Габены о детстве

Профориентация
Габен. Сенсорик, логик, интроверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Габена

Габены о детстве
Алексей Т.
Николай А.
Елена М.
Михаил К.
Василий Н. Как воспитывать маленького Габена. (Отец Габен рассказывает о воспитании своей дочки – Габена)

Михаил К.
 
В детстве хотелось понимания взрослых. Мне казалось, что ко мне очень часто относятся несправедливо. Рядом со мной рос маленький брат, и я всегда попадал в положение человека, которого наказывают, а ему все прощается. В результате у нас с ним возникли очень тяжелые отношения. Мне хотелось его задеть или как-то отыграться на нем, или наказать его. Значит, меня за что-то наказывают, а тебя нет, вот, я тебя за это накажу. Это, когда он был маленький. Иногда родители, в силу своего какого-то накопившегося раздражения, на мне срывали многое очень.
Мне запомнился случай, когда у меня был первый конфликт в детском садике. Мальчик там царапался очень сильно, драться не дрался, но всегда царапался. Он у меня отобрал что-то, и я пробовал свое вернуть, и он мне поцарапал лицо. Я ему толи дал сдачи, толи ударил его... На меня воспитатели нажаловались матери, и она, не разбираясь совершенно в чем дело, мне такую выволочку устроила дома, которую я помню до сих пор. Через день ситуация повторилась, пацан опять на меня полез, но я ему не ответил уже, помня эту выволочку. Воспитатели опять на меня нажаловались, что с этим мальчиком у меня конфликт. Я иду домой с мамой, она меня, с каменным лицом, рывками такими тащит за руку, и я чувствую, что сейчас что-то страшное опять дома будет. Я пытаюсь с ней заговорить, а она ни слова не говоря, молча, меня тащит домой. Закрывает дверь, и устраивает мне такую выволочку, которую я еще больше запомнил. Причем, это было совершенно ни за что, я совершенно не понимал в чем дело, мне было страшно вообще, больно и все... Вот, это мне очень сильно врезалось в память, и эти вот отношения несправедливости ко мне, они мелькали то и дело.
Роль взрослого человека, у которого растет сын, у которого начинаются какие-то отношения, где он должен постоять за себя, где ребенок начинает проявляться... Я бы выяснил, расспросил бы, в чем дело, что там было вообще. Я бы ребенка расспросил, я бы расспросил воспитателя, я обязательно бы постарался две точки зрения, так сказать, старшего и младшего выяснить. Я бы постарался узнать в чем дело. Если бы я четко понял, что ребенок на самом деле отстаивал себя, свою территорию, я бы ни за что за такие вещи не наказывал. Я бы постарался до конфликта не доводить, но если тебя ударили, обязательно надо дать сдачи. Вот это я четко понял потом по жизни. Я потом боялся давать сдачи. Но рано или поздно, я пришел к выводу, что это нужно делать. В определенный момент всегда нужно уметь ставить обидчика на место.
Когда мать меня била, я испытывал ужас, ужас, просто животный ужас. Когда на меня человек с искаженной злобой лицом набрасывается... Я тогда беззащитный был, конечно, было страшно. Мысли были – вырасту, отомщу, но прощалось… Такое бывало, да. Я потом уходил, так сказать, в себя. Я, конечно, рисовал картинки мести… Эти вещи были со мной, и когда я уже был достаточно взрослым человеком. То есть родители – у них была такая позиция: раз я твой родитель, я старше тебя, ты не имеешь права мне ни отвечать грубо, ни давать сдачи, ни вообще даже перечить, что бы я с тобой бы не сделал. Вот такая позиция четко была обозначена.
Бывали сны такие, когда я давал сдачи в этих снах. Я стрелял из пистолета, ногами бил, у меня во сне были такие ощущения. Вот такие моменты у меня в детстве возникали – было желание дать сдачи и невозможность дать сдачи. Я прочитал «Белого клыка» –его хозяин как воспитывал: он запирал его в клетку и лупцевал палкой, бил его до посинения, а тот не мог ему ответить, и тем самым он собаке – вот эту злобу, внутреннюю агрессию, таким образом, воспитывал. Вот у меня нечто такое похожее было, то есть постоянно тебя шпыняют, а ты не можешь дать сдачи.
Мне с детства очень запомнился момент ожидания. Я очень часто оставался один в детском саду. Родители работали и не имели возможности меня рано забирать, как всех забирали. Я все ждал – вот к этому мама пришла, вот к этому, они все уходят, все смеются, все довольные такие, а я один, один, один. Вот уходят, и я один остаюсь в детском саду вообще, только воспитательница со мной там. Вот я смотрю в окно, из этого окна в даль далекую, и вот в конце улицы, через несколько часов, появляется точка, она приближается, приближается, и я вижу – это папа, значит, я бегу к нему: «Папа, папа…»
И особенно сильный момент из детства остался: вот такое состояние, когда у меня родители (отец работал в Афганистане, еще до войны, строителем). И меня туда взяли – меня и брата. Мы с мамой поехали туда к нему жить, но там была школа только до четвертого класса. Я там закончил четвертый класс и вынужден был возвращаться. Полгода я там прожил, и, как раз лето, мы с мамой, с братом едем к нам сюда в Союз. Прожили, значит здесь лето, все, учебный год начинается, и вдруг мне мама неожиданно говорит: «Саш, так и так, а через неделю я уезжаю!» – «Куда?» – «В Афганистан, к папе». – «Как, а я?» – «А ты – один. С бабушкой». – «Как?» – «Ну, года на три, на четыре, ненадолго». Для меня это был ужас просто, то есть мне тогда было 10 лет. Вот эта ситуация, когда вот внезапно вдруг все обрывается. Вот раз – обрывается, вдруг мамы не будет, не будет много лет, никого, я один с бабушкой останусь. Для меня эта потеря была просто колоссальная. Эта вот внезапность – это ужас. Такого ребенка, как я, нельзя никогда вырывать из семьи.
А еще как-то было такое: когда однажды мама приехала в пионерский лагерь ко мне, ей нужно было уехать, и она решила, чтобы я не расстраивался, меня не огорчать, когда я пошел в столовую, она уехала, ни слова мне не говоря, чтобы меня не расстраивать якобы. Но, в результате, я расстроился еще больше – бегал, искал, а она просто уехала и все. И вот здесь такое же состояние было, когда раз и она внезапно исчезает на много лет, и я один там. И поэтому теперь у меня состояние бывает – какая-то катастрофа мировая просто, вот этот неожиданный разрыв отношений с кем-то.
По сути, мне всегда хотелось, чтобы мои родители были для меня друзьями, обязательно. Чтобы это были не авторитеты, которые они всегда изображали. Я потом увидел, кто отец, кто мать, какие они на самом деле люди. Какие они перед своим начальством. Я вижу в людях нахрапистость, наглость,  я все это вижу прекрасно. И потом вижу, что все это маски.
Мне всегда хотелось, чтобы отношения были дружеские, чтобы было как-то желание видеться, ну, любовь. Что такое любовь – это желание делиться, это поддержка обязательно. Это какая-то дружба, это всегда то, что с тобой всегда рядом и тебя поддержат, помогут, подскажут, тебя научат, тебя не дадут в обиду. И мне всегда хотелось, чтобы у меня был старший брат, который был бы мне как учитель, как тренер, как друг. Я всегда мечтал, чтобы такие отношения всегда с отцом были. А отец, он мне до сих пор не доверяет, ни в чем, он не даст даже гвоздя забить, чтобы он рядом не стоял и не говорил, как это надо делать, хотя я слесарь седьмого разряда. Хотя я гораздо умнее его, знаю больше, но он мне даже не даст снег чистить во дворе, ничего не дает делать, только вот: «Неправильно, не так, не то». Когда я, в свое время, просил его там чему-нибудь научить – не лезь, не трогай, не бери, вот это постоянно было.
Любого ребенка надо учить. Если ты видишь в человеке какие-то задатки, а если даже руки и не тем концом вставлены, то все равно каким-то азам его надо научить. Чтобы он имел какие-то, хотя бы элементарные навыки. Ну, вижу я, что может и не получится ахти какой мастер из кого-то, не склонен он к чему-то, но хотя бы элементарным вещам надо научить каждого. Вот чтоб ты дома мог забить гвоздь, прибить, повесить что-то, ведь не всегда позовешь кого-то. Родители видели, что я иногда мастерил что-то. Я делал, иногда, такие вещи, будучи еще мальчиком, что даже удивлялись все, как это он, ему семь или восемь лет, а он такое сделал. Брошь, например, в виде гитары, там и струны были, и все отполировано было, все элементы гитары были, хотя мне было тогда десять или девять лет.
Очень хотелось, чтобы какой-нибудь мастеровой пришел и научил чему-нибудь. Да, очень, очень. Я до сих пор жду такого человека. Мне единственный раз в жизни повезло: когда я на работе одного человека заприметил, такого мастерового. И потом нас с ним судьба свела – мы с ним в паре работали. Все, что я умею в этой жизни, я у него научился.
До сих пор я выискиваю человека, у которого можно набраться, поучиться. Я всегда отношусь с огромным уважением к таким людям. Я спрашиваю: «Как, что?» – если что-то там не знаю или просто так подхожу, а он видит, что я за ним смотрю. Ему это нравится, я подойду, я по делу обязательно спрошу. А потом, когда я что-то буду делать, он подходит и спрашивает: «Ну, как, получилось?» Я: «Вот смотри». – «Ну, вот видишь, молодец!» То есть, конечно, это – вот такого мастерового человека мне не хватало всю жизнь.
Я был очень спортивный человек, и отец у меня был тоже спортивный. Он у меня боксер сильный, по многим видам спорта имеет разряды, но никогда ничем он со мной не занимался. Я подавал большие надежды, в смысле бокса, хороший боксер был. И, кстати, меня тренировал его же тренер, в свое время, он меня к нему привел. Но сам он ни разу не пришел, ни на одно мое соревнование, ни на одну мою тренировку, не показал мне ни одного приема своего. У любого боксера есть любимые приемы какие-то там, ловушки свои. Некоторые своих детей натаскивали, я вот знаю до сих пор таких, а мой отец ничего.
Я считаю, похвалить ребенка надо. Не в плане лести какой-то, а для того, чтобы человек как бы самоутверждался, давать ему реальную оценку. Ты реально сделал, ты молодец. Это у тебя получилось, вот здесь вот немножко надо сделать по-другому, тут вот получше, а вот тут нормально, а вот тут вот не годится, например. Если ты даешь какую-то отрицательную оценку, то, обязательно, надо давать и положительную, то есть, вот в этом ты нормально, а вот здесь не доработал, например.
Мне запомнился момент в детстве, это было единственный раз, когда мама купила мне пластилин. Мне так это было все интересно, я что-то такое стал придумывать, лепить из этого пластилина, дерево какое-то там, смешал всякие цвета. Что-то такое получилось, а она мне говорит: «Неправильно, вот смотри, как надо, научись сначала», – и вот она стала катать шарики. Вот сначала научись делать шарики, а вот теперь научись делать вот такие вещи из пластилина, например, колбаску какую-то сверни в круг… Я помню до сих пор, мне запомнился этот момент, как она меня учит лепить из пластилина. Тогда у меня был такой момент какой-то связи с мамой, единения. Вот мы с ней вместе делаем, и как она показала правильно, и у меня это получилось. Вот были такие моменты единения, но потом, к сожалению, они разрушались, и, в общем, мало было в детстве таких моментов, когда мы вместе были, единение такое.
Еще был момент, мне еще не было и пяти лет, я запомнил, как однажды отец побежал в лес, делать пробежку – он спортсменом был, и он взял меня с собой. Я за ним бегу там на своих ножках, маленький такой, он убежал далеко, а я за ним как-то там семеню, семеню, но мне так было хорошо, что мы с отцом вместе. Но очень мало было таких моментов. Поэтому, я говорю, для меня, если дружба, то должна быть, обязательно дружба, желание делиться, научить чему-то, подсказать что-то, поддержать в чем-то, чтобы домой было приятно приходить.
Мне хотелось: вот прихожу, а дома там папа или мама, ждут и мы вместе, а я приходил домой из продленки один, и опять их не было несколько часов, мне страшно было одному. Вот я помню, даже закрывал глаза, потому что мне казалось, что кто-то на меня смотрит или сейчас войдет, и что-то будет делать.
Как бы своих детей учил, если бы они у меня были? Конечно, элемент рационализма я бы вносил, то есть дисциплина, конечно, внутренняя дисциплина у человека – это огромное подспорье в том, чтобы он потом был более собранным и не разбрасывал свою энергию зря. Я не хочу сказать, что всегда нужно строить по линейке. Но я потом понял, что, если человек привык какие-то вещи делать, то потом в жизни, где нужно проявить волю, добиваться цели какой-то или проявить твердость какую-то, или волю по отношению к другим людям, то эта вот внутренняя дисциплина, к которой надо привыкать с детства, она каким-то образом волю мобилизует. Если человек необязательный, то он и по жизни такой. Таких, как правило, давят в тяжелых, жестких ситуациях.
У Габена есть склонность разболтаться.
Я как-то больше разболтался уже, будучи более взрослым. То есть, я вначале был более собранным. Потом вдруг откуда-то во мне это возникло, расхлябанность появилась. То ли от желания такого отдохнуть, то ли спрятаться, то ли еще что-то, не знаю. Иногда надо побыть в какой-то расслабухе. Я жалею об этом — это стало превалировать все больше и больше. Мне это здорово мешает вообще.
Долгое время усиленно занимался боксом. Я обожал этот вид спорта вообще. И вдруг, мы, будучи в трудовом лагере от школы, там мы все были вместе в одной казарме. И там мальчишки играли на гитарах, потом в ансамбле, в школьном и все… Меня почему-то стало все больше и больше это захватывать. Потом мы стали играть втроем. И вдруг я стал неожиданно пропускать тренировки, то есть я каждый раз стал искать повод – то горло у меня болит, лучше поиграю на гитаре сейчас с мальчишками. Ну, что удивительно, не смотря на то, что я очень сильно любил бокс, и это хорошо у меня получалось, вдруг гитара стала превалировать. Потом дальше, в институте, там у нас дуэт с одним парнем был с однокурсником. Пять лет с ним на всех концертах играли, а потом дальше больше, я стал в клубе авторской песни участвовать, потом выступать на большой сцене. Ездить по фестивалям, по разным конкурсам и т. д., и т.д. Занимал достаточно высокие места на крупных форумах. Телевидение, радио, интервью – все это было. Но дело не в каких-то внешних атрибутах – поездки, выступления, а когда играешь, погружаешься в определенное состояние. Все говорили: «Какие-то у тебя все песни интересные, вот бывает – играют на гитарах, а песни какие-то скучные». Когда ты что-то исполняешь — погружаешься в определенное состояние, в определенный какой-то мир, и слова этой песни и какая-то внутренняя атмосфера, и музыка – все это как бы одно целое, песня — как бы отдельная сущность. Ты находишься в определенном состоянии, в каком-то определенном таком настроении, определенном каком-то мире, этот мир – он твой, вот тебе в нем комфортно, хотя песня может быть и грустной, может быть и веселой и какой-то ритмичной – не важно. Ты находишься в каком-то своем внутреннем мире. И вот эти вибрации, этого мира они для тебя наиболее комфортны, а тем более, если ты исполняешь перед другими людьми и для них это в кайф, и вы все вместе в кайфе в этом время. А если на сцене, то и зал погружается в эту же определенную ауру. Вот это незабываемые ощущения бывают, от такого огромного единства…
Я люблю и обожаю не только песню, но и очень ценю, например, актерские роли. Я вижу, что роль удалась. Никакой-то там сериал, а вот нормальный действительно фильм. Я просто такое испытываю наслаждение, когда вижу хороший фильм, или музыканта на сцене. Не обязательно певец, а просто там играет хорошо. Ну, это искусство. Такого ребенка нужно учить работать на сцене.
На сцене я чувствую, что я не один, мир со мной, мы все вместе. Это чувствовать очень важно, иначе – чувство одиночества, а это для меня страшно.
Мне замечания на сценических мастерских делали. В детстве я привык играть для себя, запираясь в комнате, чтобы меня не слышали. Если родители слышали, что я играю на гитаре – все, обязательно находилась какая-нибудь работа дома, чтобы я бросил играть и чем-нибудь другим занялся. Поэтому я тихо-тихо играл, сам с собой, и это во мне осталось. Когда истинный артист играет, он просто завоевывает весь зал, а я играю сам себе. Мне это показали, я думал: «Елки-палки, неужели это я?» – «Да», — говорят. По технике исполнения я проходил мастерские. Это очень помогает. Когда получается, такая огромная энергия идет, и так хочется общаться сразу, и у тебя сразу проходят все зажимы твои. Ты настолько свободный человек, тебя приняли, ты свой, тебя любят, ты не одинок. Подходят даже автографы берут, выражают свое восхищение. И сразу чувствуешь себя совершенно другим человеком, что нигде-то там, в скорлупе какой-то ты, а просто свой среди своих. Это очень важно.
По отношению к себе, я сразу стараюсь почувствовать, как ко мне относятся. Попадая в новые коллективы, вольно или невольно это сканируешь. У меня это в первую очередь. Самые малейшие нюансы, даже если люди о чем-то говорят, о своем или о ком-то, а я сразу: «Не обо мне ли?» А потом выясняется, что не обо мне, а мне сразу кажется такое… Настороженность определенная возникает, как ко мне относятся: не говорят ли плохо, нет ли подвоха какого-то, не замышляют там чего-то… Обязательно такое сканирование идет, как ко мне относятся, все ли здесь нормально, и всегда, причем, со знаком минус больше. Не то, что недоверие к людям, но какая-то настороженность определенная присутствует. Это скажем так. А потом, когда я человека просек, уже знаю что – как, тогда уже отношусь к нему без опаски. Но кого-то, так сказать, просек, а вот от другого можно ожидать чего угодно. Просто опыт жизненный показал, что есть такие люди, которые могут в конечном итоге подставить. С ними так и держу, так сказать, ухо востро. Бывает такое – тяжело переживаются разочарования, обломы, когда человек уверил тебя в надежности, а потом оказалось, что заложил с потрохами. Омерзение просто какое-то к такому человеку возникает.
У меня внутри доверия в отношениях ко многим нет, просто я знаю, что «петух трех раз не прокричит – тебя снова кинут». Я уже четко проходил это не один раз, и четко знаю, что это в любой момент может быть. Поэтому — момент такого недоверия у меня есть.
Я хочу гармоничных отношений: доверие, это теплота такая, это вместе, это нахождение друг с другом вместе, когда с человеком ты не устаешь, он может быть с тобой целыми днями, а тебе с ним нормально, комфортно. Вы можете всегда о чем-то вместе поговорить, вам интересны эти совместные темы. Если возникают моменты напряженности, то они никогда не доходят до ругани, до каких-то конфронтаций, до скандалов, а всегда как-то решаются простым ясным языком. Когда разговариваешь, то слышишь друг друга: «А что случилось, что такое, что там такое, что не так сделал, да, послушай, а ты права, ладно, все». Какая-то помощь друг другу. Я всегда с удовольствием помогу деньгами или продуктами, могу дома что-то отремонтировать, что-то сделать, и мне приятно это. Жду того же от партнера.
Я много ездил на море, в горы. Я хочу этого всю жизнь.
Мне раньше вообще непонятны люди были, которые куда-то тащатся, тащат на себе тяжелое что-то, массу лишнего, при этом испытывают неудобства, мерзнут, голодают, еще что-то. Но потом я сам попал первый раз в такую ситуацию, был самый первый мой поход, такой трехдневный, на реку Звездочку ходили. Мы попали в передрягу, когда мы заблудились в лесу, причем в болотистом, то есть по колено шли в трясине, то выбирались, то опять… Заплутались здорово, и всю ночь, практически, километров тридцать истоптали по болотам, причем тогда у меня не было никакого опыта, естественно не было подготовлено рюкзака. В рюкзаке лежали картошка, тяжелые вещи – топоры, рюкзак был – такой мешок, на ногах сапоги, телогрейка, то есть все совершенно не приспособленное, было страшно тяжело. Я никогда в жизни, наверное, так не уставал, как в ту ночь. Когда мы выбрались на твердую почву, у меня было одно желание, просто сейчас свалиться прямо в снег и уснуть. Но, тем не менее, выбрались, разожгли костер, девчонки – супчик какой-то сварили, достали гитары, смотрим третий час ночи, а мы – будто и не было у нас этого перехода, и вот мы все вместе, нам хорошо, так весело и, несмотря на прожитую вот эту ночь, она настолько всех сплотила, да и сразу стало ясно – кто есть кто. Там было несколько новичков – вот я выдержал, кто-то выдержал даже еще лучше, потому что, я так сказать, только как вьючное животное, только тащил все на себе, терпел – тащил, а у кого-то было больше сил – они принимали решения. Они не только все это перли на себе, но они еще искали выход из этой ситуации, думали, принимали решения, у них было энергии много. А кто-то, значит, прямиком стал ныть. Вот тут все встало на свои места. Такие походы, они все очень хорошо расставляют по местам, там обязательно все проявляется. Невозможно спрятаться. Это для меня стало таким определенным тестом свой – чужой, эти походы показывают сплочение: костер, гитара… И все вокруг оказываются близкими людьми, и опять-таки среди них ты – свой. Мне это очень важно.
Я стал заниматься йогой, и все, что с этим связано, в частности, с медитативными состояниями. Эти медитативные состояния, они получались у меня хорошо на природе, я входил в определенное состояние, когда я чувствовал себя в единении с природой. Это трудно описать словами, но наступает какой-то такой момент… Обычно, я – это я, а вы – это вы, а вот комната, а вот солнце. А там входишь в такое состояние, когда тебя нет. Вот меня просто нет. Я как будто живой, но это не тело, тела нет, я просто вот это все — это озеро, эта река, этот воздух, эта трава, это все, все, как будто это я. Ты входишь в такое состояние, что даже вот ощущение прохлады, ощущение от земли, это все ты чувствуешь. Вот это все входит в тебя, при этом у меня вообще тела нет, я как дух, который там растворился во всем этом. Я вот чувствую всеми, буквально, фибрами все: эти запахи, вибрации, тепло, холод вот все, все, все... Вот на природе такие состояния получаются.
Походы у меня были одиночные. Я бывал в тайге, на Байкале, ходил один по лесу. Костер горит, и я в лес иду, мне не страшно. Я как дуб какой-то, среди леса такой вот.
После таких походов я очень здорово подзаряжался. Там я начинал себя чувствовать, кто я есть на самом деле. Я сам себя узнавал вот именно там, что вот я именно такой человек. Там, как бы все маски раз... и твое истинное лицо. Я на природе чувствую себя именно самим собой. На меня никто не давит. Там никто тебя не заругает, там не боишься, там просто какой ты есть, такой ты и есть. И вот мое истинное из меня стало выходить, оказывается вот я такой человек. А во мне, оказывается, есть и благородство, во мне есть и юмора масса. Да, вот там я становлюсь самим собой.
Я раньше был очень зажатым человеком, не общительным, мне тяжело было общаться. На природе, я все больше и больше сам раскрываюсь, показываю какую-то истинную свою натуру. Помню, на Байкале запомнился момент один, когда я и парень, хирург, тоже гитарист, и мы с ним как раз собрали такой костер, почти на всю ночь. Вдвоем играли, и народ все подходил, подходил, подходил, то есть там как раз было пересечение разных маршрутов. Люди подходили из одного маршрута, из одного города, из другого, и вот мы в этом месте как раз собирались. Тогда такая была огромная поляна. Ночью темно, мало ли у костра – видно или не видно, человек там с гитарой у костра сидит. На другое утро ко мне подходили люди, оставляли адреса свои, спрашивали мой адрес – заходи, вот будешь там-то, заезжай. Это просто было каким-то наваждением. До этого я чувствовал себя малоинтересным кому-то, а тут – на тебе. Оказывается, уважают... И вот так на природе как-то самораскрытие такое и происходит. Мне очень трудно бывает вылезти из своей скорлупы.
Габену искренность важна в отношениях…
А какой смысл тогда в отношениях, если в них нет искренности. Иначе, просто и смысла нет. Конечно, люди, бывает, иногда используют друг друга. Причем иногда используют друг друга чисто по договоренности: ты мне нужен для этого, а ты мне нужна для этого. Это сделка у нас с тобой, мы с тобой – нужны друг другу. Поэтому, так сказать, и не жди ничего, в случае чего – разойдемся, как в море корабли, каждый получит свое, все честно. Да нормально. Для меня это понятие такое: я могу их понять, то есть договорились и договорились. А уж если речь идет о чем-то более таком, когда уже речь идет об отношениях, о жизни совместной какой-то, вот именно об отношениях, конечно, если нет искренности, смысл тогда какой в этих отношениях?
Родители и природа, конечно, очень важный момент. Ну, мне кажется, это опять же все зависит от развития самого родителя, вот я бываю на природе, даже выйдешь куда-то в лес: привозят с собой детей, но что делают родители? Они организовывают совместные там пикники, шашлыки, пьянки, дети бегают. Ну, что этот ребенок почерпнет? Совершенно ничего, и так же потом будет себя вести, так же потом будет бросать все вокруг.
Конечно, неприятно все это, когда люди ведут себя как свиньи, плюют вокруг себя семечки, ломают скамейки в сквере. Будь моя воля, если бы все это было в моих силах, типа там — я всесильный, да и все такое… Ну, как? Наказал бы конечно. Ну, бросили бумажку, даже не замечая этого, а есть которые сознательно делают, то есть мало того – бутылку разобьют и прямо к берегу ее выбросят. Вот таких бы я буквально прямо с берега и бросил бы в воду, пускай бы они ногами и походили, будь моя воля.
Я бы просто дал им почувствовать – испытать на своей шкуре то, что они сами творят. Понимаете, не из-за того, что я тебя сейчас… Ну, как вот котенка, мордой тыкают. Вот на тебе, почувствуй сам, что ты творишь.
Грязь вот эта, которую люди оставляют после себя, то есть хоть трава не расти, вот мне было хорошо, а как будет потом другим – мне наплевать. Приеду в другое место, найду почище – я там нагажу. А ведь многие даже не видят, что здесь грязно. Они здесь же, потом и дети их тут же, так сказать, и прочее. Они там еще грязнее делают. Вот это мне кажется неприятно. Люди вокруг себя гадят, не видя этого. Им все равно, что будет после них, что после них останется.
Момент общения с человеком, это момент интимный. Если я хочу пообщаться со своим ребенком, или там с кем-то, я ведь не потащу его куда-то в большую толпу, на какую-то гулянку или прочее, обязательно с ним будем говорить вместе о чем-то близком, хорошем. Так и общение с природой, если ты хочешь, чтобы ребенок это дело просек, оно не может быть таким, когда это гулянка, когда много народу, когда идет этот раздрайв. Обязательно надо быть вдвоем, втроем, с мамой. Я, мама, папа — нас трое, и мы должны обязательно на этой природе быть вместе. Половить вместе рыбу. Встать рано утром, показать, посмотреть, как здорово, поискать грибы вместе, потренироваться, может быть, вместе. Ну, скажем, я многому могу научить. Запах этот почувствовать, цветы, красоту, ягоды, грибы, тепло земли. Смотри, как это здорово, смотри там бабочки, там птицы, там все такое вот. Обязательно, чтобы он почувствовал это вот удовольствие – эти запахи, это тепло, эти вот вибрации, все эти звуки. И он почувствовал от этого удовольствие, как это хорошо, когда вот природа живая, когда она вот чистая. Вот таким вот образом, обязательно.
Я рос в семье, где меня всегда учили быть хорошим, если хотел что-то сделать – спросить разрешение. Табу было на хулиганство, на какие-то такие поступки, поэтому я такой был благообразный, хотя меня это тяготило, в общем-то. В школе у меня были друзья такие сорванцы, меня тянуло к таким ребятам, которые, как бы сорвиголовы, не шпана такая вот отмороженная, а такие сорвиголовы, которые любят приключения, любят, чтобы на грани. Меня тянуло к ним, но я никогда не срывался на их проделки, у меня всегда внутренний стержень срабатывал – опаска что ли, попадешься там и влетит. Но меня тянуло именно к таким вот ребятам. Хотя хулиганистым я не был. Мы иногда что-то отмачивали такое, но в пределах… Ну, из рогаток стреляли, я не знаю, были у нас разные такие вещи. Мы яблоки могли потаскать из соседского сада. По парочкам, 18-летним девушкам, которые нам уже тетеньками взрослыми казались, по их ножкам, из рогаток, стреляли в темноте, прятались, и шлепали их там по попкам, по ногам, но не более того. Я не был ни шпаной, ничего...
Габен — доброжелательный человек.Сейчас могу сказать про себя, что да.
Что касается работы. Иногда я вижу, что человек откровенный такой бракодел, ему абсолютно наплевать что, как, чего, лишь бы спихнуть, а что потом там это все выбросят или подведет кого-то, ему все равно. Часто, ведь знаете, грубо говоря, ты делаешь, а на тебя работают несколько человек… Ну, допустим, я слесарь, а есть станочник, который для меня делает эти детали. Я потом их должен собрать, и потом вот это изделие выдать. Так он делает, ему наплевать, что в чертеже указаны, например, такие-то параметры, и ему по фигу все, он делает так, лишь бы деньгу срубить, а что ты потом будешь с этой деталью делать, это не его дело. Как ты там будешь выеживаться с ней, чтобы ее привести в дело, его не волнует. Так он меня подводит. Я крайний оказываюсь. Вот такое наплевательское отношение к своему труду. Ему наплевать, лишь бы деньги платили, день бы шел — этого я не терплю. Наплевательское отношение к труду я не терплю.
Что касается отношений: когда идут дрязги, ругань, постоянная конфликтность – это очень тяжело, когда вот сделают тебе плохо, а им от этого в кайф – вот я тебя довел там. Когда сознательно пьянство дома, грязь, матерщина, побои, драки, ругань, стервозность. Когда люди просто не понимают, для чего живут друг с другом, изматывают друг друга, калечат своих детей морально. Для Габена важно теплоту отношений держать дома.
Не приемлю, когда растет такое поколение, много сейчас таких отморозков откровенных. Вот он сидит в автобусе пьяный, матом кроет всех, ему по фигу, что рядом женщины, что рядом дети, ему сделаешь замечание, так он на тебя... Причем, в реале-то оказывается, человек ничего из себя не представляет, когда его за шиворот возьмешь… Вот такие отморозки – им по фигу все, опять он пожрал, выпил там, справил свои надобности. Ему наплевать, значит, на все, что будет… У меня были такие случаи пресечения, когда откровенное хамло лезет на тебя… Человек, который из себя что-то начинает представлять, ну, на каком-то этапе подняться может чуть повыше, чем ты, допустим, по служебной лестнице, начинает из себя такое тщеславие корчить. Это все — показуха, желание выделиться. Ну, короче, так и назову одним словом – это не по-людски. Вот здесь у меня какой-то такой внутренний критерий поведения: что хорошо, что плохо. Хотя это тоже, наверное, относительно. Но, тем не менее, я не приемлю хамского и вульгарного поведения.
Если скажем, какой-то определенный допуск, выражаясь техническим языком, плюс-минус допустимо, а что за гранью допустимого... Вот это допустимо, а здесь, уже ближе к границам, а за границей – ну, это уже, куда годится? Я конкретно не выношу своего брата из-за дикой его неряшливости. Это для меня за гранью нормального, человеческого чего-то. Я понимаю, что не все женщины, например, могут быть идеальными хозяйками. Но опять же, есть и какой-то определенный предел, если приходишь, а дома неделями не убираются, не вытирается пыль, все разбросано, все грязно, сама хозяйка не ухожена. Ну, конечно, это неприятно.
Чистота для меня – это важно. Я всегда вижу, чисто в комнате или грязно. Отец меня ругал, если что-то оставишь после себя. Но в отношении брата как-то все у него по-другому шло, чем ко мне. С меня спрашивали, а ему все на самотек. Так он и вырос, он дикий неряха, кровать может не заправляться, причем не то, что не заправляться, а вообще все раскидано месяцами, то есть человек неделю, месяц, второй, третий, уходя, после себя вот это все оставляет разбросанное. Вечно не проветрено, вечно воняет все. Вещи все валяются, пол грязный, пыль там уже в два пальца толщиной, и когда ты ему делаешь замечание, причем так, поначалу нормально, спокойно говоришь… Сначала-то молчит, но когда повторяешь это дело – на тебя дикую агрессию направляет, дикий крик. У каждого есть какое-то свое понятие чистоты.
Я не могу мириться с беспорядком. Там невозможно мне находиться.
Я когда вижу всю эту грязь, всю эту вонь, из месяца в месяц, когда у тебя полно времени, можно элементарно убраться, кровать заправить, ну, полминуты, наверно, вообще. Только накинь одеяло и все. Мне просто вот в такой обстановке настолько неприятно бывает.
Какоe-то общее состояние чистоты или беспорядка — оно присутствует, то есть я не смотрю там вот это, вот это, вот это, вот это, а глаз общую картину охватывает и сразу понятно. Вот вошел ты – здесь вот нормально, или здесь просто невозможно уже находиться.
Внутреннее осуждение людей — есть. Я, когда это вижу, у меня такое возмущение просто. Нравоучение какое-то хочется дать…
В детстве, насколько я помню себя, мне хотелось что-то уметь. Я говорил: «Давай, мама, вместе, давай вот это сделаем». Сейчас вот у брата дочка. И я всегда стараюсь: «Слушай, а давай вместе вот это сделаем с тобой, ты вот это будешь делать, а я вот это. Давай я тебя научу. Вот смотри, как это делается. Вот берешь вот это, вот это, вот смотри, давай, сделай сама».
Она там делает.
«Вот видишь, у тебя не получается, давай еще раз».
Вот сделали.
«Вот видишь, чисто стало».
«Чисто».
«Тебе хорошо от этого, что чисто».
«Хорошо».
«Нормально».
«Ну, давай еще раз сделаем».
«Давай еще раз сделаем».
Надо давать ребенку задания, полезное дело лучше делать со взрослыми вместе.
«А теперь вот давай вместе пропылесосим», – вот я раз – включаю пылесос.
«Вот смотри, как это делается».
 «Давай, я сама». Вот она пылесосит.
Ребенка надо втягивать в работу.
Надо типа игры такой: «Ну, смотри, чисто, хорошо стало дома».
«Хорошо».
Все, давай в следующий раз сама сделай. Меня в детстве без всякого: «А ты, там сделай все». Меня ведь очень жестко учили. Меня мать как пол учила мыть (мне было 13 лет, в 7 классе я учился): «Все, давай убирай квартиру, сегодня будешь сам мыть пол, а я не умею, а мало ли что, давай и все, делай…» Я там начал, мне хочется куда-то идти, играть. И вот я начал этот пол мыть: «Плохо – перемывай!» И опять я в двухкомнатной квартире все мою. Вымыл второй раз: «Плохо – опять перемывай!» Через полгода уже доверяли мытье только мне, и по сей день я лучше всех это делаю. Но жестко было. Я собрался гулять, шнурки кое-как завязал скорее и бегом на улицу. «Гулять никуда не пойдешь, пойдешь только тогда, когда научишься шнурки завязывать!» Весь вечер их и вяжешь, потом научился. Зато вот сейчас вижу племянница, она до сих пор, ей десять лет – не умеет шнурки завязывать.
Всему надо учить детей.
Без крика, без унижения: «Давай вместе», – и ни в коем случае, там, не пойдешь гулять, нет, зачем? Сходи, погуляй. Пришла, погуляла, вот есть полчасика, давай, поучимся. Сама же потом спасибо скажешь. Давай, давай, любишь блинчики есть, давай вместе сегодня испечем, давай, вот смотри, как это делается. И сразу в глазах блеск такой, как здорово, вот я сегодня смогла… Как я мечтал, чтобы со мной вместе в делах родители были. Можно помочь с уроками. «Давай вместе разжуем, чтобы ты понял, мозгами дошло, чтобы тебе интересно, чтобы ты сам потом...» Ты научишься, потом сам это сможешь делать, и руками сможешь потом делать все, не то, что за тебя кто-то.
Ребенок сам должен отвечать за свои поступки. Если ему что-то поручили сделать по дому, а он этого не сделал, например, не вымыл посуду. Элементарно – ешь из грязной тарелки, которую ты не вымыл. Ты не сделал это – пожалуйста, пожинай плоды своего труда. Я тебя не буду бить, я тебя не буду ругать. Вот таким вот образом.
Если бы я дал задание ребенку убрать в квартире, а он не убрал, я бы предложил как бы заключить договор определенный. Вот давай такие условия: если мы договорились, а ты не делаешь – будут вот такие последствия, я тебе это заранее говорю. Не сделал ты – за это отвечаешь таким-то, таким-то образом: или ты не идешь в кино со мной, я тебя не беру с собой на тренировку, или мы едем завтра с мамой в лес, а ты остаешься дома. Вот все, заранее тебе известно, решай – ты или это выбираешь, или это выбираешь. Если ты с улицы пришел грязный, извозился – понятное дело, извини – одежду сам почисти. Если ты сломал клюшку, и я тебе не могу купить, значит, играй со сломанной клюшкой, или вместе будем ее ремонтировать.
Очень многие Габены учиться не хотят.
Разные ситуации есть. Просто учиться не хотят, по-видимому, потому что им не интересно. Мне интересно было. Ведь, во-первых, может материал так подается, может человек не видит перспективы, почему надо хорошо учиться: «Зачем мне это надо?» Когда я еще был молодым специалистом, я входил в комсомольское бюро, и по комсомольскому поручению мне нужно было прийти в подшефный класс, и с ребятами провести лекцию о пользе учебы. Я тогда помню, пришел к ним в класс, а я всегда к таким вещам подходил очень нестандартно. Я сразу увидел типичную ситуацию. У них в школе типичная стандартная училка, которая постоянно: «Иванов, Петров, я кому сказала, тихо, видите, человек пришел, что он о нас подумает». Совершенно шаблонный подход, наверняка и к своему предмету. И разве у такой училки будет интересно на уроке. Нам повезло, что у нас были интересные учителя. Многое зависит от того, кто учит. Если человек дает хорошие знания, будет интересно преподавать предмет, а если этот предмет такой сухой, как математика, история, что там – там интересны картинки, там события, там герои. Математика более сухой предмет, но там очень важно увидеть практическую пользу этих уравнений. Для меня эти уравнения были темным лесом, абстракция сплошная, для меня совершенно непонятно для чего это в жизни вообще. Какие-то там иксы, игрики, на кой черт мне все это надо? И для меня математика, поэтому была очень тяжелым предметом. А потом, однажды, пришел один преподаватель и сказал: «Ребята, а вот таким вот образом, например, просчитав это уравнение, легко можно подсчитать, сколько нам нужно, например, звеньев в батарее, чтобы в комнате вот такой было тепло, вот такая примерно температура». Я так: «ОБА». Вот, вот оказывается для чего. Другой там раз — другой практический смысл нашел, как оптимизировать, например, движение. Ну, допустим от склада к складу, например. Ну, там центральный склад, на какой-то цех, от такого-то цеха туда-то, значит, чтобы это была самая оптимальная в экономическом отношении структура. То есть, можно так сделать, можно так, а можно – вот это как раз и будет оптимальный вариант, и, так сказать, стоимость машины, которой, там, производство будет на порядок ниже, то есть вот математические уравнения… Габену – важна полезность! Полезность, да, реальная польза, так сказать, чтобы человек понимал пользу, практическую пользу от своей учебы. Чтобы не абстрактная польза была, а реальная, вот от нее такие плоды, конкретно в жизни применимы.
Для такого ребенка очень важен спорт. У каждого ребенка свои двигательные особенности, это надо учитывать, отдавая его в спорт.
У меня шло со спортом хорошо. Игровые виды у меня шли нормально, единственно, что я не очень любил — это всякие лыжи, такие длительные и монотонные виды спорта: длительный бег, штанги всякие. Но мне нравились ситуации, где нужно проявить нестандартность. Меня прозвали кошкой, я действительно, совершенно нестандартные ходы находил, в игровых видах спорта, в футболе или в баскетболе.
Я любил единоборства, каратэ, бокс. Там ты с соперником один на один, голова работает, а тело твое движется согласно голове, и все. Для меня, например, было хорошо — где нужно проявить реакцию, смекалку какую-то, мне не силовой такой нахрап нужен, не длительные или монотонные нагрузки, а движение, резкость. Движений каких-то надо, таких моментов, когда ты как кошка можешь то туда, то туда, то туда и головой, так сказать, подумать, и телом сыграть. Где есть такой поединок, игра – вот мне такие виды спорта больше нравились. Если футбол, то там, не в воротах стоять, а вот именно мыслить, что-то такое придумать, такую комбинацию, такой ход неожиданный или финт, или удар какой неожиданный, когда никто не ожидает, вообще. И в баскетболе так же. В боксе особенно.
Работа Габена должна быть обязательно творческой.
Для меня обязательно должна быть работа, которая приносит удовольствие, где ты постоянно, ни вот изо дня в день делаешь одно тоже или какую-то элементарщину, а ты каждый день узнаешь что-то новое. Приобретаешь новые навыки, новые умения. Сегодня я умею, а завтра я уже умею вот это, а послезавтра еще вот это и постепенно я расту, расту и расту.
В работе важны единомышленники и коллектив хороший.
Если, так сказать, вокруг тебя одни волки... В моей жизни бывали ситуации, когда чисто волчий коллектив бывает, то есть, когда люди работают на сделке, они очень с подозрением относятся друг к другу, они никогда не передадут тебе своих каких-то знаний, своих секретов, потому что ты будешь конкурентом. Заработаешь больше, чем они, перехватишь их заказы, если будешь делать лучше, чем они. Бывали подвохи, у тебя украдут инструмент, у тебя украдут заготовки или еще что-то, потому что ты можешь заработать больше, чем они или стать выше, чем они в этом деле. Вот все это, все есть. А бывают доброжелательные люди, хочешь научиться – пожалуйста, вот смотри, вот так, вот так, вот так. Вот сейчас жизнь идет такая тяжелая, я не рассчитываю на какие-то машины, квартиры и прочее, чтобы как-то элементарно купить что-то себе самому. Прилично как-то жить, не унижая себя.
Обязательно нужно такому ребенку дать высшее образование.
Имея высшее образование, а ушел в рабочие, но в итоге оно мне очень пригодилось. Я пришел на машиностроительный завод, в инструментальный цех. Благодаря своим знаниям, которые были в институте, я, оказывается, знал то, и понимал то, что знали люди, которые достигли высшей квалификации, они двадцать лет работали, прежде чем до этого дошли. Они мне в чертежи: «А вот смотри чертежи-то», – а я говорю: «А я что, а я знаю ребята, что это там обозначает». – «А вот это, а вот это, – ребята, вы мне не втираете — я все знаю». Приходит конструктор, а я его в эти дела тыкаю, определенные посадки, определенные требования они все в чертежах заложены. Разговариваем на равных, эти дяди слушают, и думают, откуда он все это знает. Потом только рассказал, что я заканчивал.
Габену нужна вкусно приготовленная еда. Без всяких каких-то излишеств, но нормальная. Я люблю домашнюю пищу. Раньше я пельмени очень любил, тем более домашние. В магазине дрянь какая-то, пельмени делают плохо, любые, хоть дорогие возьми. Раньше пельмени очень любил, тем более – дома, всей семьей делали в Новый год. Сидели и лепили. Потом целый балкон был завален… Мама очень вкусно готовит. Никто так не делал салат «Оливье», как вот она делала, никто. Селедку под шубой она тоже делала прекрасно, я вкус с детства помню. Я и новое люблю. Изыски какие-то… Если бываю где-то в гостях, какой-то новый салат хочется попробовать.