Дон Кихоты о детстве. Андрей Д.

Профориентация
Дон Кихот. Интуит, логик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Дон Кихота

Дон Кихоты о детстве
Лена М.
Андрей Д.
Надежда С.
Тамара Ш.

Дон Кихоты о себе
Софья Е.
Надежда С.


 
Я сейчас уже понимаю, что моему отцу постоянно нужно было чувствовать себя главным, хотя бы над кем-то, то есть надо мной. Он постоянно мною командовал. Он меня не бил, но при этом он постоянно на меня кричал. Первое мое воспоминание такого рода — мне было лет пять, я где-то забыл носовой платок, и он на меня орал, что мне этот платок нужно привязать на шею, как верблюду. Это была его обычная практика, если я что-то сделал не так – он на меня наорет, и некоторое время со мной потом может не разговаривать. А я был ребенком очень нервным, он на меня орал, и я долго плакал из-за этого. Представляете, маленький ребенок, а над ним возвышается такая громадина и еще орет. Он меня не бил, но мог взять, отнести в комнату: «Прочь с глаз моих!», и я чувствовал, какой он огромный, сильный человек, и какой я по сравнению с ним маленький. Условно говоря, он постоянно говорил мне, какое я «дерьмо», конечно, это слово он не использовал, но постоянно звучало: «Ты это делаешь не так». У него была любимая присказка: «Ты плюешь на мои слова». Допустим, я забыл убрать что-то: «Ты плюешь на мои слова!» Я действительно не очень любил убираться в своей комнате, но у меня голова была занята не этим. Или, например, вот моя кепка лежит на полу, он орет: «Опять валяется, опять валяется», хватает ее и выбрасывает в мусорное ведро.
Параллельно, от матери, шла совершенно другая волна. Она мне буквально с детства, конечно, не открытым текстом, потому что я еще ребенок, мне такие вещи говорить нельзя, но она мне внушала такую мысль, что творческий человек должен делать только то, что он хочет. Поскольку она чувствовала во мне продолжение себя, она мне всегда все разрешала.
Вот такой случай могу вспомнить. Мне в первом классе купили книжку, что-то типа занимательной географии. Там вообще красивые рисунки разных глобусов, где какие животные обитают. А я очень любил из книжек вырезать картинки, какая-то была непонятная мания. Мне этого очень хотелось. Папаша, конечно, мне сразу же сказал, что если я что-то сделаю – то все, другую я тебе уже не куплю. А мама мне все-таки разрешила это сделать. Будучи на месте моего отца, я бы купил две таких и сказал: «По одной учись, а вторую – пожалуйста, поиграй с ней, повырезай, если хочешь». Мой отец считал, что дисциплина важнее, чем вот такое попустительство.
У отца на все был один ответ: «Я твой отец, ты должен мне подчиняться». Если он меня просил, а я забыл это сделать – я много что забывал сделать – он начинал на меня кричать, доводил меня просто до слез. В такой ситуации я постоянно чувствовал себя каким-то абсолютно никчемным человеком.
Иногда у него что-то такое щелкало в голове, он мог сделать такие вещи – подвох, которого я от него не ожидал. Например, на столе винегрет стоит, тарелка, я его съел на обед. Он мне говорит: «А почему ты мне не оставил?». Откуда я мог знать, что ему тоже хочется винегрет, сказал бы: «Оставь, пожалуйста, винегрет», я бы ему оставил винегрет. А он говорит: «Вот ты, ты вот обо мне не подумал, ты думаешь только о себе, ты на меня наплевал». Вопрос опять же, откуда я мог это знать?
В моем воспитании было столкновение двух стихий. Мама мне все разрешала, а отец мне буквально все запрещал, вплоть до восемнадцати лет. В итоге я на него затаил чудовищную злобу. Я действительно был искренне уверен, что, когда я вырасту, я не знаю, что я с ним сделаю, может быть, даже что-нибудь нехорошее.
Я был очень хилым мальчиком. Вот бежим на физкультуре круг, я сначала стою вначале, потому что я один из самых высоких был, но когда пробежали круг, я бегу уже в самом конце, я не могу, я задыхаюсь. Отец меня постоянно высмеивал, что, мол, ты там не можешь подтянуться, ты девчонка.
У меня на него была не обида, была злоба. Я удивляюсь, как я не вырос маньяком, убийцей или каким-то другим нехорошим человеком. Я всего боялся, потому что отец меня постоянно подавлял и орал. Вплоть до того, что до первого курса университета я стеснялся спросить, где туалет. Я еду домой в маршрутке, проезжаю свою остановку из-за того, что не могу попросить водителя остановиться. Мне кажется, что если я сейчас открою рот, то будет жалкий такой голосок, все будут надо мной смеяться. Я был очень жалким ребенком. В школе я всего боялся, никогда ни с кем не дрался. Меня буквально все обижали, причем не били – меня никогда никто не бил на самом-то деле. Ко мне относились, как к человеку второго сорта. У меня были обидные прозвища. Со мной никто не хотел сидеть за одной партой. Я уверен, что все это было из-за того, что отец на меня постоянно кричал. Я все время боялся, что на меня будут кричать.
Когда я пошел в школу, мне никто не объяснил, что такое школа. Я был домашним ребенком, даже в детский сад, по-моему, я ходил, потом перестал. Я был совершенно не адаптирован, редко ходил гулять на улицу. Мне никто не объяснял, что в школе будет много человек. Не все будут хорошие. Кое-кто попытается тебя унизить, ударить или обмануть, подавить личность. Никто никогда мне не говорил: «Ты пойдешь в школу, там будет все интересно, ты будешь изучать новые науки». Никогда меня никто не готовил к этой жизни. Когда мне было тринадцать лет, об меня сигареты тушили, на меня плевали…
У меня есть жалость к людям. Во втором классе я кинул в мальчика палкой, попал ему в лицо и буквально ему разодрал лицо. Я потом весь день ревел. Я не знаю почему, но ревел действительно. Для меня это бы конец света. Я поранил человеку лицо, у него была кровь. Я иногда желаю человеку зла, когда его не вижу. А потом, когда я его вижу и чувствую, то все готов ему простить. Такого обычно не бывает, что я на кого-то затаил злобу и храню ее. Ну, пару исключений было.
Когда меня обижали, почему-то я чувствовал скованность по рукам и ногам. Вот я один раз только дрался, в школе в пятом классе, причем мальчик, с которым я дрался, на меня за что-то затаил злобу, я даже уже не помню за что. Там было все как положено: после уроков, в школьном дворе, при большом количестве зрителей. Он-то действительно хотел меня побить, а я… Во-первых, я к нему никакой злобы не чувствовал, а просто хотел, чтобы все поскорее кончилось. Я что-то махал руками, даже не старался по нему попасть, в итоге он поставил мне синяк, для меня это была чудовищная катастрофа. Отец мой опять меня высмеял за это. Он меня не пожалел, ничего… «Ты что, девчонка, не можешь дать сдачи?» Это для меня было чудовищное унижение. Я считаю, что во всем виноват именно мой отец, потому что он на меня кричал. Он меня никогда не хотел понять, не хотел сделать так, чтобы я был заинтересован в том, что он мне пытался навязать. Я считаю, что ребенка надо заинтересовывать, а он просто давил, а в такой позиции у меня пропадают все интересы.
Он хотел приучить меня к дисциплине. Я должен признать, что он все-таки меня к чему-то приучил, а именно заниматься спортом. Он требовал, чтобы я каждое утро делал зарядку и четыре раза в неделю занимался с гантелями. Что характерно, я это делал и в результате, вот сейчас уже, я в отличной физической форме. Вот за это я ему могу сказать спасибо.
У нас дома большой книжный шкаф с классикой, и он заставлял меня читать классику, в буквальном смысле заставлял. Если я какое-то стихотворение не выучил, он мне запрещал смотреть телевизор. А поскольку я был очень нелюдим, не ходил гулять, для меня телевизор был практически единственной отдушиной, это для меня было очень серьезное наказание. Вот под этим давлением я все это делал, но в итоге получил отвращение к классической литературе.
В детстве я мог часами играть, у меня были преимущественно солдатики. Я разыгрывал разные сражения, опять же сочинял истории с продолжениями, рассказывал их маме, потому что папа не мог долго это слушать, опять же он надо мной смеялся. Я воображал огромные фантастические истории с продолжением, причем очень много из того, что придумалтогда, нашло отражение в моем творчестве.
У каждого ребенка есть некоторые склонности к чему-либо. У меня совершенно не было склонности ни к чему, что делается руками. У меня был, во-первых, очень плохой почерк, мне в школе ставили тройки исключительно из-за того, что я хотя и писал без единой ошибки, но коряво. У меня даже сейчас почерк отвратительный, а тогда вообще без слез просто нельзя было смотреть. Мне, допустим, говорили: «Вот Кирюша хорошо пишет,посмотри, видишь, как он пишет, вот и ты так же пиши». Ну, никакого результата. Мне было обидно не то,что он лучше, или то, что я хуже, а просто я такой, какой я есть, вы меня не сравнивайте ни с кем. Каждый ребенок уникальный. У меня была хорошая память. Я любил читать, я хорошо читал. Я имел склонность к сочинению историй.
У меня в детстве все-таки был какой-то круг общения. Иногда я все-таки во двор ходил гулять, были какие-то знакомые и в начальных классах. Мне учителя постоянно говорили, что у меня золотая голова, что у меня хорошая память, что я умный. Я себя считал чуть ли не «профессором». Но в пятом классе мне уже потихоньку одноклассники начали объяснять, кто я такой есть на самом деле. В итоге — я долго чувствовал себя ничтожеством. Вы знаете, уже потом я скатился по учебе, учился на хилые четверки, по многим предметам были тройки. В те годы я считался трудным учеником. Я вел себя с большим вызовом. На уроках я себя очень плохо вел: громко пел, передразнивал учителя. Конечно, все было подсознательно, я не отдавал себе отчет, почему я так делал. Сейчас я понимаю, что, во-первых, хотелось хотя бы как-то выделиться. Если мне одноклассники доказывают, что я ничтожество, то хотя бы выделиться как-то, хотя бы в этом. И потом, учителя – они детей, во-первых, часто не слышат и не понимают, как мне казалось тогда. Когда я уже вырос, стал работать в школе и оказался по ту сторону баррикад, я увидел, что многие учителя действительно не слышат учеников, а кто-то делает вид, что не слышит.
Когда я учился в начальных классах, мне родители говорили: «Если тебя кто-то обижает – скажи учительнице». Допустим, меня там кто-то обидел. Я иду, говорю: «Он меня обидел», а она ему говорит: «Не надо так делать!» — и все, и ушла, а он продолжает. То есть реально учитель никак не может повлиять на ситуацию. С точки зрения учителя – он наблюдает, дети играют, а с точки зрения ребенка – идет чудовищное унижение человеческой личности, унижение человека человеком.
Мне кажется, дети — они остро чувствуют какого-то вот чужака, а я – я всегда был какой-то не такой. Например, в то время стали показывать западные фильмы по Нижегородским каналам, меня постоянно спрашивали: «А ты смотрел то-то, то-то» — я говорю: «Нет, я не смотрел, что это вообще такое я не знаю». Они смеются.
Обязательно в коллективе найдутся такие мальчики, которым ну просто хочется задирать, ну там оскорблять, обзываться. Понимаете, кого-то обозвали – он в ответ обозвал, другого обозвали – он в ответ может ударить. Когда мне грозили кулаком – я очень боялся.
С годами я очень изменился. Сейчас могу легко и с людьми найти контакт, и боли я совершенно не боюсь. На работе я и руки себе обжигал сварочным аппаратом, и чего только не было. А тогда просто для меня был шок, если человек мне желал зла, а я не мог от него никак защититься. Я не мог пожаловаться отцу, потому что он только меня высмеял бы и все.
В итоге я всему этому научился сам, но когда я этому научился? Когда уже учился в университете. Я пришел туда, был совершенно дикий человек, ни с кем не разговаривал, мне казалось, что все надо мной смеются, что мне все желают зла. Я подчеркиваю, это уже семнадцатилетний здоровый парень, который в буквальном смысле от всех шарахался, и от меня все шарахались. Этих вот азов, которые я должен был получить в детском саду, в первом классе, их не было. Мне кто-то должен был сказать: «Вот, посмотри – ты придешь, там будут люди: с кем-то ты сможешь подружиться, кто-то тебе будет желать зла, не выпендривайся перед ними, найди себе друга, общайся с ним». Сейчас я уже понимаю, как можно. Мне казалось, что драться это очень плохо и страшно. Меня никто и никогда не бил, и поэтому я очень боялся.
Самое главное на ребенка-Дон Кихота ни в коем случае нельзя давить. Допустим, он забыл убраться в комнате, надо напомнить не один раз, а пять раз – мне кажется, ему можно спокойно напомнить в шестой раз. Может пообещать что-нибудь и забыть. Мой отец действовал методом от противного, предположим: «Не будешь смотреть телевизор, пока не уберешься в комнате». А можно было сделать так: «Вот ты уберешься в комнате, а потом мы с тобой сходим, допустим, куда-нибудь, ну не знаю куда, в цирк, еще куда-нибудь». Куда ребенка можно взять: в парк, мороженого поесть. Причем это не подкуп, и ребенок должен почувствовать, что он сделал доброе дело и что он за это вознаграждается. Такой ребенок, как я, искренне считает, что он никому ничего не должен. Отец ему говорит: «Ты должен то-то, то-то и то-то», а он думает: «Да ну тебя на фиг!»
Тот, кто меня воспитывает, он прежде всего должен все показывать на своем примере. Мне отец говорил: «Ты не должен обманывать, врать», а я ему говорю: «А помнишь, ты говорил, как надо правильно делать, а слово не держал?» Если я перед ним провинился, я должен был перед ним извиниться. А сам он никогда ни перед кем не извинялся. Он мне говорил: «Ты споришь со мной!» А я должен был сказать: «Папа, действительно ты прав». А если я не считаю, что он прав, почему я должен делать вид и соглашаться с ним?
Я был очень обидчивым ребенком. Как-то раз, я помню, мать с какими-то сослуживцами тащила мешок с картошкой. А в мамином коллективе меня все знали и любили. Когда я приходил к ним в редакцию, все говорили: «Ой, Андрюша, Андрюша», конфетку там или еще чего-нибудь давали. И я тоже схватился за этот мешок, ну, знаете, ребенок, я еще даже в школу не ходил, а вот тут, типа, со всеми. Мне говорят: «Андрюша, ты только мешаешься». Я весь день плакал после этого.
У меня бывает еще такое. Я был классе в шестом-седьмом, как-то раз пришел в кружок юных корреспондентов, там дали какое-то задание, что-то написать, а я сижу, мне ничего не пишется. Все что-то пишут, а у меня ничего не пишется. Я сижу, и мне прямо хочется все порвать, убежать, никогда больше не приходить сюда, закопаться у себя дома. Это у меня в слабенькой форме, но есть до сих пор. Если я что-то не то сделал, совершил какую-то ошибку, или кто-то мне что-то сказал не то, или я чувствую, что я кому-то так сильно не понравился, мне хочется убежать и никогда больше не приходить, закопаться вообще, закрыть лицо руками, посыпать голову пеплом. В такие моменты нужна спокойная поддержка.
Этому ребенку, даже если он говорит глупости, даже если он делает что-то не то ему нужно сказать, что не стоит переживать. Ему нужно подыгрывать, сказать: «Ты же это умеешь, сделай, пожалуйста». Ребенка нужно попросить, чтобы он что-то сделал.
У меня есть потребность помогать людям. Есть такие люди, которые делают добрые дела не потому, что они желают людям добра, а потому что им хочется думать: «Вот, вот я какой молодец, помогаю людям!» Я даже не знаю, чего у меня больше. Мне иногда кажется, что все-таки я это делаю даже из-за желания выпендриться, чтобы все думали: «Вот он какой замечательный, он людям помогает!» Недавно я об этом размышлял, и мне в голову пришла такая мысль. Допустим, я иду с девушкой, и старик просит милостыню, я хочу перед этой девушкой выпендриться, и я даю ему сто рублей. С точки зрения морали, я поступил не очень хорошо, не очень честно, а с точки зрения этого старика – ему ведь на самом деле все равно, из каких побуждений ему дали сто рублей. Ему важен сам факт, что ему дали сто рублей, он сегодня не умрет с голоду. Я понял, что добрые дела надо делать независимо от того, что движет человеком, все-таки важно не то, что движет человеком, а сам факт.
Когда я был маленький, отец таскал меня по музеям. Опять же не спрашивая меня, хочу ли я туда ходить. Сегодня в краеведческий музей, а завтра, например, в музей искусств. Он безумно кичился тем, что он такой весь культурный. Вот это сыграло только очень плохую роль в моей жизни. Вот как он выпендривался, что он такой культурный – хожу в музеи, читаю классику – вот так же я пытался выпендриваться перед одноклассниками. Хотя я не понимал, что, во-первых, у детей другие приоритеты, а, во-вторых, если я себя ставлю выше остальных, то эти остальные мне очень быстро покажут, насколько я их ниже.
Нужно давать знание детям того, что люди бывают разные. Когда я закончил школу, я во всех видел врагов. Сейчас у меня другая точка зрения, и я со всеми нормально общаюсь. Есть люди, с которыми я общаюсь, есть люди, с которыми я не общаюсь. Если какой-то человек как-то меня очень сильно задел, то он просто автоматически переходит в раздел тех людей, с которыми я просто не общаюсь.
В детстве я многих боялся. Вот, допустим, мальчик курит, пьет, ругается матом, дерется – я его боюсь. А он также боится получить по лицу, и его не надо бояться. С другой стороны, не надо думать, что он дурак, а ты умный. Он просто не такой. У меня это пришло со временем, сейчас я абсолютно с любым человеком могу найти общий язык, даже подружиться.
Если у родителей своя точка зрения, а у ребенка своя, то родитель сколько угодно может ее доказывать, а ребенок сделает вид, что он все понял, но он, во-первых, затаит обиду, а, во-вторых, сделает вид, что согласился, а все равно останется при своем мнении. Нужно как-то договариваться, приходить к общему знаменателю. С отцом спорить было опасно, мать со мной во всем соглашалась. Мать мало того, что соглашалась – она мне подыгрывала в открытую. Например, я нахожу карикатуру с лошадиными бегами. Одна из лошадей — это два человека в костюме лошади. Потом эти люди вылезают из костюма и получают деньги за первое место, они обогнали всех лошадей. Я спрашиваю у мамы: «Мама, что здесь нарисовано?» Она начинает что-то объяснять, что-то совершенно свое. Она делает вид, что не понимает, что здесь нарисовано, а я ей рассказываю эту историю, как эти двое переоделись в лошадь. И я торжествую, что мама этого не понимает, а мама говорит: «Да, вот теперь я понимаю, ты мне все объяснил». Мне это безумно нравилось. Сейчас я понимаю, что мама мне подыгрывала. Может быть, даже и стоит этому ребенку во многом подыгрывать. Он станет взрослее и сам все поймет. Главное научить его самостоятельно мыслить и просто, доходчиво для окружающих объяснять.
Этому ребенку надо напоминать: сказал сто раз и сто первый скажи. От тебя не убудет. Он не то, что рассеянный, он уходит в свое воображение. У меня были любимые занятия, были любимые книжки, я мог, допустим, взять любимую книжку Корнея Ивановича Чуковского «От двух до пяти» и читать ее целый вечер. Эта книжка мне очень нравилась, и тут появлялся отец и громогласно кричал: «Почему ты читаешь Корнея Ивановича Чуковского, когда у тебя…», допустим, не сделаны уроки. Я сам знаю, что мне когда делать. Если я не учу уроки прямо сейчас, значит, я их сделаю потом. Если я их не делаю, значит, их не надо делать. У меня в детстве было какое-то такое своенравие, мне казалось, что я никому ничего не должен. На такого ребенка нужно влиять обязательно, но мягко, с теплом. На него не нужно кричать, на него не нужно давить.
У меня был шанс стать ленивым и толстым. Если бы я не стал заниматься спортом, которым я занимался, я бы остался хилым и болезненным на всю жизнь.
Мне как-то с детства внушили или я сам себе внушил, что я ничего не умею. Меня родители боялись отпускать одного куда бы то ни было. Вплоть даже до того, что когда я стал уже ездить в Нижний Новгород на учебу, я и к этому долго привыкал, я всего боялся.
Когда я получал двойку, отец мне говорил: «Все, не смотришь телевизор», а может, стоило сесть со мной и сказать: «Может, что-то непонятно» или просто сказать: «Вот ты наполучал двоек, ну смотри: теперь тебя учителя не уважают, тебя могут из школы выгнать или перевести в класс к дегенератам, а что тебе мешает взяться за уроки?».
У нас трудовик был такой дядька, из простых, а мне на его уроках обязательно нужно было проявлять чувство юмора. Он показывает устройство станка, а там такая стеклянная перегородка – экран, а я говорю: «А в этом экране мультики есть?» Я понимаю, что я вел себя не очень хорошо, но удержаться я не мог.
Мой отец все время пытался во мне воспитать какое-то священное отношение к еде: «Не играй за столом, доедай до конца, пока не съешь суп, не получишь сладкого». Я же всегда хотел делать только то, что мне хочется. На первом месте у меня было то, чего я хочу, и на втором, и на третьем, и только уж где-то потом, что хотят взрослые. Больше всего мне всегда хотелось, чтобы меня все оставили в покое. Чтобы отец на меня не давил, не придирался, чтобы мои одноклассники забыли о моем существовании, чтобы я мог просто спокойно провести целый день, чтобы меня никто не дергал. Никто мне ничего не говорил: «Ты должен это, это, это». Если бы у меня был... Вы знаете, у сельских каких-то ребят часто бывает свое место на чердаке. Ребенка обидели, он ушел на чердак и там сидел бы, и его никто не трогал, потому что это его место. У меня такого места никогда не было. Была своя комната, и самые счастливые часы и минуты были, когда я мог закрыться в своей комнате. Конечно, меня и там не могли оставить в покое, потому что отец на меня орал. Вот он идет мимо моей комнаты, и у меня прямо сердце сжимается, вот сейчас ворвется, и опять будет орать: «Ты вот это еще ни сделал, мало того, что ты наплевал на мои слова, но ты еще и в комнате не убрался». Ребенку обязательно нужен вакуум, столько вакуума, сколько он хочет. И что он будет делать в это время, это абсолютно его дело.
Я очень люблю сладкое. Когда нет сладкого печенья или конфет, мне уже как-то нехорошо. Я могу очень скромно питаться, но если я скромно поел самой простой еды, а потом съел шоколадки, то это просто царское угощение. Я могу есть все что угодно, если я знаю, что в конце будет десерт. Сладкое — это мое все, алкоголики даже столько не пьют алкоголя, сколько я ем сладкого.
Ребенок моего типа всегда ставит на первое место себя, он не любит слушать других людей. Если он не может быть самым сильным, он как-то назло всем становится самым слабым, даже мне иногда кажется, что я поддерживал специально вот этот вот имидж такого изгоя, такого совершенно человека второго сорта именно потому, что мне не хотелось быть как остальные. Вот отец очень хотел, чтобы я и хорошо учился, и был такой сильный, и всем давал сдачи, но сам при этом меня никогда и ничему не учил.
Этому ребенку надо все разжевывать, а не орать на него, чтобы он что-то сделал. Мало его просить добрым словом – если его попросишь, он забудет через пять минут – к нему нужно искать подход, может быть, разработать систему поощрений. Но опять же, ему пообещаешь: сделаешь то-то и то-то, будет тебе вафельный торт. А он подумает, что вафельный торт, конечно, это хорошо, но ни черта не делать – будет все-таки лучше, и он не будет ничего делать. Нужно разработать систему поощрений, понять, что ему самому нравится. Никогда ничего не дарить ему просто так. Нужно уметь его заинтересовать. Нужно обещать ему что-то хорошее, но покупать только после того, как он что-то сделает.
Мой отец на самом деле все умеет. Он и краны чинил, и телевизор, но при этом он мне никогда ничего не показывал. С одной стороны, я и не просил, с другой – он и не показывал. А что я вообще мог знать, что мне нужно, а что не нужно?
Мне очень нравился духовой инструмент, я хотел купить себе трубу, я бы на ней часто играл. А мне отец сказал: «Вот я же тебе купил гитару, но ты не играешь». Он действительно купил мне гитару, она так и лежит, я так на ней ничему не научился. Мне она стала неинтересна, а на трубе я хотел играть. Взрослым надо знать, что интересы у такого ребенка меняются.
В детстве я много читал про космос. Во втором или третьем классе я участвовал в одном заочном конкурсе, там было много вопросов. Конкурс именно о космосе. Я помню, как ходил в библиотеку, долго и старательно выписывал ответы на все вопросы, потом у меня это перегорело. Я перестал это делать, и, может быть, в этот момент моим родителям нужно было мне помочь завершить это дело. Причем, вы знаете, с таким вызовом у меня все спрашивали: «А ты там писал на конкурс?!». «Нет, это мне надоело, я решил этого не делать, наплевать». Все говорят: «Ну, что же ты…», а я говорю: «А вот так вот…» Я начал писать ответы на этот конкурс, все это видели, всевосхищались, а потом бац, и перестал.Вот, нате вам. А если бы кто-нибудь, допустим, помог закончить этот конкурс, сказал бы: «Давай сходим в библиотеку, ты его закончишь, я тебе помогу, ты отправишь ответы». Ребенка надо поддерживать в такие моменты, учить завершать начатое.
Такого ребенка надо учить работе руками. Меня ничему не учили. Сейчас я четко знаю, что я умею, чего не умею. Когда я пришел на свою предыдущую работу, мне показали станок, мне захотелось заплакать и оттуда убежать, несмотря на то, что я уже большой дядя. Я подумал, что это сложно, но в тот же день я научился всему прекрасно. Когда я был на уроках труда в школе, я видел станок – мне тоже хотелось убежать, заплакать. Учителя, поскольку индивидуального подхода нет в нашей школе, мне в буквальном смысле тройки ставили чисто из жалости, потому что я никогда ничего не умел, и мне толком ни разу ничего не объяснили, со мной никто ни цацкался. А мне нужно было, чтобы мне все объяснили и показали – научили. Мой отец, он считал, что я мужик, уже потому, что я таким родился, и все должен знать, как делать правильно. Все, что он мог делать, так это то, что он меня обсмеивал, типа: «Ты ничего не умеешь, ты как девочка». При этом он думал, что этим он меня стимулировал, хотя у меня это вызывало желание: «Ах, вот так… и дальше так буду».
С детства я очень интересовался животными, была серия книг о животных, там подробно описывался буквально каждый вид в очень занимательной форме. Я эти книжки брал в библиотеке. Летом я жил в деревне, там в библиотеке были такие толстенные книженции. Они были для детей, но написанные серьезным языком, и при этом еще и с юмором. Я прямо их там «глотал». Я до сих пор помню, допустим, большая глава про акул, какие они бывают: тигровая акула, акула молот, китовая акула, белая акула, скаты всякие. Как отличить акулу от дельфина. Какие рыбы за этими акулами плавают. Я одну книжку не дочитал, мы оттуда уезжали, и я предложил взять ее с собой, а когда я дочитаю, отправить обратно посылкой, а моя мама говорит: «Ну что ты, как это так, нет», меня это поразило. Я, со своей точки зрения, предложил идеальный план: взять эту книжку, привезти домой, я ее дочитаю спокойно, мы ее отправим посылкой. Бабушка получит посылку и книжку отнесет в библиотеку, никому от этого хуже не станет. Но моя мама почему-то была против. Я не мог понять почему. Я помню, что тогда для меня чтение было прямо что-то! Я очень любил читать. Особенно в деревне, там нечем было заняться. Вот кто-то другой, он бы бегал по окрестностям, там же природа и все такое, а я вот любил читать. Как-то раз за день я прочитал несколько романов. Любовь к чтению – это просто потрясающее.
Потом я подсел на разные телевизионные передачи, на мультики, на фильмы, в основном мультики. Причем ведь тогда показывали мультики раз в неделю, в воскресенье, диснеевские мультики. Программа была «Уолт Дисней представляет». Для меня пропустить одну серию было святотатство в буквальном смысле вплоть до того, что, если я не мог посмотреть, допустим, телевизор сломался – я ходил к соседям.
Когда я был маленький, я постоянно фантазировал. Насчет всего. Я выдумывал как бы фильмы с моим участием. Я воровал сцены из всех фильмов, из всех боевиков, которые я смотрел. Из всех сказок, из всех книг. Увижу в книжке картинку, допустим, солдата, и я представляю, что вот это солдат, а я его командир, и что мы вместе с ним с кем-то сражаемся. Из мультиков воровал всякие персонажи, обязательно там были герои, и были злодеи, соответственно, я был один из героев. Все это стояло перед моими глазами. До сих пор, когда я что-то пишу, я все это вижу, зрительно представляю, воображаю. Мне обязательно все это нужно проиграть, вплоть до того, что у меня дома валяется несколько игрушечных пистолетов, и если я пишу какой-нибудь боевик – у меня несколько написано повестей и романов – а там какая-то стрельба, мне обязательно нужно вертеть пистолет в руках, чтобы это все лучше представить. Я понимаю, как это выглядит со стороны, что взрослый молодой человек с игрушечным пистолетом в руках, но тем не менее. Или, допустим, мы идем с мамой куда-нибудь, у меня с собой деревянная линейка в руках, я представляю, что это меч. Я иду и вжик, вжик… вижу меч.
Причем у меня было такое чудовищное перемещение по разным временам, по разным эпохам: я то витязь древнерусский, то где-то в будущем с лазерным пистолетом. Я настолько туда уходил, в эти фантазии… Чем сильнее меня прессовали одноклассники и мой собственный отец, тем глубже я туда уходил.
То же самое и поездки в другие города. Я много представлял, что я по всему миру рассекаю, мечтал когда-нибудь поехать в Лондон. Читаю, например, учебник английского языка за пятый класс, там про Лондон все рассказывается, и мне Лондон представляется.
Когда я стал постарше, я уже стал представлять, что я любимец всех девчонок. Я всегда представлял себя героем, но у героя должна быть обязательно прекрасная принцесса, боевая спутница. Но я никогда не понимал, что, если ты хочешь каких-то отношений с девочкой, нужно самому научиться с ними общаться. Когда я пришел в университет на филфак – я на филфаке учился пять лет – там на одного мальчика приходится двадцать девочек, и я практически все это время был один. У меня были отношения на первом-втором курсах с одной девочкой, я с ней встречался только потому, что я был очень рад, что у меня наконец-то появилась девочка. Она мне совершенно не нравилась, во многом я ее терпеть не мог, но я боялся остаться один. Больше времени я был один и держался ото всех в стороне. Я не понимал, как нужно общаться с девочками, как знакомиться, как чего. Сейчас я что-то знаю. Сейчас я приблизительно соответствую в отношениях, ну, может, нормальному восемнадцатилетнему молодому человеку, а мне сейчас двадцать семь.
Я настолько всего боялся, что не знал, как реализовать все свои мечты. Представьте себе. Вот я сижу, передо мной лежит яблоко, я хочу съесть это яблоко, я безумно хочу съесть это яблоко, но мне… не то, что я боюсь протянуть руку к нему, мне даже в голову не приходит, что к нему можно протянуть руку. Вот как-то для меня это было так. Такого ребенка надо мягко подталкивать, чтобы он включался в действие, внушать ему, что он молодец, что у него все получится.
Я уже сейчас вижу много других людей, которые общаются с детьми совершенно по-другому, чем мой отец. Они могут, допустим, взять ребенка, посадить рядом с собой, по-дружески: «Давай рассказывай». У меня так не было. Самое главное нужно уметь нащупать, о чем мечтает ребенок.
Когда я смотрел какой-нибудь фильм, а там начиналась эротическая сцена, мои родители сразу кричали: «О, Господи» и переключали. Это притом, что я хожу в школу. В школе, когда ребенок еще в пятом классе, одноклассники все расскажут. Там дети уже все понимают. У меня никогда в семье не было доверительных отношений. Нет, вру, я с мамой об этом говорил, когда стал постарше, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет. Потом я никогда эту тему дома не обсуждал. Очень интересный момент – я ни разу в жизни – мне двадцать семь лет – не видел, чтобы мои родители целовались. Даже не то, что теплые отношения, а вот именно то, как мужчина целует женщину, которую он любит. Я вот знаю людей, родителей моих друзей, им пятьдесят, они и целуются, и обнимаются. Просто видно, что это мужчина, а это женщина, они любят друг друга. Мне нужна теплота близких отношений, но откуда мне можно было научиться этому?
Меня никто не учил, как нужно обращаться с противоположным полом. Когда я учился в школе, я обижал девочек только потому, что меня все обижали, и нужно кого-то обижать, а девочки, они же синяк не поставят, челюсть не сломают в ответ. Я осознаю, что я поступал плохо, но никто не понимал, почему я так делаю. Когда я обидел девочку, мой папаша заехал мне ладонью по уху, но он даже не попытался понять, почему я это делаю.
Мне с детства пытались вдолбить совершенно очевидные вещи: веди себя прилично за столом, пропускай вперед девочек, веди себя хорошо, не кривляйся на уроках – прописные истины.
Как-то так я привык с детства, но это все потому, что у меня были плохие отношения с отцом и с одноклассниками, мне постоянно казалось, что надо мной все смеются, и даже уже после того, как я окончил школу, мне так казалось. Как к таким людям, как я, относятся одноклассники – смотрят и говорят: «Ну, что вылупился, отвернись!» Вот с тех пор, когда я иду по улице, мне кажется, что я смотрю на человека, и его мой взгляд коробит. То есть, когда я смотрю на него, как мне кажется, он может это воспринять как личное оскорбление. Конечно, сейчас все изменилось, но я понимаю, что не надо в открытую нагло пялиться на людей. А как смотреть? Я не умел и не знал. Вот, допустим, идет красивая девушка, ну почему бы не посмотреть на нее, не подмигнуть, не улыбнуться? Вот сейчас я к этому пришел. Мне сейчас двадцать семь лет, практически я этому учился всю свою жизнь. Даже вот когда я разговариваю с человеком, я могу совсем на него не смотреть. Мне это просто не нужно. Я его слышу, он рядом со мной, я ощущаю его присутствие, мне не обязательно смотреть за его реакцией, как и что он говорит. Все, что мне нужно, я это услышу. Поэтому когда я сейчас с кем-то общаюсь, очень часто мне что-то говорят, а я смотрю в сторону. Человеку кажется, что я его не слышу, хотя я его прекрасно слышу.
В начальных классах я был очень непосредственный ребенок. Я часто вел себя нескромно, на меня показывали пальцем, говорили: «Во, дурак!» Допустим, на уроках учитель что-нибудь объясняет, а я что-нибудь знакомое услышу, и мне обязательно надо поднять руку и за него продолжить: «А я вот это знаю!», и тоже все на меня тыкали пальцем и говорили: «Во, дурак!» Я, конечно, удивлялся, я такой весь из себя умный, а про меня почему-то говорят: «Во, дурак!» С точки зрения ребенка, дураком они называют каждого, кто ведет себя не так, как они. Постепенно я понял, что вызывающее поведение маленьких детей, которые не понимают еще что к чему и как-то выделяются и ведут себя не так, как все в детском коллективе — это посторонние… Так я чувствовал себя чужим.
У меня постоянно было желание привлечь к себе внимание. Но я совершенно не понимал, как это нужно делать. Нужно объяснить ребенку, что кричать, выделываться, показывать свой интеллект – это, конечно, все хорошо, но все-таки существуют какие-то другие способы привлечь к себе внимание. Беда в том, что такой ребенок не может не выделываться. Приучить его к тому, что весь мир вращается не вокруг одного него – это очень трудно. У меня вот такого не получилось, я считал себя прямо самым замечательным. Потом меня убедили, что я полное ничтожество. К пониманию этого я пришел достаточно поздно.
В начальных классах я считался суперумным ребенком, а уже когда стал постарше, стал учиться практически с тройки на четверку. Потому что, в общем-то, к учебе я особого интереса не испытывал, с одноклассниками отношения были плохие, с учителями тоже и с родителями. У меня не было абсолютно никакого стимула хорошо учиться.
Ребенок не должен бояться взрослого. Я почти ничего не рассказывал родителям, потому что я знал, что отец будет ругаться, что он будет надо мной смеяться, а мать реально не очень понимает, что такое школа. Собственно говоря, они оба не очень понимают, что такое школа и тем более, что такое была школа в 1990-х годах. Да и вообще было бы хорошо, чтобы взрослые поняли, через что приходится пройти ребенку в коллективе. В коллективе ребенку очень легко сорваться. Я ходил в школу и особо-то не обращал внимания на то, с кем дружить. С кем, чего, а потом бац-бац – оказалось, что у меня нет друзей, надо мной все смеются, я плохо учусь, а вот как так получилось? Как-то все-таки нужно уметь ребенка к этому подготовить. Может быть, даже ему стоит рассказать о людях. Я знаю одного ребенка, он пришел в новую школу, ему родители объяснили, что если там что, не стесняйся, дай сдачи. Вот он пришел, его там особо не трогают, ну, он и не общается. Новичок, к нему присматриваются. К нему подошел какой-то мальчик, новичок решил, что его сейчас будут бить, и он со всей души засветил мальчику по физиономии, и с ним вообще с тех пор перестали общаться. А оказалось, что в этом классе вообще не принято было драться. Нужно как-то ребенку объяснить, что люди могут быть разными, они могут быть очень разными, при этом нельзя ребенку говорить, что все хорошие, но и нельзя говорить, что все плохие. Нужно объяснять, что школа – это как бы такое бурное море, а чтобы удержаться там на поверхности, нужно трепыхаться как-то, нужно находить общий язык. Таким детям, как я, нужно рассказывать, как выстраивать отношения с окружающими.
Ребенок не должен бояться родителей. Мой отец постоянно орал на меня. Мои нервы этого не выдерживали. Когда такая вот громадина нависает над этим маленьким человечком и орет: «Ты не понимаешь мои слова! Пошел вон, не хочу тебя больше видеть!» Я пытался объяснить: «Папочка, ну, вот так-то…» Он орал, у него была ключевая фраза: «Разговор окончен!» Мне кажется, хороший родитель должен спокойно сказать: «Сын, ты очень плохо поступил. Я вынужден тебя наказать. Ты лишаешься телевизора на неделю. При этом я остаюсь твоим другом, твоим отцом». Мой отец, когда со мной не разговаривал неделю, он не просто со мной не разговаривал, он в соседней комнате разговаривал с матерью. Он нарочно громко смеялся, чтобы я слышал, что он как бы не переживает из-за этого – какой он замечательный, что он общается с матерью, а со мной не общается. Вот это вот его желание надо мной поглумиться осталось до сих пор. Я думаю: «Боже мой, ну, почему вот так все было неправильно? Почему он не мог по-другому самовыражаться?»
Самое главное, к чему я пришел со временем – люди, они часто говорят не то, что думают. Это абсолютно нормально. Если человек мне говорит, что ты такой хороший, замечательный, а сам при этом думает, что ты такое дерьмо – это абсолютно его дело. Человек может лицемерить.
Вот у меня есть такой друг. Он мне и друг, и начальник – мы вместе работаем в одной фирме. Он очень любит обо всех людях за глаза говорить гадости. И я совершенно не исключаю того, что он и про меня так же говорит. И причем мне от этого совершенно… ну, хочет говорить, пусть говорит. И самое главное, чему я научился со временем: люди, они не совершают подлости по отношению к другим, они действуют так, как им удобно. И это их право.
Когда я учился в школе и уже становился старше, у меня долгое время сохранялось – я никому не доверял. Когда появлялся новый человек, я в первую очередь прикидывал, чем этот человек может мне навредить. У меня был период, когда я абсолютно на всех смотрел вот так. Я был уверен, что мне либо все желают зла, либо им может что-то во мне не понравиться. Поэтому когда кто-то со мной о чем-то пытался говорить, я очень напрягался. То есть я вел себя неестественно. Я даже сейчас, когда общаюсь с людьми, веду себя очень напряженно. Если я чувствую, что разговор не клеится, я прекращаю его. Мне рассказывали потом, что я раньше на всех смотрел волком, что меня буквально все боялись. Вот уже когда я закончил школу, я боялся всех, но при этом все боялись меня. Я производил впечатление неадекватного человека: вот он молчит, молчит, а потом бац, и кинется, и вцепится в голову.
У меня в жизни был такой один случай. Я уже был очень взрослый, мне было двадцать лет. Мы сидели с друзьями на скамейке, к нам подошли какие-то малолетние хулиганы, причем они были явно нас младше. Причем было видно, что они такие щупленькие все, прокуренные. С нами был один молодой человек, который очень слабохарактерный. Они у него попросили сигарету, в итоге они у него отобрали всю пачку. Мы не вмешались, потому что слабый человек им добровольно все отдал. Потом они начали уже с нами разговаривать, типа у кого сколько есть денег, кто где учится – работает. Они видели, что мы старше, поэтому пытались у нас как-то выманить деньги. Кончилось все тем, что я сначала очень спокойно отвечал на их вопросы, при этом меня, прям, трясло всего. Я чувствовал, меня прямо злость переполнила. Меня трясло… У меня случился совершенно не контролируемый приступ злости. Один из них меня спрашивает: «Ты как стоишь передо мной?» Я стоял руки в карманы. Я ему очень спокойно ответил: «Я стою перед тобой так, как мне удобно. Я тебя не трогаю». Он меня ударил ладонью по щеке. Что было потом, я себя совершенно не контролировал. Я ударил его по лицу, он от моего удара упал, я его еще несколько раз ударил по лицу, пока он валялся, потом он побежал, а я не помню, что орал, но мне потом говорили, что я все матерные слова перебрал. Действительно во мне было очень много злобы. И эта злоба меня заставила все это сделать. Практически я это не контролировал. Как-то вот меня сама жизнь сделала таким.
До определенного момента я всего боялся, никому не доверял, даже на теплые взгляды, на вежливую интонацию всегда как-то либо огрызался, либо человек чувствовал рядом со мной себя неуютно.
Я постоянно чувствовал одиночество. Я всю жизнь был один. Чувство одиночества – это было мое абсолютно нормальное состояние. Я как-то всегда был один. Я в школе мало с кем общался, я редко выходил во двор гулять. Для меня было нормально целый день просидеть дома, у меня солдатики были, и я целый день с ними баталии разыгрывал или телевизор смотрел.
Знаете, я не боялся одиночества. У меня была депрессия часто. Особенно уже когда я стал подростком, она была по другому поводу. Мне, допустим, казалось, что у меня никогда не появится девушка. Или что я никогда не смогу добиться того, чего хочу. Мне просто одноклассники так часто говорили, что я такой никудышный, а мне всегда хотелось стать большим человеком. Мне казалось, что у меня может что-то получиться в жизни. Мне всегда хотелось стать либо писателем, либо музыкантом. В итоге я стал и тем, и другим, но мне казалось, что вот я никогда этому не научусь. У меня никогда не будет своей книги, меня не будут возить на дорогих машинах… Я всегда хотел стать большим, великим человеком. Это нескромно, но я всегда ощущал себя так. Я мечтал о славе. И сейчас мечтаю. Причем сейчас я уже делаю реальные шаги. По крайней мере, когда у меня издали мою первую книгу в Москве, я понял, что в общем-то, в принципе, все реально. И когда вот я в прошлом году давал концерт, мы с группой участвовали в концерте, там было несколько групп, моя группа выступала первой, мы сыграли, там стояла толпа молодежи, человек сто – сто пятьдесят, и все аплодировали нам. Все кричали: «Молодцы, молодцы!» Я понял, что это все реально абсолютно.
В самом раннем детстве у меня было чувство, что меня вообще все любят. Такое чувство у меня и сейчас. В самом-самом раннем детстве, когда меня очень любила мама, она постоянно таскала меня в редакцию, мною абсолютно все взрослые восхищались. У моей матери было много друзей и сейчас, наверно, есть. И все, знаете, люди такие – писатели, журналисты, потому что моя мать из этой среды. Соответственно, у моей бабушки пожилые всякие знакомые. Очень много внимания было, все мной восхищались, какой замечательный Андрюша, как он научился читать, какой красивый мальчик. Но, понимаете, среди этих людей практически не было моих сверстников. Ребенку просто необходимо расти среди сверстников.
Сейчас у меня есть своя тусовка, у меня очень много друзей. Есть такое литературное объединение, мы устраиваем мероприятия, а я там одна из ключевых фигур, один из организаторов. Я читаю и выступаю с музыкальными произведениями, и у меня там много друзей, ко мне все очень хорошо относятся, и я без ложной скромности могу сказать, что вот в этой компании я звезда. Вот сейчас, в данный момент, эта уверенность она всегда со мной.
Я могу сказать, когда я чувствую себя неуверенно. Не то, что неуверенно, скажем так, я знаю свое место. Вот на моей прежней работе. Там было кроме меня два молодых человека, они моложе меня, но один из них сын большого бизнесмена, сам бизнесмен. Другой женат. Я чувствовал, что с этими людьми должен себя вести как подчиненный с начальником. Начальник меня постоянно ругал. Я никогда не возмущался, хотя не всегда меня заслуженно ругали. В основном, конечно, заслуженно, потому что руки-то кривые – филолог. Но я поставил такую цель, что на этой работе я – как бы это не я. Что я вот такой замечательный, просто в другом месте. А на работе я просто рабочий: пришел, надел свою засаленную рабочую форму. Я должен работать, мне за это платят деньги. Здесь как будто отключается моя гордость, мое самосознание, хотя гордость из меня вышибли давно, еще в школе. Вот меня на работе ругают: «Вот ты там... Ты плохо работаешь». Я говорю: «Да, извините, я виноват, я все исправлю». А когда вот я ухожу с этого рабочего места, я опять становлюсь собой.
Самое главное – такого ребенка нельзя как-то принижать. Этот ребенок чувствует себя пупом земли, но если его в этом разубедить, он начнет чувствовать себя ничтожеством. Поэтому пусть он лучше будет чувствовать себя пупом земли, чем ничтожеством. Ему нужно преподать азы общения с людьми, которые не разделяют его взглядов. Когда я работал учителем, то таких детей, как я, увидел уже со своей стороны. Мальчик, допустим, в третьем-четвертом классе, его считают все очень умным, он сам себя считает очень умным, он пытается разговаривать как большой человек, пытается задавать умные вопросы. При этом его не столько интересует ответ, сколько ему хочется задать этот вопрос, чтобы все видели, какой он весь умный и замечательный. И я заметил, что мне неприятен такой ребенок. Что умный – молодец, но не обязательно это всем показывать. А я таким и был в детстве.
Таких детей с самого раннего детства надо воспитывать так: его нужно особо сильно не осаживать, он, может быть, лидером вырастет. У меня были все задатки лидера. Лучше, мне кажется, научить его, как правильно быть лидером, а не принижать его. Но в течение многих лет у меня их так подавили, что я чувствовал себя полным ничтожеством. Вот сейчас уже ко мне все это вернулось. У меня есть музыкальный коллектив – вот там я лидер. То есть я осознал, что такое быть лидером. Но опять же это ко мне пришло только буквально в последние два-три года.
Если ребенку нравится на всех задираться, всеми командовать, то пусть уж лучше делает это правильно. Детский коллектив так устроен, что если ваш ребенок там не будет лидером, значит лидером будет кто-то другой, а ваш ребенок будет ему подчиняться. Мне все пели дифирамбы, какой я хороший, какой я замечательный, но никто меня не учил, как надо находить общий язык со сверстниками. В крайних случаях, надо учить защищаться. Сейчас я считаю, что обязательно нужно ребенка учить разрешать конфликты без применения физической силы – договариваться.
Ребенком я очень переживал несправедливость.
В первом классе постоянно всех пересаживали. Меня посадили с одной девочкой, она постоянно говорила: «Не качай парту». Причем мне никто больше этого не говорил. Она мне почему-то говорила, что я постоянно качаю парту. Я такого никогда не делал, как мне казалось, но что-то мне мешало ей возразить. И когда уже она пожаловалась учительнице, та сказала ей: «Я от тебя эту трясучку отсажу». Мне было обидно. Как меня, замечательного ребенка – ведь я там был на очень хорошем счету, в том числе и у этой учительницы – могут так обижать. Но я почему-то не смог ничего сказать. Мне это показалось очень несправедливым. Ну как же так? Ну что это такое? Ну, я, конечно, ничего учительнице не сказал, но для меня, первоклассника, это был чудовищный удар.
У меня был случай в жизни, когда я в Москве ночевал на вокзале с группой товарищей. Мы познакомились с ними в поезде, они ко мне прибились. У меня был билет, я мог пройти в зал ожидания и там ночевать, хотя бы на сиденьях, а я остался. Я спал на бетонном полу вместе с ними, я почему-то чувствовал, что этих людей оставить не могу. Как-то вот не по-человечески. Но при этом я понял, что вот такого отношения других людей к себе я не жду.
Ну, вот допустим, я сейчас встречаюсь с девушкой, я ее очень люблю, она меня тоже. Но я чувствую, что если что-то изменится, она найдет себе другого молодого человека и скажет: «Я не хочу с тобой больше встречаться». Кто-то вот посчитает это предательством. А я знаю, что так устроена жизнь. Что люди иногда расстаются. Я даже знаю, что она, может быть, с кем-то встречается втайне от меня. Что самое интересное, когда я с ней начал встречаться, то был уверен, что у нее кто-то есть и что она со мной встречается втайне от него. И меня это устраивало. Потом я узнал, что это действительно так и было, но она этого человека очень быстро бросила ради меня. И меня это очень удивило, честно говоря. В итоге я привык к этой несправедливости, так как понял, что, по сути дела, жизнь вся состоит вот из этого.
Другой пример. На моей работе наступил момент, когда мне стали платить очень мало, потом деньги платить перестали. Я знаю людей, которые, когда задерживают зарплату, все подсчитывают, кто им сколько должен, и добиваются справедливости. А мне проще простого оставить этих людей в покое.
Несколько лет назад я работал корректором в газете. Ко мне редакторша стала очень сильно придираться. Сначала я работал нормально, потом ей показалось, что я пропускаю много ошибок. Я проверял, старался, хотя был с ней не во всем был согласен. И как-то раз она меня отстранила от работы на пару недель, говорит: «Я обращусь к учительнице русского языка, профессионалу», — типа того: «Ты пока погуляй». Они мне остались должны денег за работу, но я туда больше не ходил, не звонил и за деньгами не приходил. Я чувствовал, что они поступили несправедливо, но я не чувствовал на них никакой обиды, ничего. Я просто потерял к ним интерес. До определенного момента я по поводу каждой несправедливости очень сильно переживал, были и депрессии. Но наступил такой момент: если человек поступал со мной несправедливо, то я терял к нему интерес. Ни злобы, ни обиды не возникало, ничего. Я просто чувствую, что общаться с ним мне больше не нужно. И он просто как-то пропадает из моей жизни, абсолютно сам по себе. И причем, вы знаете, таких случаев было очень много, вплоть даже до того, что люди, которые считали себя моими друзьями или я их считал своими друзьями… просто наступал такой момент, когда у меня как-то с этим человеком прекращалась вся дружба. Я не чувствовал никакой обиды или расстройства. Я привык, что жизнь состоит из таких несправедливостей. И если реагировать на каждую несправедливость, то просто от тебя ничего не останется.
Я боюсь обидеть человека. И дело даже не в том, что он обидит меня в ответ. Даже когда мне это ничем не грозит, я все равно боюсь человека обидеть.
У меня был друг…. Потом мне рассказали, что он учится в каком-то ПТУ, его там считают умственно отсталым, обижают по-всякому. Он начал ко мне тянуться. Он такой малолетний алкоголик, а я не пью, не курю. Он как-то ощутил меня своим старшим товарищем, другом. Причем я этого человека никогда своим другом не считал, но он постоянно, назойливо мне звонил, приглашал куда-то погулять. Я чувствовал, что этот человек мне совершенно не нужен, и я и не смог ему сказать: «Извини, общение с тобой мне совершенно не нужно». Я боялся его обидеть. Вот это у меня тоже идет как-то с детства.
Иногда людям нужно уметь сказать правду в глаза. Если человек, допустим, написал очень плохой рассказ, мне его показывает, я обычно либо просто говорю, что я не занимаюсь критикой, либо говорю, что рассказ плохой. Пару лет назад, когда мне подсовывали посмотреть какой-нибудь рассказ, я все-таки вынужден был его читать и говорил: «Ну да, хорошо, замечательно».
Во мне никогда не было желания обидеть человека. Это пришло уже позже, когда у меня начались очень плохие отношения с одноклассниками. Когда я уже просто ненавидел всех. Но когда был совсем маленьким ребенком, я никого не хотел обижать.
Мне всегда хотелось кому-нибудь помочь. Такому ребенку кажется, что весь мир вращается вокруг него. Мой отец как-то все строил на запрещении. Вместо того, чтобы запрещать, меня нужно было подталкивать на некое созидание. Родители ребенку должны все показывать на своем примере. Вот когда я уже был в более сознательном возрасте, то есть уже не ребенок, отец обращался ко мне с пафосной речью: «Мать у тебя одна, ты должен ее защищать». Прошло там некоторое количество времени, он за что-то начал ругать нашу маму, довел ее до слез. Я с полным соответствием его указаниям за нее заступился: «Не надо маму трогать!» Он мне говорит: «Вот тоже мне, защитник нашелся». То есть, я рос вот в каком-то таком двуличии. А если учить ребенка чему-то хорошему, то важно, чтобы у родителей слова не расходились с делом.
Мне всегда в детстве говорили, что курить и пить это очень плохо. Однажды, когда все сидели за столом, чокались, и я тоже свой стаканчик протянул, чтобы чокнуться, а мне отец сказал: «Больше так не делай». Сказал очень строго, и у меня там что-то екнуло внутри. Или как-то раз я с какой-то палочкой сидел и делал вид, что курю, меня тоже наругали за это. Как-то у меня это отпечаталось, и с тех пор я в жизни не пил алкоголь, не выкурил ни одной сигареты за свою жизнь. Это пример того, как все-таки мне родители показали мне хороший пример. Мой отец постоянно занимается спортом. Я видел, что у него здоровье могучее. Это во мне вызывало уважение и до сих пор вызывает.
Ребенка надо учить помогать. Я редко видел, когда отец что-то делает по дому. Как-то раз увидел, как он моет пол, совершенно без обиды сказал: «Отец, ты что-то делаешь по дому», он так на меня заорал, он так меня всего изругал: «Я с тобой не разговариваю, иди к себе в комнату и сиди там». Он говорил, что думал, и каждый раз для меня было шоком, когда меня отец очень грубо осаживал.
Такой ребенок очень четко видит любую фальшь. Он видит любую наигранность. Его это очень сильно коробит. Вот, например, мой отец из рабочей семьи, сам всю жизнь работал на заводах. Сейчас у него неплохая пенсия, потому что в молодости работал на «ГАЗе». Он работал еще где-то в трубопрокатном, но суть не в этом, а в том, что вот он такой рабоче-крестьянский интеллигент, у нас дома хорошая библиотека подобрана, это замечательно. Но вот у него привычка, я не помню, как это называется – «старо-петербургское» произношение – «грешневая каша» или «булошная» – меня это коробит. Вместо «щи» говорит «ши».
Я очень четко слышу, когда человек смеется искренне, а когда он имитирует смех. К сожалению, в большинстве случаев, когда человек смеется, скорее всего он смех имитирует. Меня это просто нечеловечески коробит. Если не смешно – не смейся, а если хочешь сделать человеку приятное, это можно сделать другим способом. Грешен, я просто сам когда-то так же делал, опять же из-за моего нежелания обидеть человека.
Моя мать как-то раз на меня рассердилась из-за того, что, когда она знакомила меня с какими-то своими друзьями, я был очень мрачный. Она говорит: «Ты как бубука». А почему, собственно, я должен был быть таким, как надо ей? У ребенка есть настроение, он что думает, то у него и на лице. Может, он о чем-то своем думал… Ребенок может быть грустным без всякой причины. Может, эти люди ему кажутся чужими.
Отец очень любил меня таскать в музеи. И в краеведческий, потом еще на улице Рождественской – там церковь, а при советской власти был музей. Я подчеркиваю, в музеи он меня таскал, когда я еще был дошкольником или только вот в начальных классах учился. Но дело в том, что ребенок такого возраста в музее ничего не понимает. Допустим, меня отец привел в музей, там стоит чучело, наряженное в платье. Я не вижу, что это старинное платье, я вижу именно чучело, наряженное в платье. Мне жутко от того, что я нахожусь в этом огромном зале, где больше никого нет, стоят эти чучела, пусто, тишина, жутко. Еще более страшные были экспозиции, посвященные природе, чучела животных. Мертвые животные, застывшие. Ребенку это жутко.
Наша учительница по истории сказала хорошую фразу. Когда я пытался перед ней выпендриваться своим интеллектом, который мой папаша пытался в хаотичном порядке впихать в меня и пытался убедить, что быть умным это хорошо, аона мне сказала замечательную вещь: «Многознание не есть знание». Сейчас я действительно придерживаюсь такой точки зрения, что ребенка нужно развивать, но не нужно считать себя умнее других и не нужно насильно делать ребенка умнее других. Мне вот, например, никогда не давалось чистописание. Я до сих пор пишу очень коряво. Когда-то я действительно из-за этого переживал, а потом просто убедился, что у каждого человека свой почерк и стыдиться тут нечего, тем более, что в наше время, если есть компьютер, то от руки писать ничего не нужно, только где-то расписаться иногда в каких-то документах, но для этого не нужно иметь каллиграфический почерк. Когда-то вот я очень переживал из-за этого. И мне никто этого не объяснил. С ребенком нужно быть близким, чтобы он делился с вами своими переживаниями. А взрослым необходимо все объяснять, чтобы переживаний не было.