Габены о детстве

Профориентация
Габен. Сенсорик, логик, интроверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Габена

Габены о детстве
Алексей Т.
Николай А.
Елена М.
Михаил К.
Василий Н. Как воспитывать маленького Габена. (Отец Габен рассказывает о воспитании своей дочки – Габена)

Николай А.
 
Ребенком я принимал участие в театрализованных представлениях всевозможных: в пионерских лагерях, в школе.
Когда в десятом классе, у друга появилась девочка, она позвала его в театральную студию. К театральной студии он и меня подтянул, потом народ собрали, и до сих пор мы все дружим, то есть на протяжении лет двадцати или больше. У нас уже дети ходят в эту студию.
Был первый спектакль, в котором мы участвовали. Он был по «Молодой гвардии», назывался «Спроси когда-нибудь у трав». Сюжет такой, что встречаются как бы в памяти все участники тех событий: фашист, точнее гестаповец, предатель, полицай, все герои. Идут размышления о том, почему так поступили, почему так произошло, почему каждый выбрал свой путь такой, все общаются.
Когда разбирали роли, руководитель нашей студии говорит: «Что ты выберешь?» Я говорю: «Я выберу гестаповца». – «Как? Да ты что?» Я понимал, что человек – вот тот гестаповец, он был старше их, старше вот этих молодых ребят, которым было там семнадцать, двадцать – вот в этом промежутке. Мне казалось, что я старше своих ребят.
Во втором спектакле, который у нас был, я был доктором медицины Саломоном Марковичем Гольбчек. Не просто так, то есть.
За жизнь я был Дедом Морозом, еще там — КВНщиком. То есть – разлет. Я ведь до сих пор участвую в театрализованных представлениях.
Власти над людьми хочется. Назвать можно, конечно, это властью, но мне надо, чтобы выполнялись принимаемые решения. Ставишь задачу и спрашиваешь.
Если человек не решает эту задачу, если он плохо выполняет — меняется к нему отношение, его не берут в расчет. Ну, скажем так, решить какую-либо задачу. Вот, грубо говоря, приведу пример: вот он может решить задачу на сто рублей, а может решить задачу на рубль. То есть он со ста рублей переместился на рубль, все, он будет решать эти задачи на рубль. Если человек не решает задачу — решаешь задачу сам, но отношение к человеку понижается на рубль. И совершенно так переводишь, и все. И когда ты безразличен человеку, и когда он ставит перед тобой задачу на сто рублей, то решаешь ее на рубль.
Допустим, если я мою посуду, мне не нужны помощники. Но если ты хочешь помогать, пожалуйста, занимайся, я буду заниматься другим делом. Я выполняю свою задачу. Если тебе надо десять помощников – нафига ты вообще. Партнера можно поменять.
Мы с друзьями попали в одну неприятную историю. Спрашиваю: «Что нам светит?» – «Что тебе сказать?» – «Вот то-то». – «Угу, угу, угу». – «Так, время у нас есть?» – «Есть». – «Все, поехали». Решение задачи чик-чик-чик-чик, как сказку рассказать чик-чик-чик-чик, все. Вопрос другой сразу. Ну, проиграли, а забудь, теперь все на этом. Ну, влетели, значит влетели. Был взят тайм аут по времени, просчет прошедшей ситуации, потом уже анализ ситуации состоялся.
В семьдесят девятом году я попал в санаторий. Самое яркое впечатление той поездки был день приезда. Почему так он сильно запомнился? Потому что первый раз было такое ощущение… Я обнимался с ребятами, то есть мне тогда было девять лет, я обнимался с ребятами такими же, как я — девяти и восьми лет. Как сейчас помню, что один паренек был из Якутска, другой из Новосибирска. И я с ними обнимался, как с близкими друзьями. Сильно запомнился тот день тем, что я приехал в новую обстановку, и мне были рады, и я был рад тому, что мне рады, и мы подружились. Мы потом какой-то промежуток времени переписывались, уже после санатория.
Санаторий был детский. И там дети отдыхали без родителей. Жили два месяца. Там лечились и учились, дружили, гуляли – все там было в одном флаконе. Но самое яркое впечатление — от первой встречи, как люди повстречались. Жили дружно, там не было какой-то зависти, потому что все были в равных условиях.
Ребенок должен всегда ощущать себя в команде, именно в команде. Ребенок должен оценивать правильность действий этой команды. Направленность действий этой команды, ну, грубо говоря: не укради, не убей. То есть ребенок должен изначально понимать, что черное, что белое. Родители, школа — по крайней мере, я раньше так думал, они все равно давали какие-то установки, что такое хорошо, что такое плохо. Ребенок это осознает.
Конечно, у детей есть чувство зависти, от этого никуда не уйдешь. Я пытался поразмышлять на тему зависти. Мы жили в доме, где на тот промежуток времени было много коммуналок. Люди тоже были разные. У некоторых было сложное материальное положение, скажем, родители выпивали. У нас в подъезде паренек был такой. У него была тяжелая судьба. Родители пили, хотя, когда не стало матери, отец взялся за голову. И, в общем-то, Витька тоже некоторое время выпивал. Потом он начал заниматься спортом, закончил техникум. В последний раз я видел его на работе в милиции, то есть офицером. В какой-то момент он взялся за ум, а то был бы отморозком просто.
Жили на тот промежуток времени довольно-таки все практически в равных условиях, где-то там чуть лучше, где-то чуть хуже. У другого моего одноклассника, отец тогда занимал не то, чтобы высокое положение в такой иерархии, ну, в какой-то момент жизни он был главным редактором газеты. И Мите, сыну его, многие вещи спускали, даже в школе, зная, что он это сделал там, закрывали на это глаза, «тащили за волосы». Когда Митька не сдал экзамен, на двойку сдал, и вдруг говорят, что там перепутали оценки, за литературу поставили тройку, а за математику четверку, на которую он не сдал на самом деле. Ну, было конечно смешно по этому поводу. Вот это все было мне объективно видно. Видно — какое отношение учителей к ученикам было разное.
У кого-то родители работали в торговле – это тоже было заметно, то есть, и как одевались, и как обеспечивались, и как вопросы разруливались – это тоже было видно. Если, грубо говоря, дурак есть дурак, но все равно его от каких-то вопросов, как говорится, «отмазывали». Среди нас был и сын директора завода, он был с нами на равных.
И сейчас, наблюдая со стороны, как расслоилось общество, я считаю, что у меня было очень счастливое детство. Мне родители предоставили возможность испытать и попробовать все, что я хотел. Хотел заниматься хоккеем – вперед и с песней. Отправили меня в художественную школу, походил два месяца учиться рисовать. Потом это надоело, потому что это было воскресенье, а там будильник был по воскресеньям, а надо было идти туда, куда-то там чего-то рисовать, да и не хай себе. Ну не художник, да и сильно-то не переживал по этому поводу. Один раз, уступив родителям, для сглаживания семейного скандала, я стал заниматься музыкой. Целых два года. На баяне. Еще было бы правильно направить меня в спорт – лыжи и плавание.
Вот сейчас проводят разные мероприятия типа: «Мама, папа, я – веселая семья» или «Спортивная семья». Нужно с ребенком участвовать в этом, дать попробовать вкус победы. Это в какой-то момент и раскрепощает, и, скажем так, побегаешь, поплаваешь со своими друзьями, с которыми участвовал в этом деле. Компания важна, нужны секции, нужно чем-то заинтересовывать ребенка. Хотя, может быть, в какой-то момент на него надо проявлять такой вот нажим (мягкий, но нажим).
Плаванье, допустим, развивает двигательный центр, мускулатуру и рост, и все остальное – это ему нужно объяснять. Ребенку надо участвовать в соревнованиях. У каждого ребенка есть желание победить.
Возьму опять же пример из своей жизни. Когда в пионерском лагере гоняли в футбол, я всегда был в защите. В защите, но вцепишься, так вцепишься. Габенам все равно, пускай защитник, пускай вратарь, но он — профессионал на своем месте, вот это тоже важно. Я много раз ездил в пионерские лагеря, мне нравился конец своих поездок, когда собирались в очередной раз у воды, то есть, пятьдесят человек — из этих пятидесяти человек ты уже с кем-то не раз ездил. Ты многих знаешь. Тебе рады.
Для такого ребенка важно не только расти в детском коллективе, но и то, чтобы этот коллектив был постоянен. Это один из факторов определенной адаптации такого ребенка. Пускай из группы детского сада, раньше там человек по тридцать, наверно, в группе было, так тот же пяточек человек вместе потом в школу пошли бы. Ребенку уже намного проще было бы, потому что кто-то с кем-то дружит, опять же в детском саду гуляли вместе. Определенные отношения завязываются у ребенка во дворе, а когда из одного двора идут в одну школу – это уже круг.
Тут есть еще нюанс, одна проблема: опасно, если у ребенка был замкнутый круг общения. Ведь этой проблемой довольно часто у нас страдают дети военных. Наблюдая вот со стороны, опять же среди своих одноклассников, когда вот появлялись новые люди — было заметно, потому что они приезжали и не совсем вливались в коллектив. Мне удалось видеть один раз, когда пришел новый человек, совершенно новый, он практически никого не знал, но он до такой степени влился в этот коллектив... Это я не знаю, я бы, наверно, так не сумел… Когда начинаешь общаться с новым человеком, смотришь, как реагирует человек на твои просьбы. Изначально нужно дружелюбие.
Перед поездкой в пионерский лагерь родителям нужно поподробней все рассказать, как там бывает. Габену будет комфортно, если родители как можно подробнее объяснят, что может быть в неизвестной ситуации. Возьму опять же пример: пионерские лагеря, где вот это все проявляется. Посадили в автобусы, оторвали от родителей, повезли куда-то. Пионерские лагеря, обычно они на плече досягаемости, там тридцать – сорок, ну семьдесят километров. Родителям надо детям рассказать, как у них это дело происходило (пребывание в пионерском лагере), поделиться воспоминаниями, это было бы очень правильно. Если ребенок задаст вопрос как это было у родителей, вот здесь самое правильное будет решение, если родители сумеют честно ответить, как дело было. В пионерском лагере — это как в армии: быстро раз, отвалили и все, вперед и с песней. Через какой-то промежуток времени опять же создаются группировки внутри. Кто-то с кем-то дружит, кто-то с кем-то не дружит. И элементарно создаются ячейки общества и команды, а потом «комната на комнату».
Такого ребенка необходимо приучать помогать другим людям. Если родители просто не оказывают эту помощь, ребенок просто не поймет, как это надо делать, и не научится этому. На словах он просто не поверит. Ты можешь рассказывать, какой ты был хороший, но это надо увидеть. Просто элементарно, папе звонит друг и говорит: «Вот, помоги!» Чтобы ребенок увидел этот момент, он должен пойти вместе с отцом. Отец говорит: «Жень, пойдешь со мной, пошли!» Вот, и если ребенок видит, что отец помогает… А если он говорит, что сейчас не могу, занят…, скажем, голова болит, а сам сидит бездельничает…
Необходимо учить отношениям мальчика с девочкой, девочки с мальчиком. Что может быть нужно объяснить той же девочке? Если мальчик дернул за косичку, то это один из вариантов обратить внимание, то есть это один из вариантов предложить дружбу. А если девочка тебя огрела, то это вполне возможно, что потом она тебе что-нибудь даст типа конфеточки. Есть обязательный элемент игры, как бы. Конечно, все зависит от возраста, как это все будет происходить.
Я обращаю внимание на взгляды. Вижу во взгляде превосходство силы. Хотя через какой-то промежуток времени покажется, что это — дутое превосходство. Я это чувствую по его состоянию, говорю это, уже зная немножко себя: мы такие, вроде бы, мягкие, белые и пушистые, но наш бронепоезд стоит на запасном пути. Лет пятнадцать назад, когда я тут подбивал клинья к одной девушке, вместе учились, она мне вдруг вспомнила историю: когда мы ездили в школе на морковку, и в какой-то момент она в меня кинула, я в нее кинул, она говорит: «Ты вскочил, швырнул в меня эту морковь, ну, что-то сделал, и взгляд был в этот момент такой, что я его по прошествии всех этих лет помню, и становится страшно».
Если я успеваю сжаться, то торможу взгляд, я понимаю, что в этот момент, когда у меня появляется вот этот взгляд (внутри все кипит), человек рядом перестает быть человеком, он стал целью… Вот, навел прицел – все, вот как только вот это сошлось, то тут уже работает такой страшный автомат, вывести человека из строя, наглухо, по возможности. Вывести его из строя так, чтобы ему оказали помощь медицинскую… Когда вот этот взгляд проявляется, не так часто доводилось его, как говорится, «доводить» до этого перекрестья. Вот здесь уже происходит осмысление, потому что знаешь и можешь человека убить. Такое проявляется, когда встаешь на защиту себя, семьи, дома. То есть, когда встаешь на эту защиту, чувствуешь, что наше дело правое, мы победим, и победа будет за нами, то тут уже без разницы, тут уже без вариантов.
Есть еще один момент. Момент в чем заключается: когда ребенок не прощает предательство, независимо от того, когда оно произошло и как. Ребенок любит своих родителей независимо от того, какие отношения. Все равно эта любовь есть, потому что мама и папа – это практически неделимо. И если вдруг происходит предательство, сложнее отцам в этом плане, потому что мама-то как бы всегда рядом, а папа где-то пропадает. И если нет в семье открытых отношений, то это предательство, и оно будет считаться им долго, и оно очень сильную роль сыграет потом... Ненависть западет в душу... Она остается на всю жизнь, и она помнится долгие годы. Хотя потом, по прошествии времени, когда человек может оказаться в той же самой ситуации, происходит период переосмысления, но вот та обида, она помнится всю жизнь.
Не должно быть у родителя воздействие на ребенка одним просто криком, должен быть аргумент, почему этот крик создается. То есть взрослый — он все равно более адекватен, должен больше контролировать. Вот, вместо того, что бы лишний раз крикнуть, там: «Ты дурак! Ты, там, безмозглый!» — родитель должен посмотреть… Надо другим путем воздействовать.
Когда у меня была первая жена, у нее был ребенок, девочка. Ну, прикладывал я ей по заднице, чтобы дисциплину навести. И вот в один момент, собираясь в ясли, ребенок вдруг раз, прям так – прикрыл попу. Для меня это был такой шок.
Ребенок знал, если прольет что-то, ей вытирать. В свое время меня приучали ко всему этому делу, если посуду мыть – у меня двадцать своих фартуков было, то есть, я, там, с табуреткой все это: я же делаю работу, я за нее несу ответственность! То есть вот эта ответственность, она как раз и прививается в этот момент.
У моей супруги в семье, все ходят и выполняют одну и ту же работу, и никто не несет ответственность за результат этой работы. И каждому нужно по помощнику. Хотя стоишь, смотришь, а что ты делаешь вдвоем-то?! Вот ты делай одно, ты делай другое. Ты несешь ответственность, ты делаешь и несешь ответственность.
Если ребенок хорошо что-то сделал – надо похвалить.
Похвалить. Похвалить, и при том, желательно, не только в своем кругу, а похвалить еще где-то, перед кем-то, перед соседями – это стимулирует, и в то же время тебя могут поставить в качестве примера перед другими. Когда вот родители говорят: «А вот там, а вот Вася, а вот Петя хороший, а ты вроде бы совсем никуда не годишься». А я вот хорошо посуду мою, а он, Вася, не моет. Аргумент? Аргумент. Он там учится, ну и я учусь… плюс, минус, плюс, минус, а вот я посуду мою, а он не моет.
В свое время отец со мной занимался математикой. Слез было пролито… вагон с тележкой. Почему? Значит, на написание каждой цифры отводилось две секунды, все по секундомеру, проверялось, насколько быстро работают мозги. Развивалась способность считать и это пересчитывать. Доставались старые какие-то учебники пятидесятых годов, которые я до сих пор хочу куда-нибудь выкинуть, но все равно думаю, может передать куда-нибудь. Потому что я знаю, просто в памяти осталось, что сын директора школы, который был старше меня, года на два, наверно, он говорил: «Да мне отец тоже дал учебник, когда я учился в пятом классе, дал учебник и заставил: «Цигель – цигель, ай лю-лю, вперед и с песней». – И весь учебник перерешать». Вот это и наработка, и тренировка.
В учебе я был под контролем родителей. Вроде бы и память была, но стихи не укладывались. Вроде и рассказать-то что-то мог, а все равно не то. Родители на русский смотрели как-то так – ну, ставят тройку, ну что спрашивать, ну не умею, как говорится… Отец со мной занимался немецким языком, математикой занимался. Какие бы у нас с ним не складывались потом отношения, я, теперь вот с высоты этих лет, смотрю, да, действительно я ему благодарен. Хотя, когда мне говорили, что скажешь спасибо, я не мог в это поверить, какое там спасибо… до терроризма доходило. Какое там спасибо, за что е-мое? Отец занимался, а мама говорила: «А, на фиг!» Если мама не стимулирует это дело, если у родителей идет раздрайф, то результата не будет, то есть ребенок будет метаться в учебе.
Не спускать, не спускать, должно быть это все под контролем. Ну, по каким-то параметрам и дальше контролировали. Я женился, отец у меня следил, чтобы я не курил. Контроль со стороны отца у меня пропал, такой уже окончательный, практически, когда он приехал ко мне на выпускной.
У меня отец профессиональный модельщик, как говорится, с руками. Он был преподавателем, помимо основной работы он был преподавателем судомодельных, авиамодельных кружков в разных техникумах. Я тоже там был, тоже участвовал. Ездили мы на соревнования. Помимо этого мы ездили с ним на соревнования просто в качестве зрителей. Все преподаватели по большому счету друг друга знали. Какой бы город ни был большой, все же друг друга знают, общаются. Мы-то в один заедем, то в другой заедем, там посмотрим, тут посмотрим, то есть, даже просто они решают свои вопросы. У меня отец такой технически настроенный… Это очень важно бывать с ребенком везде, если все просто откладывать, там, типа завтра-послезавтра, на пятое-десятое – это один расклад, а когда тебе что-то пообещали и сделали, это очень важно, день прожитый не зря. А если еще и ходили всей семьей, это еще больше фактор. Не зависимо от того интересно матери это или не интересно. Она должна просто присутствовать. Пускай просто сидеть, она должна быть. Это должно быть обязательно. А если она не была, то должна выслушать, ну, скажем так, с максимум внимания. Потому что, если событие яркое, раз десять о нем расскажешь. Маме, конечно, надо задать наводящие вопросы, чтобы ребенок поделился, мало того, он может рассказать о том, что и друг за это время появился, потом, может быть, с людьми-то опять же законтачил.
А вот, Дом пионеров Чкалова… Мы в восьмидесятом году приехали туда на соревнования, судомодельные соревнования на 23 февраля. И мы сделали авианосец, судомодельный, контурный. По тем временам, это, вообще, было что-то с чем-то. Мы немножко отступили от регламента, надо было пойти немножко другим путем, ну на тот момент просто этого не уловили. Мы с отцом всю ночь перед соревнованиями красили – у нас был авианосец, такого ни у кого не было, и он у нас шел, точно на победу. А перед соревнованиями есть еще стендовая оценка, то есть смотрят. Нам сказали: «Или снимайте авианосец с соревнования, потому что, вроде, не подходит или делайте что хотите». Нам обрезали палубу. Сам отец обрезал палубу авианосца со всеми самолетами. Там у ребят были такие глаза. Он разрушил эту модель, чтобы все-таки поучаствовать в соревнованиях. Там трудно переделать — эта палуба авианосца, она имеет свою конфигурацию.
Это подстава была. Если бы в честных соревнованиях, это было бы не так обидно, а вот, когда все тебе уже завидуют и практически говорят там: «Все, медаль твоя», – и тебя скидывают просто-напросто взрослые дядьки из-за того, что он премии не получит за это, это было самое обидное. Мы понимали, тебе находят общие слова, но ты знаешь, и вся команда это понимает, что там были свои ноу-хау, то есть этого больше ни у кого такого не было. Слезы были, там не то что бы в душе, там, они были слезы самые настоящие, то есть в тот момент это были слезы, потому что тебя обобрали. Может быть, еще отец совершил ошибку в том плане, что модель, не посоветовавшись, уничтожил, он ее обрезал. Если бы она осталась, но не допустили, а так она была изуродована. Ой, как жалко! Такого-то ни у кого не было...
Зависть свойственна такому ребенку.
У сына директора завода, у него были краги. Хоккейные, прям, самые настоящие, из команды «Торпедо» подогнали, ни у кого такого не было, ну ни у кого. И так хотелось такие. Мне хотелось спортивный велосипед. Можно, грубо говоря, взять «Запорожец», но мне интересней «Мерседес», и не хай с этим «Запорожцем», мне можно ждать... я подожду, значит «Мерседес» будет. Практически вот по всей жизни я так к этому и иду. Не все сразу, то есть вот у меня многие друзья всего набрали, китайского барахла. Я сначала все поизучаю, всех потрясу... А спортивный велосипед хотелось, у меня был тогда «Школьник», велосипед, которым я, так сказать, виртуозно владел на тот момент, но мне хотелось иметь спортивный велосипед. Не просто велосипед, а именно спортивный…
Ребенок замечает, кто, как материально живет, может завидовать.
У меня не было в детстве магнитофона. У всех был, а у меня вот не было. Была обида на родителей. Потому что обещали, а не купили… Вроде бы у всех есть, все музыку слушают, а ты только радио слушаешь, как отсталый. Вот это да, это было. Хотя, с другой стороны, вот у меня был зеркальный фотоаппарат, точнее у отца, и ни у кого больше не было. У меня снимки лучше были.
Такой ребенок хорошо запоминает факты. Вот самые яркие воспоминания, опять же из школьного детства, эту историю мы всегда вспоминаем, когда встречаемся на протяжении этих двадцати пяти лет. Была весна восемьдесят пятого. Был у нас тогда предмет такой – «Основы права советского государства». И готовились как раз выборы. И мы изучали параграф как раз «Верховный совет, состав Верховного совета». И получилась такая ситуация. Я ожидал момента, когда надоят козу (ходил за козьем молоком), в это время я стоял у подъезда и читал биографию нашего директора завода, она висела на двери. Ну, биография как-то она же все равно так запоминается: родился тогда-то, женился тогда-то… то-то, то-то, то-то… И вот наступает следующий день, занятия, меня вызывают, Верховный совет тогда состоял: 2% колхозников, 10% рабочих, там, 0,5% профессоров. Да вот на фиг мне все это дело запоминать, вот мне надо это — лишним голову забивать, этой фигней. Я там .… бе, ме, бе, ме… и тут учительница задает вопрос: «У нас выборы состоятся, ты знаешь, кто у нас кандидат?» Класс в этот момент... вот, сидит 40 человек и грохают от смеха. Я так: «Не помню как отчество, Гена Бревнов», – она: «Молодец, знаешь. А ты можешь рассказать его биографию?» Вот класс до сих пор вспоминает эту историю, почему? Вот когда она сказала: «Можешь рассказать его биографию?» Класс содрогался от смеха, ребята падали со стульевот ржачки,когда, через пару минут, я закончил рассказывать его биографию – чем он награжден, где он учился, там женился и …учительница стояла так..., 40 человек сидело так…, это было что-то с чем-то. У меня друг сидел с такими квадратными глазами. Когда я сел, он: «Да откуда ты знаешь, она заставила тебя учить?» Я: «Нет, вчера на подъезде прочитал». Это было что-то… Она посмотрела, сказала: «Ну, за параграф тебе три, за депутата — пять, в сумме получается четыре». У меня эта оценка – четверка, пошла в аттестат. Это было что-то, и я с гордым видом…
Такой ребенок запоминает факты непроизвольно. Они проскакивают, как бы так, мимо, но они зацепляются просто-напросто. И при необходимости он может вытащить все это из памяти. Какая-то информация осядется, но половину этих фактов он может вытащить. И если он целенаправленно не изучал, он вытащит практически все. В отношениях все зависит от того, какой есть юмор у человека. Когда я выходил к доске, практически Петросян приехал, просто, дешево и сердито.
В детстве Габену хочется похулиганить. Одна из традиций – это поливать прохожих. Ну, недаром был мультик про Чебурашку, там, Старуха Шапокляк поливала. У нас дом пятиэтажный был. У каждого был свой сектор, скажем так сектор обстрела. И в этом не поучаствовать — это ж вообще было грешно. А к нашей соседке переезжала внучка из Белгорода, вот мы вместе с ней на пару, то есть я на правах старшего ее обучал, проводил тренинги, то есть. А как же без этого.
Родители наказывали самым жестоким образом: ремень, угол. Ну, с другой стороны, это просто стимулировало, чтобы не попасться. А хулиганить все равно буду. От этого никуда не денешься. Несколько раз пороли — обидно и досадно за то, что попался. Человек идет, его окатывает водой, ты видишь его первую реакцию, ты видишь, что человек еще не знает, что там произошло, реакция бывает разная. Один раз было, что нас поймали. Мы были на грани провала. Оказалось – человек из нашего дома, а моя мама как раз ходила к ним делать уколы. Сверху-то ведь не видно кто там идет куда, и получилось так, что мы по отработанной схеме отработали, а он применил другую тактику – он чуть в сторону отошел. И когда мы его оп – увидели, было поздняк метаться, уже ясно было, нас увидели. И дня через два он мне попался. Просто, случайно, никуда не денешься, все же «ливанутые». Он не ругался, он просто провел беседу. Он провел беседу в том плане, что не важно, что если в тебя попадет вот эта вода, или там, обольет, испачкает, важно другое, что напугаешься и станешь дураком. И вот, наверно, с того момента больше поливали не самого человека, а перед человеком.
Это хулиганство какую-то радость вызывало во мне. В какой-то момент, может быть, произошло переосмысление — да, действительно, напугать ты можешь, но напугать можно и свистнуть, и просто сзади подойти, это тоже может напугать. Сам процесс захватывает еще как… В девятом классе или чуть раньше – натягивали нитки. Когда идет человек, а по осени уже надевает панаму, вот эта нитка она сбивала эту панаму. Расчет под средний рост. А, тем более, когда видишь этот эффект, хотя бы раз, хочется еще продолжить. У нас один мужик попался, он был немножко поддатенький, а было натянуто три или четыре нитки, мы находимся в темноте, дорога там более или менее так, ну, не то, чтобы она освящена, но боковое где-то там освящение. Вот идет мужик у него раз, шляпу сбивает, он нагибается, ее одевает. Проходит там два метра, у него опять эта шляпа спадает, он ее надевает опять, но еще невдомек, что, как говорится, не просто так. Одна из ниток ему попала по лбу. А больше ниток не было, и вот он шел приставным шагом, размахивая рукой впереди и придерживая шляпу. Вам смешно, а что со стороны… ооо, ржали, гоготали в темноте…
А еще у нас была одна такая забавная веселуха: идет человек, освященная территория, и его обзывают: «Ты дурак!» – там, и все остальное. Никого нет. Но не каждый догадается, что вот клумба, которая вот тут находится, и которую ты обходишь, эта клумба тебя и покрывает. Ты же ничего не делаешь, ну, не облил, не испачкал, ничего — ну и повеселился я так.
Когда наказывают он, Габен, будет стоять, стоять на коленях, то есть на горохе, в углу стоять – будет жаловаться, но он будет стоять, до тех пор, когда вот скажут: «Все, свободен!» Упрямство встает, когда начинает кто-то на него давить, он начинает зажиматься, независимо от возраста. Из упрямства в этот момент вывести довольно таки сложно и проблематично. Габен — он независимый по большому счету. А своя точка - есть своя точка.
Питание должно быть любое, даже если ты этого не хочешь. Грубо говоря, манка, овсянка, то же должны быть в рационе. Потому что разные жизненные ситуации могут развернуться по-разному, в разных условиях: человек может оказаться в больнице, в другом городе, а ходить с ложечкой некому. И к этому надо готовиться заранее. Когда ребенка отправляют в дом отдыха, в пионерский лагерь, там соблюдают диеты, там сбалансированное питание. Там воспитывается «чувство локтя». Кто-то не ест селедку — отдал соседу, потом тебе что-то перепадет. Эти бартерные сделки – это нормальное явление. Так проявляется, опять-таки «чувство локтя». Если воспитатель, вожатый, ну, не знаю, как сейчас это все обзывается, сумеют сплотить эту команду — дети будут работать на эту команду и на какую-то цель. Габену важно быть в команде и руководить.
Это важно, но он может не всю команду возглавлять, а быть одним из структурных. То есть, грубо говоря, возьмем как в школе, да? Есть председатель совета отряда, а есть звеньевой, то есть вот эта группа (звено), и он должен нести за них ответственность и принимать решения, брать ответственность на себя за принимаемые решения. То есть это тоже очень важно.
Одежда должна быть удобная. Ребенку надо предоставлять возможность, чтобы он выбирал одежду сам. Он должен в ней себя чувствовать комфортно. Он должен себя чувствовать в ней: мальчик — как генерал, девочка, наверно, как принцесса. А чтобы это чувствовать, он должен это попробовать, выбрать все это дело. Приведу пример, у меня в свое время было пальто, пальто с мехом. Оно было длинное как шинель, только генералы в кино в таких ходили. Внешний вид важен. Он должен в этом виде, в котором он выходит, себя чувствовать уверено, опять же, чтобы ему это было удобно. Я приведу пример такой: значит, учился я тогда в техникуме, работал и учился на вечерке. И вот, один раз, придя после работы, а там был запас где-то часа полтора, закимарил и проспал занятие. Я всегда в костюме ходил, ну, практически с первого класса, а с галстуком как бы вот с четырнадцати, практически. Я принял на тот момент не стандартное решение. На мне пиджак, галстук, это – стандартная униформа, рубашка…
И вот, я проснулся, надо идти на занятия. Я пошел, купил галстук-бабочку, и пришел на занятие, а у нас вел как раз зав. отделением, Иван Иванович. И предмет как раз была психология, ну, психология поведения, как раз мы там изучали интровертов и вот все это… Я в белой рубашке, темно-синий пиджак, брюки, надел эту бабочку и вперед к зеркалу, да вроде нормально. Я прихожу, стучусь, стою в коридоре: «Иван Иванович! Можно?» Он меня видит, у него глаза, конечно, такие… квадратные. Он: «Конечно, заходи!» Сидят девчонки, разговаривают, не переставая, которая сидит напротив двери, она меня видит, у нее глаза так округляются, челюсть отвисает... Я захожу в аудиторию, я пришел через сорок минут, половина занятия уже пролетела. Там кто-то сидел, что-то там записывал, кто-то там спал, кимарил – все проснулись. Я сажусь. Когда я зашел, там сидели в спортивных штанах, там люди были старше, мне тогда было двадцать. Когда вышли в перемену: «Жених? Собрался предложение делать, что ли?» Я говорю: «Да, нет, я опаздывал на занятие, вот зашел в магазин, купил за рубль бабочку». Реакция была, конечно, очень неожиданная: «Как так?» Я говорю: «Вы слышали, хоть мне слово сказали замечания? Когда вы опаздываете на занятие вам…. втык. Я пришел, что он мне сказал?» – «Слушай, вот это у тебя идея!» — ответили мне.
Мы возвращаемся домой, идем с девчонками, они говорят: «Можно мы от тебя чуть в сторонке пойдем? Мы после работы, как замарашки, а ты прям…» Я прихожу опять в скверик, где мы все дела творили, прихожу на лавочку, где мои друзья со двора, ребята с детства. Все, конечно, офигели. Тогда талоны были: сганошились, сбегали в шинок, купили бутылку коньяка, и вот этот коньяк я пил из горла, вот в этой бабочке. Я чувствовал себя в этом костюме уверенно. И мне было совершенно, как говорится, по барабану. Я не шугался ни туда, ни сюда.
По настроению могу повыступать. Просто вот раз, как говорится, идея из воздуха пришла… Хочется отвлечься. Но этих моментов просто не замечаешь, потому что это стандартные ситуации. Пришел ко мне друг, говорит: «Пошли в СПА купаться». – «Пошли». Я надеваю спортивные трусы, и мы идем в СПА. Я выхожу, молодежь сидит, на меня глазами такими квадратными смотрят – мы в майке и трусах пошли купаться. Для них это был шок, вот просто напросто, они не видели меня ни разу в таком виде. Меня друзья очень редко видели, чтобы я в спортивных штанах где-то был. Когда прошел определенный возраст, то есть брюки – они брюки. Все, другой униформы как бы вроде бы нет. Сейчас карманы вроде как набиваются, а тогда и карманы были отглажены, с меня брали пример. Башмаки я могу почистить перед самым выходом. Нужно опрятно одеваться, чтобы было не стыдно.
Распорядок дня должен быть. Почему? Он немного стабилизирует, то есть вносит стабильность и ограничивает, скажем так, во времени. Получается, распорядок дня как бы нацеливает на выполнение поставленной задачи. Я, по себе знаю, что если не жмет — отвлекся, газета попалась, а надо идти по расписанию. Но попалась газета – информацию надо сначала получить, а потом, там уже будешь не укладываться, ужиматься. Можешь не сделать дела, которые там планировались.
Этот мальчишка может спокойно уйти в криминал.
Он уходит в организаторы и мозговые центры. Если будет стимул – быть лучшим, например, если он попадет в компанию по вскрытию сейфов, он вскрывать их будет, у него руки золотые, но ему интересен и сам механизм, как это все произойдет, всмысле организации. Он будет, может быть, не организатором, некоторые вещи, когда должен быть один, должен быть один. Чтобы не было хвостов. Чем он может заниматься? Киллер. Там, где не должно быть свидетелей. Задача. Решение задачи. Это просто работа. Просто работа.
Чтобы он в киллеры не пошел, что закладывать в ребенке?
Он может переживать, он может пожалеть собачку, он может оказать помощь соседу, ходить за булками для больной соседки, но там – это работа. Поясню: когда этого не было, что сейчас показывают по телевизору: когда там по три раза в день показывают разные фильмы, например, на одном канале где-то кого-то завалили и там дают полные инструкции, как это делать. Человек посидел, посмотрел, он инструкции получил. Если бы он получил профессиональное какое-либо образование в любой сфере и нашел применение – это было бы другое дело.
Может быть обида на родных, когда ты выходишь в жизнь недееспособным. То есть, когда ты вышел никому ненужным бревном. Ты просто помеха, мешаешь другим.
Габен хочет показать окружающим свою силу и волю. Чтобы совершить что-то, нужна воля.