Габены о детстве

Профориентация
Габен. Сенсорик, логик, интроверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Габена

Габены о детстве
Алексей Т.
Николай А.
Елена М.
Михаил К.
Василий Н. Как воспитывать маленького Габена. (Отец Габен рассказывает о воспитании своей дочки – Габена)

Елена М.
 
В детстве я не ощущала, что ко мне кто-то плохо относится. И если взрослые меня о чем-то просили, ну там по хозяйству, или вообще в любом вопросе, я старалась помочь, я хотела сделать так, чтобы им было хорошо. Старалась выполнять свои обязанности и их просьбы.
С мамой у нас всегда были теплые отношения, и для меня это было очень важно. Но детство было непростое, у меня был отчим, он пил… С отцом я никогда не общалась. А с отчимом вообще никаких, ни теплых, ни нетеплых отношений, то есть я на конфликт не шла, и меня тоже никто не трогал. Сколько я себя помню, он маму обижал, а я всегда за нее заступалась. У нас на этой почве как бы скандалы-то были. Не конкретно вот на меня кто-то там «наезжал». Я за маму переживала, мне ее всегда было жалко. Я не помню, чтобы мне как-то было плохо, что я несчастный ребенок.
Меня, наверное, спасало просто то, что каждое лето меня дедушка забирал в деревню, там уже реально детство чувствовалось. Он меня на природу с собой брал, за грибами, за ягодами. Причем нас было много, двоюродных сестер у меня много. Я помню, если огород – жуков собирать, я никогда не отказывалась, а мои двоюродные сестры, Наташа с Оксаной, не хотели, хотели гулять, отлынивали или как-то недобросовестно это все делали: траву полоть, жуков собирать или за водой ходить.А я как-то старалась, я боялась огорчить, если я не буду старикам помогать, как-то мне совестно было.Даже, если я не очень хотела, но все равно трудилась.
Я сама инициативы не проявляла, но если меня попросят, прабабушка еще была жива: «Лен, надо за водой сходить», — я беру ведра и иду за водой, посуду помыть или белье прополоскать, постирать. Нас приучали к работе прямо с самого детства. Мы стирали в корыте, ходили на речку полоскали, приучались делать все дела по хозяйству, это я вот с самого детства помню. То, что сказали надо, я делаю. Ну, сначала, как бы они заставляли, а потом уже, соответственно, сама видела, что надо делать.
Помню такую ситуацию, мы с мамой поехали в поликлинику. Я взяла карты, причем я не сказала, что я их взяла, спрятала просто. Пока в очереди там ее ждала, я играла, точно не помню во что — пасьянс или чего там, ну, в общем, я была с картами. А это же карты, как-то это, законом что ли преследовалось, я не знаю. Такая ситуация – мама видит, что у меня эти карты, отнимает. Она сразу стала такая вся на нервах. Отнимает и мне, прям, вот по носу ударяет, и у меня кровь потекла. Вот это я помню, у меня прям сразу все скукожилось внутри, слезы. Я уже не помню – кричала она или не кричала, но вот это я четко помню, и она до сих пор это помнит и просит у меня прощения за это. Все это было на людях, такое ощущение — толпа народу, в общем, состояние обиды, сразу слезы — ни за что, я же не понимаю, я же ребенок, я же не понимаю, что карты это там что-то плохое. Я не поняла, что какое-то незаконное действие я там делала. Для меня было главное, что я сидела, свое время занимала. А мне как-то без объяснений – сразу хлобысь...
Чувство ревности у меня было к моим двоюродным сестрам. Мне казалось, что бабушка их больше любит.
У меня всегда были мысли: «Никогда я не буду замуж выходить, мне вот этого не надо, чтобы эти разводы были, на опыте моих родственников, чтобы плохо было».
Ну, вот после школы, как на факультативы-то записывают, я ходила на художественный – в ИЗО кружок. Мы там рисовали, из глины лепили, вот такое мне нравилось, долго ходила. Потом как-то на танцы пошла, ну опять же, то лень вставать, то нечего одеть, и в общем как-то, ну, недолго, и вот все мои эти порывы: и на каратэ записывалась, и на ушу, и везде я ходила. Ну, как бы некоторые же, ведь как с детства начнут заниматься, и они там до юности, либо там родители управляют. Я знаю такие случаи, когда они пересиливают своего ребенка, он не хочет, но его заставят. Меня, во-первых, никто не заставлял, хочешь — иди, не хочешь — не ходи, и я вот хочу — иду, а не хочу — не иду, и на этом все заканчивалось. Месяц, два, я сюда похожу, месяц-два туда похожу. Единственное, вот на ИЗО я ходила подольше. Там лепили и рисовали, и художественная роспись по дереву была.
В пятом классе у нас вот классный руководитель была учителем ИЗО и черчения, и мне как-то сразу вот она понравилась, может быть еще и поэтому я ходила к ней на занятия. По душевному состоянию как бы вторая мама, по внешности она мне нравилась, такая миниатюрная женщина, приятная внешность, тихая речь, это потом она начала кричать, когда несколько лет в школе проработала, а так вот она пришла с завода, инженером работала. Она была очень спокойная, именно вот тихая речь, приятная внешность – вот это меня привлекло, а потом, когда уже стали общаться в процессе учебы – всегда нормально относилась. К двоечникам как-то хуже относилась, а вот кто хорошисты, там, пятерочники были, к ним хорошо. И она чувствовала, что я всегда как-то по-взрослому ко всему подходила. Допустим, надо нам организовать какой-то там вечер школьный, газету нарисовать — она к нам с подружкой с этим вопросом подходила. Может, понимала, что мы отказать и подвести ее не можем, мы всегда все выполняли – и газеты рисовали, и вечера организовывали, и конкурсы всякие. Для меня важно то, что если меня попросили, то я не могла подвести, старалась все выполнять.
Нас мама не жестко воспитывала, и нас всегда, бывало, пожалеет, если что-то. Мама иногда на меня кричала, но потом она начинала жалеть: «Ой, извини, что я тебя обидела», – и я не обижалась. Ну, сначала-то было обидно, а потом вот все равно как-то приголубит, как говорится, приласкает, я ее пожалею.
В подростковом возрасте, конечно, уже там сложнее все пошло, там уже и я грубить начала. Период такой был, что прям невозможно, как я себя вела, как я уже своим умом теперешним понимаю.
В школе тоже на меня никто не кричал. Сейчас это как бы ощутимей, вот на работе. У нас директор может наорать на любого. У меня от этого внутренне как бы даже привкус горечи бывает, не то, что там какая-то обида, а вот именно прям ужасное состояние внутреннее. Поначалу я прям в слезы всегда, но это не часто, конечно, происходит, но все равно, если директор сказал – значит надо делать что-нибудь. А у него такой тон, я даже не могу передать. Ну, прямо вот паршивый какой-то, отвратительный, я не знаю, прям так может очень грубое, обидное сказать, и поначалу, я не могла с собой ничего поделать – ну, прям, слезы. Сейчас уже стараюсь как-то успокаиваться – ну поорал и поорал. На меня орать нельзя.
Я вижу взгляды людей. Очень хорошо чувствую взгляд своего начальника. Она когда не в духе, у нее такой вообще выраженный взгляд. Она резко вот так взглянет, и прямо такой взгляд, я не знаю, какой-то холодный сразу, стальной становится. Ну и я как бы ощущаю, что это ненависть прям какая-то, злость. Все сжимается внутри, неприятно становится, вроде хочется, чтоб тебя поняли. Она-то понимает со своей стороны правильно какую-то там проблему.
Вот если добрый взгляд, ну, вот если человек улыбается... Вот тот же директор наш генеральный – он иногда прям вот душка, улыбается, глазки светятся, и сразу хочется человеку вот так же, с такой же вот теплотой относиться. Придет: «Лен, налей кофе, как у тебя настроение», — спросит и хочется сразу ему ответить, не то, что там: «Мне некогда», – или еще что-то, а тоже, хочется как-то приятно человеку сделать. В душе тепло. Или сын,встречает меня с работы, иногда даже и не видит, что мама пришла, а иногда подойдет, посмотрит так на меня ласково, обнимет: «Ой, мам, я соскучился», — и сразу прям вот тоже на душе тепло.
Мама, если там не наши семейные раздоры, если бы не ее нервы, то в принципе, она вообще у меня добрая. Даже вот с одноклассницами общались, кто-то говорил, что мама запрещала на улицу выходить, или мама ремень взяла – для меня это было дико. Мама со мной делилась, я ее выслушивала, хотя во взрослых делах-то мало что понимала, но мне это надо было. Я это слушала и помогала ей, жалела ее, она меня жалела. То есть, мне было хорошо, меня это не раздражало. Она меня приласкивала так, обнимала, жалела. И своего ребенка я также сейчас стараюсь, ну, конечно тоже иногда покрикиваю, но стараюсь тоже обнять, поцеловать.
Пироги у меня мама любит печь, хорошо печет. Я ей тоже любила помогать. «Да, мам, научи», или она мне там всяко начнет говорить: «Лен, вот давай учись», иногда я сама подходила: «Мам, я хочу посмотреть», помогала ей. Я видела, сколько она там масла льет, сколько воды. На пельмени вот она такую горку насыпала муки, лунку делала, водичку, яичко разбивала, солила и начинала помешивать, то есть это я все видела, училась. Мне нравилось учиться домашней работе.
Если стирать, вот помню, прабабушка нас учила: «Вот так надо или вот так надо», – то есть она учила, мы слушали и делали. Когда что-то делают, я все вижу, как это делают. Если там мне что-то интересно, я сама спрошу.
Помню, мама подарила книжку «Вышивка», я так загорелась, начала — пяльцы, мулине... Все было, мама мне все подарила. Мне так все нравилось, я и вязать пробовала, в этой книжке много всего: и азы вязания крючком, и вязание спицами, и вышивание, и макраме. Вот все хотелось перепробовать. Начну… А мама меня всегда ругала: «Лен, не бросай на полпути, не бросай, давай доделывай. Ты когда будешь доделывать?» А я начну, а потом мне расхочется. Я уже чувствую внутри сама, думаю: «Да, на самом деле надо доделать», – и уже там потихоньку, сначала с азарта начиналось это все — делаешь, делаешь, делаешь, устанешь, потом все это, правда, забывается и недоделанное лежит.
Помню, как мама всегда говорила, если я стенгазету сделаю или что-то свяжу, или что-то нарисую, а она кому-то покажет, и давай меня хвалить. Нахваливают меня: «Вот какая у тебя Лена молодец». Мне всегда это не нравилось, у меня было стеснение от публичности, и я говорила: «Мам, перехвалите, перехвалите», – и у меня какой-то интерес пропадал вот это делать. Меня надо подхваливать слегка, но не перехваливать.
В школе я училась хорошо. Налету я ничего не схватывала — просто усердием, старанием. Домашние работы выполняла, мама сначала, класса до третьего, меня контролировала, а потом постепенно я сама учиться стала. Всегда трудно давалась математика, алгебра, потом геометрия. Я учу, учу, я вызубрю теорему, аксиому, задачу начну какую-нибудь делать – вообще ничего не понимаю. Когда учитель объясняет: «Ну, это же вот это, это вот это». – «А ну да, понятно, ну само сбой», – а сама начинаешь думать просто – ничего не понимаю, как, к чему тут теорему применить. Мальчик у нас был, он был единственный, кто хорошо в этом понимал, ему учительница всегда говорила: «Так, Вить, давай рассказывай». Он начинает говорить – да, уже смотришь, действительно, вот это — это, а это – это, все получается, все схватываешь, все решаешь, когда объяснят. Все нормально. Подобная задача будет – да, я уже помню, как это делать, я это сделаю, а чтобы вот сесть и до чего-то самой дойти — лень. Лень была, да – вот не хочется делать уроки. Даже вот если с вышивками с этими, мама говорит: «Лен, надо. Лен, надо». Вот, с одной стороны, и напрягало как-то это, надоело, не надо мне говорить, а с другой стороны – говорить это надо, надо говорить, подталкивать. Мне надо, чтобы меня подталкивали: «Так, давай садись и доделывай. Сколько можно тянуть?» И не на повышенныхтонах говорить, а как-то по теплому объяснить. Если бы она мне ничего не говорила, я бы, может, сама сроду это не доделала, и с домашними уроками тоже также. Вот в школе как идет процесс, так и идет, а с домашними уроками — вроде и погулять хочется, погода хорошая, а сядешь делать уроки не сразу после школы... Меня приучали, что надо дело доделывать. Это как-то больше влияло на меня, я соглашалась, что надо доделывать, не надо бросать дело неоконченным.
У меня были такие моменты, что я так уставала сильно, и мама мне шла навстречу. Я говорила: «Мама, я устала, я хочу поспать». И она мне день как бы разрешала отдохнуть. Потом, на следующий день, я опять вставала, шла в школу. Один день я могла отдохнуть, а потом я знала, что мне надо все равно идти в школу, все равно как-то я не позволяла себе такого, что – сегодня не пойду, завтра не пойду.
Все шло само по себе, мне никто не говорил, что надо учиться, потом надо работать, и т.д. Я думаю, надо помогать ребенку, надо его подталкивать к образованию. Я закончила девять классов, училась хорошо, у меня была одна четверка. Так как у меня были еще две младшие сестры, они еще тогда в садик ходили, и мне мама говорила: «Я не смогу тебя выучить». Если бы она мне сказала, что надо идти учиться, я тебе помогу, надо закончить 11 классов, то я бы пошла, а у меня была неуверенность. Я в одиннадцатый класс почему не пошла — денег нет, я хорошо училась, мне даже все учителя говорили: «Лен, ты что, подумай, что ты делаешь?» После девятого я пошла в художественное училище, потому что мне мама сказала: «Ну, и что ты пойдешь в 11 класс, потом в институт — я тебя не вытяну», – и вот так. Если бы мне сказали: «Лен, ты там сможешь», – я бы пошла. И до сих пор я жалею, что у меня просто в себе, как бы, неуверенность была, у нас даже двоечники закончили 10-11-й классы и поступили, кто на бюджетное, кто на платное, родители помогали, и сразу после школы поступили, а я столько времени потеряла. Я, только когда уже после декрета была, пошла работать, и уже на свои деньги пошла на заочное учиться. Но все равно, я пошла учиться, потому что я всегда хотела этого.
В детстве я помню, меня уже в магазин отправляли, когда мне лет пять было. За хлебом, за молоком, по мелочи разной. Я ходила в магазины и сдачу приносила, это было, когда я еще даже в школе не училась. Сдачу всю я считала как-то. Помню, как разглаживала эту фольгу, и помню вкус этого молока из бутылки, он мне так нравился с батоном, именно. Мама отправит в магазин за хлебом и за молоком, придешь домой, первым делом – горбушку и молоко это из бутылки, наливаешь, вот именно из бутылки, потому что были же еще треугольные такие пакетики, а там другой вкус. Они были дороже, и там жирнее было молоко, но мне нравилось именно из бутылки.
У меня много четких воспоминаний о детстве. Вот, помню эти картинки. Допустим, в лес мы едем с дедушкой, шиповник он меня возил собирать. Он меня поднимал рано, где-то в пять утра, уже восход. Лето, хорошая погода, прям вот я помню: поля кругом, он меня сажал на велосипед на раму, и мы ехали. Ну, если там шиповник-то колючий, перчатки себе, помню, приготовила сама, он мне ничего не сказал, я сама все приготовила. Он там, соответственно, тоже приготовил корзинки, мешки специально, чтобы собирать шиповник. Девчонок, я вот не знаю, или он никогда не звал, он до сих пор говорит: «Лен, ты у меня самая такая внучка, что тебя не попросишь, все сделаешь». А они с нами никогда не ездили, он всегда брал только меня.
Вот утро, я помню, прям прохлада такая, солнце уже, потому что светлеет-то рано летом, и мы едем на велосипеде, поле. Но ехать там примерно километра три, наверно. Приехали в лес. Он знал уже, где эта полянка, знал все грибные места, где шиповник растет, где ягоды, траву где собирают. Вот приехали, пособирали шиповник. Потом он говорит мне: «Ну, отдыхай, я сам дальше», в колючки в эти полез, в заросли. А я сидела, помню, кузнечика поймала, и вот этот куст, дикий шиповник, плоды длинненькие такие. Это, наверно, август был, потому что шиповник в августе собирают. И этот куст помню — лето, тепло, знаете, ну, приятное такое состояние. Вот этот запах от травы, от дикой, ну вот это все… лес. Поймала кузнечика, помню, ну вот, все как реально есть – зеленый кузнечик, оранжевый шиповник, лето, тепло. Вот это ощущение я помню. Это было состояние счастья. Да, действительно, надо вспоминать это.
Помню, как мы за грибами с дедушкой ездили, он у меня вообще любитель за грибами и за ягодами. Маслят, все помню, привезет, и я их чищу сначала. Он заставлял меня чистить, ну как бы не то, что заставлял, а говорил: «Лен, надо почистить». Я знала, что надо почистить, он и так устал, надо ему помочь – он огромные корзины этих маслят привезет. От корзин со свежими срезанными грибами пахнет соснами, маслятами – вот такой запах, ну ни с чем несравнимый. Все грибы по разному пахнут: белые — слабый, мне кажется, для меня этот запах, а вот именно запах маслят мне запомнился. Мы варили похлебку сразу первым делом, потом уже сушить. Первое — я чистила, потом мы варили похлебку, потом уже помогала на прутики насаживать кусочки, и сушили их на противне в печке. Вкус этой похлебки до сих пор люблю. Хочется, когда вот есть возможность, или в отпуске вырваться куда-то, или купить кучку этих маслят несчастных, и вот именно эту простецкую похлебку сварить. Не то, что там щи грибные или что-то, а вот именно картошку, лук и маслята, и вот этот вкус прям ощущается…
Помню вот, землянику тоже собирали, она не земляника, а садовая клубника. Она полевая что ли, она везде по-разному называется, во всех районах, у кого земляника, у кого еще как-то, в общем, у всех по-разному. И тоже помню, как мы собирали, а ешь, когда собираешь. Есть люди, которые собирают, собирают, а потом едят, а я нет. Я любила сначала там поесть, потом уже собирать в кружку или в банку, с чем пойдешь. Или когда много, заляжешь в траву, трава высоченная, заляжешь, травой пахнет и ягодами, потому что они ароматные. Когда пойдешь, если солнышка нет, в такую погоду вкус у ягод уже другой. Во-первых, ягода не сладкая какая-то, вот на следующий день пойдешь, те же ягоды растут, но солнце… Они вот на солнце пожарятся, к обеду пойдешь. А рано если пойдешь, то утром роса. Я старалась уже часов в десять, к одиннадцати, вот так вот ходить. И вот они уже просохнут от росы, и они сладкие, теплые такие, классный аромат исходит.
С самого детства запомнились ощущения, когда придешь с лугов – все колется, все чешется, надо обязательно ополоснуться. У нас речка там была, мы на речку ходили.
Дедушка сенокосил, у него там были козы, овцы, и я всегда тоже на сенокосе помогала, ворошить он всегда меня тоже брал с собой, если трава не высохла – ворошили, если высохла, уже в стога собирали, я помогала. И вот всегда мне от этой жары, от этого сена, от пыли, мне всегда плохо было. Я каждый раз шла на речку, купалась уже вечером. Косил-то он рано утром, а вот ворошили и собирали уже вечером. И не помню, конечно, во сколько часов, в семь там где-то, пока все сделаешь уже роса, испарение от реки, вроде как бы и не жарко, а все равно вот эта вот прохлада, искупаешься, чувствуешь эту прохладу. Вода уже не такая теплая – бодрит так, то есть, как бы наслаждение испытывала от этого.
Сейчас моюсь часто – и утром, и вечером, принимаю душ. Я люблю и в ванной поваляться, могу каждый день. В ванну я, во-первых, люблю масло, допустим, ароматическое накапать, или если масла нет, корки апельсиновые, или лимонные в горячую воду, от воды аромат, там же масла тоже есть эфирные, или с солью морской. Ощущения – расслабленности, если вот запах масла, то еще и аромат этот чувствуется, и от воды телу приятно. Состояние расслабленности, отдых, мысли все уходят, хорошо становится. Настроение поднимается, если даже на работе там какие-нибудь неурядицы были, то это чувство дома, и про работу уже забываешь, все как бы проблемы на второй план отходят.
В деревне, мы ходили прямо утром, бегали умываться на речку. Я как бы плохо встаю рано, но все равно дедушка меня будил: «Хватит спать». Всегда поднимал нас рано, и мы бежали на речку умываться. Щетки с собой брали, зубные пасты и мыло, и, в общем, если очень как бы сильно вода холодная, то только умывались, но именно вот эта свежесть бодрящая, эта прохлада, как-то сразу просыпаешься, солнышко, и уже все, уже спать не хочется. Хочется куда-то бежать, то за хлебом, то по ягоды.
В школу я очень плохо вставала. Когда учебный год, когда осень, зима, плохо, но я все равно вставала, потому что знала – надо. Еще потом, девчонки в садик пошли, сестры, меня мама в пять утра вообще поднимала, она одну заплетала, я другую. Она говорит: «Вставай», и я уже знала, что надо просыпаться, но очень плохо вставала, я не высыпалась.
В деревне, летом, дедушка тоже, он встал, у него и скотина, и огород, и все, он по жизни рано вставал и нам тоже говорил: «Хватит спать». Если я до девяти, десяти спала, мне спокойно было бы, но всегда рано поднимали. Сейчас я могу проспать по-разному и до одиннадцати, двенадцати, уже вот до обеда я спокойно могу проспать. Ну, вот такое состояние еще есть, что просыпаешься и думаешь: «Ой, еще бы поспать». Потом думаешь: «Время-то, когда жить-то». Знаете, и так как-то и жалко-то время во сне терять, вот такие мысли, что и солнышком охота полюбоваться, а что после обеда? Там солнышко закатится, и все, ничего не успеешь. Пока обед, там поесть, пока в душ, пока чего, и как-то вот жалко этого времени, но выспаться хочется. И все равно спишь, если ни учеба, никуда не надо часов до десяти, до одиннадцати, я вот сейчас сплю. Если есть возможность, такому ребенку надо давать выспаться.
Я как-то раньше не задумывалась, а сейчас да... И вроде хочется ощущения счастья какого-то поймать, но вот в думках: «Так вот, мой молодой человек далеко, мне плохо без него», — вот такие вот мысли, и прям резко падает настроение. Потом думаю, ну, жизнь-то вроде бы прекрасна, ну что страдать…, и все равно вроде как поймаешь это ощущение, что хорошо, что все хорошо, солнышко, а потом вдруг — бах, опять проблема в голове. Раз, что-нибудь включится и опять как-то это, а потом пообщаешься с кем-то там: «Лен, ты что какая, ладно, улыбнись!» Ну и все, я вроде как бы опять в норму прихожу. Теплые отношения улучшают настроение. Вот на работе что-нибудь там раз – плохо, выйдешь к девчонкам, ну наш кабинет и склад в одном помещении, они там допустим: «Лен, ты что какая, ты что». Говорю: «Да ну, там, то-то». Они говорят: «Да ладно, ты что вроде». Как-то с ними там пообщаешься, посмеешься, и уже как-то легче становится, и как бы забываешь все.
Мне иногда сложно понять людей. Если человек со мной общается, то и я общаюсь. Когда меня обидят, вот только тогда я вижу недостаток этого человека. Допустим, пришла на работу, на книжный склад, тогда еще на складе работала, а начальница моя бывшая, ну мы сейчас с ней дружим, общаемся, в хороших отношениях, вот она, допустим, по настроению тоже ни с того ни с сего может обидеть. Вот у нее там шлея под хвост попадет, как говорится, и она может другому человеку настроение испортить. Вот я вижу в ней этот недостаток, то есть она может несправедливо как бы обидеть. То она может наорать, то она может вообще не разговаривать, как бы просто так, это если у нее плохое настроение. Почему у тебя такое настроение, а ты уже на других людях зло, допустим, свое срываешь. Я понимаю, что мы люди все разные, но все равно вот обиды.