Штирлицы о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Штирлица
Штирлиц – логик, сенсорик, экстраверт, рационал

Штирлицы о детстве
Алексей Л.
Иван П.
Людмила В.
Марина Т.

Штирлицы о себе
Сергей Ф.
Алена В.
Ольга Н.

Алексей Л.

Первое, что могу вспомнить из детства, это когда мне говорили, что я ничего не делаю. Когда постарше уже стал, я как-то уже готовился: «Ага, сейчас придет родитель с работы, и мне надо, чтобы он видел, что я что-то делаю, не сижу, как это по его мнению, без дела». Очень напрягало то, что вламываешь-вламываешь, работаешь-работаешь, а отец потом говорит, что я ничего не делаю. Меня это сильно обижало.
Еще один момент – мне не нравилось, что меня сравнивают со всеми моими друзьями. «Они-то лучше!», а я вообще никто, в любом моменте, что ни возьми. Меня, по их мнению, ничего не интересует, занимаюсь какой-то ерундой, хотя я в двух школах учился, в музыкальной и в общеобразовательной, учился практически на отлично и там, и там. Естественно, по дому тоже все делал, просто не мог не делать, и меня же, по их словам, ничего не интересовало. Меня отец – он радиолюбитель был – приобщал к радиоделу. Не сказать, чтобы мне это было как-то интересно, но хотя бы что-то. Иногда я отца просил объяснить что-то: «Раз уж ты тыкаешь, что я это не умею, это не умею делать, это не умею – так объясни, покажи!» Но все это очень быстро заканчивалось скандалом. Он не мог мне спокойно объяснять.
Все, что было связано с какими-то чертежами, цифрами, математикой, мне почему-то надо было знать, для чего все это надо. Проходим корни квадратные, логарифмы, я вроде бы все это знаю, формулы и все, но я не успокоюсь, пока не узнаю, для чего это надо. Когда в одиннадцатом классе проходили интегралы, я не понимал, зачем это вообще люди придумали какие-то формулы. Мне объяснили: «Для вычисления площади криволинейной трапеции». Все. У меня как с плеч свалилось, понятно стало. Мне нужно объяснять, для чего что-то надо изучать. Объяснение должно быть простое, без накруток. Мне нужно объяснить все: первое, второе, третье, четвертое, пятое. По порядку, что за чем идет. Это надо делать так-то, эту руку держать так.
Отец думал, что он мне рассказал, один раз показал, и я должен сделать так, как он себе это представляет. И если я этого не делал – он раздражался. А второй раз ему уже не хотелось повторять, как что надо делать. Мне тоже сложно объяснять повторно, хотя я могу. Ребенку нужно спокойно объяснять до тех пор, пока он не скажет: «Все, я понял, хватит. Дальше я сам». И он начинает сам, у него не получается, но он будет добиваться того момента, пока не научится и именно сам это все не сделает. Он основу какую-то усвоил, и начинает, например, шнурки завязывать. Получается – не получается, но он вяжет их: ага, развязался, но он будет уже сам догонять, почему он развязался. Если надо, он спросит. А если взрослый видит, что у него не получается, и скажет: «Давай я тебе помогу!» – это больше всего раздражает. «Не надо! Я сам!»
У такого ребенка в любом новом деле так: ему надо взять либо теорию какую-то, либо последовательность действий, нужно разобраться с начала до конца, как что делать, чтобы все узнать. Может быть, я даже из разных источников эту информацию соберу, и когда я почувствую, что мне уже все понятно, уже повторяться информация начинает, я останавливаюсь на этом и начинаю делать, пробовать, как это у меня получится. Раз – не получилось. Я что-то уже сам корректирую, сам на практике учусь, довожу до того, чтобы это у меня получалось хорошо.
Для меня физическая работа – практическая необходимость. Такому ребенку больше самостоятельности нужно давать. Взрослые один раз объяснили, и нужно смотреть, как у ребенка получается. Мне уж больно хотелось самому зажигать газовую плиту, но было опасно и страшно. Родители мне это один раз объяснили и показали, и я сразу научился. И еще важный момент: ребенку надо сразу показать, как не надо делать.
Я всегда говорил, что не люблю, когда меня хвалят. Как-то стеснялся, что ли, этого. Когда вот начинают, и говорят, и говорят, и говорят – такого не надо. Конечно, очень приятно, признания ждешь, что ты молодец, а вот дифирамбов не надо.
Мне во всем хотелось стать профессионалом, виртуозом. Если я на баяне играл, мне надо было, чтобы посложнее партию дали играть в оркестре. Я ее учу, учу, учу и вот выучил, сыграл, показал, что я ее выучил, не то, что для себя – для кого-то, для вас.
Я стремлюсь делать все профессионально, именно для того, чтобы людям показать: смотрите, как я могу. Я это показал, а люди заметить должны. Просто заметили: «Ой, молодец какой». Мне бы даже этого хватило: внимание, тепло и пару слов. Я в детстве много чего делал по дому, но ничего не замечали. Какой похвалы мне бы хотелось? Хотя бы чтобы не говорили, что я ничего не делаю.
Мне не нравилось еще – это НАДО. Надо! Допустим, пол – надо обязательно его мыть. В определенное время, в определенный день – раньше в субботу. И вот мы с сестрой его намывали.
Про тело. Отец мне говорил: «Ты так не можешь гнуться, как сосед. Ты ставной, у тебя спина кривая». «Е-мое, кто в этом виноват, я, что ли?! – думаю я. – Ты бы меня лучше научил, как тело развивать нужно!» Я начинал кататься на коньках, но отец мне сказал: «Ты не можешь кататься на коньках», и у меня, естественно, интерес пропал. В таком ребенке нужно прививать любовь к спорту. Иметь крепкое и здоровое тело для него очень важно.
Много сильных увлечений в детстве у меня не было. Был большой интерес к музыке, и я ходил в музыкальную школу, тут мне никто ничего не запрещал. Я такой: если уж я выбрал одно что-то, то пойду до конца. Музыкальная школа мне нравилась, я ее довел до конца.
В то время было повальное увлечение восточными единоборствами. Меня заинтересовало, и мы пошли, побегали там, по прессу нам ударили два раза, что-то еще… Несерьезная организация! Мне такого не надо.
Хорошо, если рядом с ребенком будет надежный человек, наставник. Лидер, учитель – он должен не упасть в глазах этого ребенка. По крайней мере, ребенок не должен видеть какие-то там минусы этого человека, отрицательные человеческие качества. Если уж ребенок видит в нем учителя, профессионала, то он не должен себя дисквалифицировать. И в отношениях должен внимательно относиться, замечать, поправлять, и обязательно должна быть доброжелательность, а если он начинает проявлять себя жестко в отношениях – это, конечно, отталкивает.
Я вижу, как кто-то работает, как этот рабочий процесс сделал бы я. Я прикидываю всегда, сколько бы по времени это шло. Нужно делать какую-нибудь операцию в этом процессе или не нужно ее делать, можно ее опустить. Чем лучше сделать, каким инструментом, я это вижу. И в зависимости от этого у меня уже складывается впечатление о человеке: если он работает так, как я это себе представляю – вообще замечательно, душа радуется, я ему даю самостоятельность, уже меньше его контролирую. Смотрю – человек старается, делает, видит сам особенности дела, большие объемы какие-то делает. А если я вижу, что человек сидит, ковыряется, ковыряется, ковыряется в каком-то уголке одном – ну ладно, думаю, потерплю, посижу, посмотрю, что там выйдет-то из этого. Не хочется мне подходить к нему, заставлять и командовать – этого я не люблю, когда делает человек – подходить к нему и тыкать его, я лучше подожду, посмотрю, каков будет результат. Когда будет результат, я подойду и сначала сам посмотрю, без него. Обидеть человека не хочется. И если там сделано некачественно, то у меня даже все внутри кипит, но я не могу накричать на человека. Я его подзываю и говорю: «Слушай, посмотри, вот здесь у тебя криво, а здесь вот почему ты так сделал? Давай-ка вместе. Смотри: может быть, здесь вот так вот сделать надо?» И половину сам переделаю. Если уж человек после этого не будет стараться, то я с таким расстаюсь.
В детстве, когда нечем было заняться в деревне, мне нравилось взять алюминиевую проволоку, положить ее на наковальню и стучать молотком по ней, плющить. Она расплющится, какие-то непонятные формы появляются, интересно. Плющу – и нравится: так ударю, сильнее, потише, послабже, интерес какой-то. Проволоку поплющить – вот самый кайф был.
Еще я радость получал, когда дома был наведен порядок. Но сам я не любил это делать, наверное, потому, что тыркали, попрекали, что я ничего не делаю. Когда у меня моя комната была, это мое было помещение, я старался там наводить порядок всегда сам, поддерживал чистоту. Просто не люблю, когда грязно.
Люблю инструмент. Самый первый инструмент у меня появился, который я купил, это была циркулярка, она была очень мощная, и мне хотелось на ней работать, пилить. Я получаю кайф от этого. Раз уж у меня есть этот инструмент, мне хочется все функции его попробовать, как он работает. Я настолько потом на этой циркулярке стал работать, что делал вещи, для которых она в принципе не предназначена. Она такая мощная, здоровая, у нее диск такой большой, а я ей рамку делал для багета и фасочку пять миллиметров снимал. А сам думаю: «Е-мое! Что я делаю?! Такую мелкую вещь – такой бандуриной».
Иногда хочется что-то руками сделать, чтобы получилось красиво, чтобы понравилось людям. Недавно я ящики делал. Ну, сделаю ящик – и что? Мне надо кому-то показать: «Вот, я сделал, смотрите – вот какой хороший ящик». Мне надо, чтобы одобрили. Все, пусть теперь этот ящик висит. Мне главное в работе – это процесс. Я удовольствие получил от работы, пока делал этот ящик. Здесь надо, чтобы мне обязательно сказали: «Ой, как хорошо, хороший ящик». Тогда я скажу: «Да нет, какой он хороший, тут вот это не так и это не так». А если подойдут и скажут: «Тут вот это не так, это не так». «Да я и сам знаю, что ты мне об этом говоришь!»
Я очень радовался, когда отец был в хорошем настроении, расположении духа. Он тоже любит все руками делать. Собирать велосипеды для него удовольствие. Когда он велосипед собирает, подойдешь к нему, и он между делом начинает: «Это вот – для этого, тут вот так надо делать». Показывает, а сам делает. Я потом, как научили, так и делал. А если через какое-то время это не срабатывало, уже сам начинал искать, почему же это не сработало, и как-то по-другому начинал делать. Мне было все интересно, а отец мало объяснял. Нашел я инструкцию к велосипеду, как там правильно все делать. Когда я прочитал, был доволен, узнал, как все делать по инструкции. Делаешь, делаешь, добиваешься, добиваешься, чтобы все работало. Скорее всего, я, как что делать, беру из книг.
Отец у меня может определить и качество дерева, и марку стали, может и велосипед собирать, и телевизор – все он может. Но так как у нас с ним не было близкого контакта, он меня этим отталкивал от себя, и я многому учился сам. В идеале – надо дать ребенку работу в руки, показать, чтобы он сам все это сделал. Попробовать обязательно надо. Что мне объяснять? Я ведь не понимаю, когда много объясняют. Вот когда я попробовал: «Ага!», вот дальше мне объясните. А что мне эти долгие объяснения, сразу – раз, и в руки взял. Вот так надо. Мне потрогать все надо – так я познаю мир. Пока я не потрогаю, я ничего не узнаю. Вот даже если станок, и нельзя палец туда совать – ты отключи станок, и пусть ребенок все это перетрогает. В школе на трудах был токарный станок. Это был класс пятый-шестой. Пока мы теорию проходили, я ждал и не мог дождаться, когда у нас будет работа на станке! Я буду работать! Там все супер строго, ну, естественно, мы маленькие, изучали технику безопасности, ее надо соблюдать. И наконец-то спрашивают: «Кто хочет?» «Я!» – в первых рядах. «Дайте мне!» И нас поставили на этот станок, а сначала, конечно, страшно было. Я взял резец, рядом стоит учитель: «Давай вместе». Если он сам включит этот станок – все, уже не то. Мне надо прочувствовать, как на эту кнопку нажимать, как он пускается, как он рычит. Вот я почувствовал эту кнопку, я ее нажимаю, станок начинает гудеть, рычать, работать. И раз – нажимаю на стоп, а кнопка стоп быстрее работает. Думаю: «Ага, чуть дотронулся – она уже выключилась». Вот это все с самого начала надо знать, как какая кнопка работает. Если учитель включает – все, уже не то, я потом до этой кнопки уже не знаю, как дотронуться. Надо самому прочувствовать: «Ага, включил, завертелось». Учитель взял мои руки, резец, и раз – я почувствовал. Ну, конечно, сначала надо объяснить ребенку, что к чему, правила какие-то, как там что зажимать, потом я буду сам. И вот уже начинаешь сначала потихонечку, как положено, потом начинаешь делать что-то уже сам: «А давай-ка я вот так попробую!» Но в рамках того, что дозволено. «Ага, раз – получается, ага, а вот это опасно». И сам уже начинаешь работать. Вот, уже другой резец взял.
Сначала у нас деревообработка была, на следующий год – металлообработка. У нас станки стояли в школе. Был токарный по дереву, токарно-винторезный станок. Тоже, значит, изучили мы эту всю теорию. И, естественно, я в первых рядах, мне надо было заклепку выточить самому. Мне не столько был интересен этот станок, а нужно было доказать отцу, что я тоже могу работать на станке. Я для него, наверно, это делал, старался. И все правила изучал, как зажимать, какие резцы бывают – это вот я уже для него чисто направленно, для отца делал. Приду: «Пап, я изучил, я умею». Ну, естественно, что он скажет? «Молодец?» Нет. «Все это ерунда», – скажет что-нибудь такое. Конечно, обидно.
Обидно еще, когда ты что-то делаешь, специально готовишься, приятное хочешь сделать человеку, в том числе и отцу, а это не оценят. На 23 февраля открытку я ему подписал, поздравил его. Он меня вроде обнял и поцеловал, так лучше бы молчал потом, а то вечно брякнет что-нибудь не в тему! Ну что это тут, мол, какая-то открытка. Да лучше вообще ничего не говорил бы, поцеловал, обнял, погладил – и ладно. А то: «Ну чего там – открытка!» Все как обрубило. Такому ребенку нужны любящий взгляд, теплота в голосе и физический контакт – обнять покрепче. Раз: обнял, подержал и все. Говорить ребенку, что его любят, тоже надо.
Для меня была разница строгая: если старший человек, взрослый – мне не надо показывать, что я младше, я и сам это понимал, что я младший. В детстве думаешь: если человек старше, то это все, значит, умнее, это для тебя как бы эталон. Эталон не эталон, но человеку, который много знает, можно верить. В детстве у меня были такие мысли.
Мне в детстве хотелось самостоятельности. В шесть лет, когда последняя группа в садике была, а у нас садик находился не так далеко от дома, я обратился к родителям: «Можно я домой буду сам ходить?» Я уже знал все дороги, которыми мы ходим домой. По этой дороге машины вообще не ездят никогда, и железную дорогу я мог осторожно переходить сам. «Нет! Вот будет тебе семь лет, пойдешь в школу – будешь сам ходить!» А школа была в три раза дальше. Я пошел в школу и был рад, что хожу сам, самостоятельно. Естественно, я знаю, что там дорога, как переходить ее надо.
Я был обязательным человеком, а как же иначе? Прогулять какой-то урок – это вообще невозможно было, потому что ко мне относились так, что я ответственный человек, и я не мог себя иначе вести. Если надо было в школу прийти к какому-то времени – то обязательно приду. Этому ребенку с малого надо доверять. Если уж вы боитесь доверять, то надо наблюдать, но чтобы он как бы этого не видел. Наблюдать, это, конечно, может быть, даже и лучше, контролировать. Посмотрел: «Ага, все нормально». Если он какие-то действия выполняет несколько раз добросовестно, качественно и ответственно, то можно доверять. Гиперопека – такого вообще у меня не было. Меня всегда учили: «Надо помогать!» Воду таскать, ведерки свои были. Стирать и это делать, и это делать. Как я могу лежать? Что мне, делать нечего?
Отцу я благодарен много, конечно, за то, что он в библиотеку меня записал, это было еще до школы. Библиотека – это отдельная история. Он меня в нее сводил, все показал, после того, как я попросился: «Можно я сам буду ходить из садика?» «Из садика не ходи, а вот здесь дорога спокойная, давай я тебе покажу, тут только одну дорогу перейти и все, библиотека твоя». Все, хорошо. Читать я рано научился, он показал мне библиотеку, мы взяли книжки с ним на неделю. Я их все прочитал, и через неделю в воскресенье собрался и пошел в библиотеку их сдавать. Сдал, взял новые книжки. Читать я любил. Сяду в уголке на стуле возле окошка и читаю. Перечитал сказки всех народов мира, которые там были – очень мне сказки нравились. У меня очень толстая книжка была из детской библиотеки, где записывают, какие книги берешь, она была у меня вся исписанная.
Когда я пошел в первый класс, мне сестра порекомендовала книжку, толстую такую, там три книги было собрано: «Васек Трубачев и его товарищи». Я прихожу, а библиотекарша наша: «Ты ведь ее не прочитаешь, не осилишь!» Я говорю: «Я прочитаю». Я ее всю прочитал, очень понравилась она мне. От корки до корки прочитал! Я знаю, что если я беру, то прочитаю. Я всегда ответственно подходил к делу.
Мне всегда хотелось чем-то интересным заняться, вести какие-то наблюдения, какие-то схемы, чертежи, таблицы, что-то заполнять. У меня какие-то фантазии были, я какую-то писал летопись свою, фантастическую. Вокруг меня был какой-то выдуманный мир, невидимый всем, у меня там были друзья свои – это я фантазировал просто сам для себя.
Я всегда был в курсе всех политических событий уже в семь-восемь лет. Выборы были, пертурбация, разные партии, кто к какой партии относился, кто хороший, вроде бы, кто плохой, а кто непонятный – всех знал и по фамилиям. Мне интересно было разбираться, что где происходит.
Про деньги. Однажды я нашел рубль возле своего забора. Радовался, думал: «Рубль, у меня теперь деньги есть». Вот тоже, наверное, лет шесть-семь мне было. Это же ресурс! Их надо оставить, положить, накопить на что-то. А бабуля мне: «Так это мой рубль, я потеряла. Ну ладно, копи, бог с ним, с этим рублем». И вот я копил, копил, копил. Каким-то образом, уже не помню, я эти деньги собирал. Откуда они ко мне приходили?! В итоге я накопил десять рублей. Я их отдал сестре, она куда-то поехала, купила что-то. Они ушли на дело.
Конечно, хотелось там чего-то купить, и даже был момент, когда я все-таки взял не из этой копилки – у меня были другие кровные деньги – я взял эти два рубля пятьдесят копеек, пошел в магазин и купил жвачку. Настолько она мне тогда вкусная показалась! Ой, я такой радостный был, никому не сказал, что я деньги потратил. Не очень-то и жалко, в принципе-то. Удовольствие-то слишком большое было. А самое главное было то, что через день или два приехала мама из больницы и привезла мне две жвачки! Это было что-то. Чтобы мама мне купила когда-то жвачку! Борясь за здоровый образ жизни, говоря, что жвачки – это плохо, и вдруг она мне их привозит. Я был на седьмом небе. Дома многое было запрещено: вот эти жвачки, телевизор она мне запрещала смотреть, когда пошли боевики. А дети смотрели – это, наверное, второй класс был. Интересно было, когда одноклассники обсуждали какие-то фильмы, а мама мне запрещала. Вот идет какой-то фильм: «Нет, ты не будешь смотреть, тебе пора спать». И я стою у окошка, весь обиженный: «Все-то смотрят, а мне-то запретили». Мама сначала выключила резко телевизор, ушла, потом через некоторое время подходит, меня приласкала, успокоила и отправила спать.
Мне важно было не быть как все, я всегда был неформальный лидер. Себя надо было поставить так, что ты вроде бы и показал себя лидером, но вроде бы и не показал, ты как бы не выскочка. Хотелось выделяться каким-то мастерством, умением.
Первый класс был мне не больно-то интересен, читать я умел, а там же раньше учили читать и писать. Все прочитают, напишут чего-то, и по математике задачки порешают, мне все это легко было, неинтересно. Я ходил в школу из-за того, что там очень много девчонок было, и я им всем нравился, и все они за мной бегали, и я за ними бегал, и вообще все замечательно. Они мне улыбались, в любви признавались, записки писали – и все замечательно. Вот зачем я в школу ходил, первые три класса, и был удар для меня, когда в пятом классе всех по разным классам раскидали. Из трех классов сделали четыре, а любовь-то – она в другом классе оказалась. Эх, я переживал. В итоге класс был недружный до конца школы.
Учеба у меня была на первом месте. Я погулял, пришел, сделал все по дому, и я знал, что мне надо все уроки сделать.
Лето я проводил в деревне, мне очень нравилось, хотя там надо было вваливать, ты приехал сюда бабушке ПО-МО-ГАТЬ. Все дети гуляют, помогают, но гуляют, а мне обязательно распорядок дня: сначала на картошку, потом на сенокос, потом жуков собирать, потом еще чего-то, и прямо хоть вешайся. Ну и что, что я работать люблю?! Не до такой же степени.
У меня две сестры двоюродные бывали со мной в деревне. Они мне говорили: «Ты не делаешь ничего», если я гулять убегал. И была несправедливость одна, искажение фактов. Наша бабушка постится, и всегда какие-то конфеты прятала. Я никогда, чтобы куда-то полезть, искать конфеты – нет, я не могу так. Просто: не дают – и ладно. Но сестры – они это все разведают, расчухают, что где лежит, и начинают эти конфетки потаскивать. Или бабуля сама их засунет так, что не найдет, и потом за обедом сваливает на меня, что я вот все эти конфеты съел, их перетаскал, а я же врать-то не умею. Я же сразу чувствую, что виноват, но я знаю, что этого вообще не делал, и мне было настолько обидно, что я даже до сих пор это помню. Я не знал, куда деться от этого. Убегал, забивался на сеновал, сидел там, потом искали меня, ходили, кричали, а я прямо до самого вечера, пока не стемнеет, не выползал. А как еще? Я не мог им по-другому никак доказать, что я этого не делал вообще. Такая несправедливость была. И вообще я врать не могу. Если я что-то начинаю врать – то у меня сразу все написано на лице. Другой момент, что я могу шутить, но врать мне очень сложно.
Иногда такой ребенок «взрывается», эмоций у Штирлица много. Как это происходит: не то, что я кричу или еще что-то – я могу замкнуться в себе и убежать куда-нибудь. Убежал, наедине с собой побыл – все, отхожу. Много таких ситуаций было, когда отец пьяный приходил, начинал упрекать, орать. Орет, орет что-то, уши закладывает. Когда несправедливость, обвиняют в том, что я вообще ничего не делаю, говорят то, что вообще несопоставимо с фактами, ахинею какую-то несут. В этот момент ты что-то им говоришь, тебя не слышат, да и говорить-то уже не хочется. Упрекают тебя, что ты вообще вот этого не делал, ты к этому не имеешь отношения – прямо так напирают, напирают…
Жить надо правильно. Правильно – как? Как научили в детстве. Учителей в детстве, конечно, много. В первую очередь, это родственники, родители. С одной стороны – мама одно говорит, и ты уже разбираешься: мама одно говорит, папа – другое. Бабуля – третий характер, и еще кто-то – четвертый. И как-то собираешь вот эти сведения и выстраиваешь что-то свое.
Бабуля по папе у меня была – она такая была пробивная вся. Все, что думала – то говорила, это мне нравилось в ней. Правильного я взял от нее – к деньгам отношение. «Копейка рубль бережет», копи ресурс. Помню, был один момент, я у всех каныжил-выпрашивал – у всех ребят пистолет появился, дисками стрелял, мне тоже нужен был этот пистолет. Естественно, мне все отказали, кроме бабули. Бабуля говорит: «Иди, крыжовник собирай», на следующее утро мы на рынок поехали, его продали, ровно за столько, сколько стоил пистолет, проехали в магазин и купили мне пистолет.
Что от мамы я взял? Мама у меня очень соблюдала порядок и чистоту в доме, она домохозяйкой была. Частенько убиралась, всегда порядок у нее был, все проветривала. С утра все время готовила каши, все полезное старалась сделать, то есть была человек здоровья. Отец все-таки тоже научил меня многому. Разные практические примеры он мне показывал, например, как одна горелка на газовой плите может зажечься от другой, и это все может взорваться. Было интересно и сразу все понятно. Он мне показывал, как какой инструмент держать, как с рубанком работать – для меня сейчас это правильно. Для меня он профессионал в этом деле – я ему доверяю. В электричестве тоже. Он сделать плохо не может.
Папа был жесткий, неэмоциональный человек, и как-то мне с ним было некомфортно. Нам с ним, наверно, одного хочется от жизни, поэтому мы друг другу не могли этого дать. Мама была мягкая, эмоциональная.
Когда я общаюсь с человеком, я в глаза всегда смотрю. Жду теплого взгляда, сразу туда окунаюсь, меня это расслабляет, и мне тепло, хорошо становится. Хитрый взгляд некомфортен, он заносчивый такой, неискренний. Все, что такой человек будет говорить – значит, что-то ему надо. А я разве пойму, что он хитрит?
Близких людей, тепла хотелось бы, конечно, никогда такого не было в жизни. Хотелось идеального мира в отношениях – это когда у родителей, у отца с матерью была бы гармония, не было бы каких-то конфликтных ситуаций. Если были какие-то у них разногласия – то я не должен был вообще этого слышать, я не должен был об этом знать. Теплые, хорошие взаимоотношения – это идеал, конечно, такого не бывает. Взаимопонимание: тебя понимают, поддерживают.
Я знал, что с утра мама всегда встает пораньше, готовит завтрак. Приготовила, все хорошо, чисто уберется. А когда идет с работы папа такой вот: тр-р-р-р – мандраж начинается. В этом я и жил, и рос. Я вижу, что мама нервничает, дрожит, сейчас опять будет крик, сейчас будет скандал, сейчас она опять уйдет ночевать куда-нибудь к соседям. Переживаешь за маму, переживаешь и за папу, и за всех. Когда кто-то ушел надолго, и нет его рядом – начинаешь очень сильно переживать. Конечно, стараешься всякие мысли отгонять. И сейчас начинаешь переживать, думать: «Как вот так можно? Уже столько времени, и не идет, и не звонит». Искать могу пойти. Очень переживал я, если отец был дома пьяный, а мне надо куда-то уходить, например, в музыкальную школу. Вообще здорово бы было, если бы мы куда-то вместе отправлялись, где-то бывали вместе. Вообще было здорово, это была моя гордость, когда вся семья собиралась в деревне. Ведь я там один практически жил. Вот мы собрались вместе – мы семья. Для меня семья – святое.
И вот как-то мы всей семьей посадили три дерева: березу, вишню и рябину. Рябина – это была мамина, мама ее сажала. И когда соседские дети начинали эту рябину ломать или на ней виснуть, я становился другой, начинал ее защищать, а они всей гурьбой налетали, не понимали, что для меня это родное. Я защищал эту рябину, и слезы, и все, а они не понимали, что меня задорят. Они задорят, а я защищаю родное.
Когда после смерти мамы, в одиннадцать лет, отец мне сказал: «Свободный ход, делай все сам – сам думай, как жить», – я очень обрадовался. Стало как-то легче. И мы с сестрой свободно ходили везде. Она старшая, а я младший. Мы с сестрой в принципе и жили. А отец как бы сам по себе, хотя и с нами. Если мне дали такую возможность, такую ответственность – то я и оправдывал ее, не подводил. И хозяйство, и две школы. Сам все думай, сам выбирай, что делать. Друзья, сверстники: «Ой, надо спрашивать у родителей, что делать». Ну, а я сам решал, что делать. Я уже сам знал, пойду я туда или не пойду, можно мне это или нельзя. Ну, конечно, какие-то глобальные мероприятия надо было с отцом согласовывать, а он мне не запрещал никогда ничего. Уже потом, когда я ездил в Испанию – мне исполнилось тогда четырнадцать лет – он был уверен в тех, с кем я еду, знал, что есть за нас ответственные, я не один. «Все, езжай, хорошо». Ему надо было знать, с кем и куда его ребенок едет.