту видимость и не искать подвоха в комплиментах каждый раз, когда их делают! Когда мне делают комплимент, что я хорошо выгляжу, я тут же начинаю сомневаться в своих умственных способностях и чувствую себя идиотом.
С детства я заметила, что, когда мне было грустно, я пропитывалась любовью ко всему вокруг. Это как странный тип жертвенности. Или уже тогда я понимала: относись к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе.
Мне всегда хотелось, чтобы меня пожалели. Когда я разбивала коленку – бежала к маме и говорила: «Пожалей меня», а потом сама упивалась жалостью к себе. Просто так я не давала себя обнимать. А как мне хотелось, чтобы меня обнимали и лучше бы не выпускали из объятий! Но тут есть большое противоречие. Я не любила, когда меня трогали. Меня тошнило от телячьих нежностей, может быть, потому, что часто в объятьях я чувствовала фальшь, был недостаток доверия взрослым с моей стороны. Большое значение для меня имело желание самой дотронуться до человека, и, если это происходило, то означало, что на духовном уровне мы стали с человеком близки, я ему доверяла.
Однажды в детском саду мы собирались пойти на экскурсию. Я так хотела туда пойти, что все уши прожужжала. На следующий день экскурсия сорвалась. Вечером меня начали расспрашивать, как она прошла. И тут я подумала, что если скажу, что ничего не было, то они увидят, что я расстроилась, и сами будут за меня переживать, поэтому я сказала, что экскурсия была, и пришлось на ходу придумывать, что там меня поразило. Ложь во спасение чужих чувств. Ха!
Общий цвет детства: розово-мраморный – когда все хорошо; темный, болотно-зеленый – когда были проблемы. Общее настроение: подавленно-одинокое, но не несчастное.
У меня бывают страхи. Я боялась остаться дома одна. Меня ужасал лес. Боялась, что заболею и буду долго и мучительно умирать: лучше погибнуть под колесами машины. Неожиданно, конечно. Неожиданности я не очень люблю, но хоть недолго мучиться, если сразу сильно! Не хотелось стать овощем, перестать мыслить, чувствовать, придумывать, фантазировать.
Я никогда не говорила родителям, что их люблю. Просто делала им приятно, заставляла их мной гордиться. Они меня хвалили, и это было то, что мне нужно было в ответ. Я до сих пор, как маленький ребенок, нуждаюсь в том, чтобы меня хвалили даже за удачно сделанную мелочь. Это повышает мою самооценку и заставляет ощущать себя нужной. Хочу заметить, что когда все думали, что мне давалось что-то легко, то почти всегда это было не так. Я показывала, что мне легко, чтобы родителям было хорошо.
Единственное, что мне всегда нравилось, так это игра на сцене. Это единственная вещь, которой я отдавала всю себя. В детстве мне не запрещали этим заниматься: нравится – пусть занимается. Но они не понимали, насколько это было серьезно, как это было важно для меня. Потом, много позже, когда, наконец, поняли, испугались и стали этот воздух перекрывать. Стоит ли говорить, что без воздуха жить проблемно. Можно сказать – невозможно. Я задыхалась. Когда я не могу заниматься любимым делом, душевные страдания переходят в физические. Я физически ощущаю это состояние – от судорог до апатии.
Моя мечта сыграть роль без слов. Чтобы сказать все глазами, чтобы зритель рыдал или был скован ужасом. Роль должна быть сильной, трагической, необязательно большой, но важной.
Что бы ни происходило в моей жизни, это моя жизнь. Я не верю в судьбу, считаю, что всю свою жизнь я планирую и делаю сама, всего добиваюсь сама. Но искренне верую в то, что вещи, которые так или иначе произошли, должны были произойти, и ровно в той последовательности, как это случилось. Ведь именно они сделали меня такой, какая я есть.
Детские мечты разбились о скалы реальности. Теперь моя очередь опекать детей, ибо почти все дети допускают те же ошибки, что и их родители. Хотя в глубине души я надеюсь, что немного реального детства во мне еще осталось, и я не стану перекрывать своим детям кислород.
Родители!!! Не одевайте такого ребенка однотонно. Пусть это будет выглядеть странно, ярко (тем лучше) и необычно, но не скучно!
Не закармливайте своего ребенка. Позвольте съесть столько, сколько ребенок хочет; так, как он хочет; так, в каком порядке он хочет; дайте ему столько времени на еду, сколько ему понадобится (пять минут, полчаса, день). Если вас беспокоит, что ребенок не хочет есть, подсуньте ему яблоко или что-то перекусить. Не пихайте в него еду – не поможет, а наоборот усугубит ситуацию возникшим чувством противоречия (сдохну, но из принципа не съем).
Не ругайте своих родных в присутствии ребенка, не обижайте друг друга. Фраза «Ведешь себя как папа родимый!» – действует на меня как красная тряпка на быка, я зверею и переполняюсь яростью. Ну конечно!!! Я ведь дочь его, как никак!!!
Чаще хвалите ребенка: завязал шнурки, нарисовал оригинальную картину, рассказал стишок, уступил место старушке...
Дайте почувствовать ему свою любовь, но не опекайте. Дайте ребенку свободу выбора занятий. Но если не хотите, чтобы одно из его занятий переросло в нечто большее, чем просто хобби, приведите десять веских доводов «против» и изолируйте его от этого занятия, а то потом, лишенный своего желания, он будет очень сильно страдать без привычного дела.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я испытываю чуть ли не экстаз, когда помидор легко нарезается очень острым ножом и не растекается!
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы понимали, что я так люблю QutKast не за то, что они, безусловно, очень талантливые и неординарные люди, но за то, что они символ того, что я всего в своей жизни добьюсь, рано или поздно.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я обожаю, как ржет Джулия Робертс. А еще я очень хочу быть на нее похожа, потому что она замечательный, очень талантливый и красивый человек, прекрасная актриса с очаровательной улыбкой.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что всегда, когда я проезжаю мимо Варварской 3а (театральное училище), заглядываю в окна зала движения и ищу глазами Валентину Васильевну: актерское мастерство – это то, что меня по-настоящему оживляет.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, как я боюсь заходить в университет. Как я вообще боюсь этого места!
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что мне хочется сходить с папой в кафе.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что если я для себя что-то решаю, то очень боюсь остаться ни с чем, если мои планы рушатся.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что у меня всегда было мало друзей, потому что я никому не доверяю. А в детстве ненавидела играть в игрушки, тем более в куклы, потому что всегда искала живого общения. Я даже занималась телефонными хулиганствами только потому, что не с кем было поиграть.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что сейчас я настроена слышать от других только правду, только то, что человек по-настоящему думает, потому что если человек высказывает свое мнение, то он уже поступает честно.
Если бы Вы по-настоящему меня знали, то Вы бы знали, что я ненавижу лесть! Я с первого вздоха понимаю, что мне льстят. Я хочу слышать правду, потому что хочу совершенствоваться!
И если бы Вы по-настоящему меня знали, Вы бы знали, что я очень люблю этот мир и нежно отношусь к своим друзьям и родителям, но духу сказать им это у меня не хватает.