Штирлицы о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Штирлица
Штирлиц – логик, сенсорик, экстраверт, рационал

Штирлицы о детстве
Алексей Л.
Иван П.
Людмила В.
Марина Т.

Штирлицы о себе
Сергей Ф.
Алена В.
Ольга Н.

Марина Т.

Помню, в детстве у меня всегда была проблема: когда уходили гости, я сжималась, знала, что мне сейчас будут говорить: «Ты здесь не так себя повела, здесь не то сказала, здесь не так сделала». Я часто не знала, как себя вести в той или иной ситуации. Сейчас я осознаю, что происходит в отношениях между людьми, а в детстве мне надо было объяснить, как надо себя вести с новыми людьми. Например, придет человек – его надо приветливо встретить, ему надо поулыбаться и т.д.
В отношениях я копировала маму. Но проблема была в том, что я не знала грани, где остановиться. Моя мама знала грань, где остановиться, как себя вести, например, где можно скандалить, где нельзя скандалить. Когда я уже переходила какие-то границы, она начинала меня ругать и перегибала палку. У меня всегда были проблемы и до сих пор есть в том, как себя вести с другими людьми. Часто я не понимаю, как себя вести. У меня ступор.
Если я знакомлюсь с кем-то, то не знаю, как себя вести. Знаешь, что надо общаться с человеком, но не знаешь, что и как ему надо сказать. Что можно сказать, а что нельзя. Постепенно, конечно, учишься, смотришь на всех остальных. Я себя ловила очень часто на мысли, что, когда я смотрю фильмы, я смотрю на ответную реакцию людей в отношениях. Как надо реагировать в той или иной ситуации: выразить свою радость, сочувствие, правильно выразить, вежливо выразить, чтоб это как-то нормам этики соответствовало.
Такому ребенку надо больше объяснять, как себя вести в отношениях. Надо даже объяснять, какими словами с каким человеком разговаривать. Потому что у меня проблема: я иногда неправильно мысли выражаю, например, когда сочувствую, могу сказать так, что человеку от этого хуже станет, он не поймет моего сочувствия.
Я всегда мечтала жить в эпоху, когда были четкие этикеты: прошла, определенным образом веером махнула – тебя правильно поняли. Из детства проблема именно в этом: что кому сказать, как себя вести и кто какой человек. Буквально ребенку нужно давать методику действий в отношениях, нужно очень много объяснять и показывать, как надо общаться с людьми.
В детстве я просто всегда восхищалась, как общались мои родственники, когда мы приезжали к ним в гости в деревню. Моя тетя, например, с дедушкой сядет о чем-то поговорить, бабушку как-то приобнимет, поцелует. У меня все родственники естественно общаются между собой, а я так не могу. У меня даже со свекровью не сложились отношения, потому что я не привыкла общаться близко. У меня с ней всегда была дистанция, потому что я ее стеснялась, она стеснялась меня. Мы не смогли сблизиться.
У меня мнение о человеке складывается по его поступкам. Если он совершил предательство, обманул кого-то – это плохой человек. Я ловлю это, очень легко мне это понять. Если поймала – легко делаю выводы о человеке. А в остальном мне всегда нужна оценка человека окружающими, теми, кому я доверяю. Даже выходя замуж, я нуждалась в оценке родителей, хотя они держали нейтралитет. Все равно, надо было, чтобы кто-то сказал: хороший это человек или плохой человек, какие-нибудь факты привел.
Если я встречаю нового человека, то настораживаюсь. Я очень люблю, когда про нового человека хорошо знакомые мне люди что-то скажут, дадут ему оценку. И если я этим людям доверяю, то так и считаю, что он такой, пока жизнь не покажет, что он какой-то другой.
Ребенку надо давать оценку новому человеку, да еще и фактами ее подтверждать. Без фактов-то не поверишь. Очень сложно. Нужно, чтобы сказал авторитетный человек. Не доверяешь никому. С детства меня учили не доверять никому. Учили опасаться взрослых. И мне было сложно, напряжение еще больше усиливалось. Такому ребенку будет спокойнее, если взрослые будут показывать мир людей с хорошей стороны, учить его в каждом человеке находить что-то положительное. Если родители будут осуждать людей и научат ребенка видеть в каждом что-то плохое, то маленький Штирлиц вырастет крайне подозрительным и воинственно настроенным.
Самая большая для Штирлицев необходимость – это доказать им в детстве, что мир людей разный. Нужно показывать ребенку, что и люди разные, и интонациями говорят разными, и смотрят по-разному. Если доказать – не будет многих проблем в будущем. Все это надо нам с детства показывать и доказывать.
Если какой-то даже маленький конфликтик – его нужно разобрать. Иначе обида, тяжело. Очень тяжело, если на меня обижаются. Это просто невыносимо, если моя мама на меня обижается. Мне надо, чтобы я позвонила, извинилась, чтобы она меня сразу простила. Если она будет ходить и обижаться – я себя просто извожу. Нельзя на нас, Штирлицев, долго обижаться. Я иду первой на примирение. Не надо ситуаций обид вообще, напряжение огромное. Конфликт для меня вообще невыносим.
Я никогда не понимала границ в своих действиях. Мне говорят: «Никому дверь не открывать». Приезжают наши родственники, я им, конечно, дверь не открываю. Мама приходит: «Почему ты им не открыла дверь?» Потому что мне не дали перечень, кому я могу открывать дверь, а кому я дверь не могу открывать. Мне надо все более конкретно! Потом, когда у мамы были на работе проблемы, она мне сказала: «Ни с кем, никогда, не ездить, никуда, если подойдут и скажут, что это от меня – ни в какие машины не садись!» Годы были бандитские. Естественно, если она меня не предупредила бы, я бы об этом не знала, я бы могла и пойти, потому что если мне сказали «от мамы», я бы не почувствовала опасности. Надо максимально конкретно предупреждать ребенка о чем-то, больше ситуаций разворачивать. У меня мама была в шоке от того, что я ее воспитание понимала буквально. Если мне сказали «не общаться» или еще что-то – у меня исключений не было. Надо больше говорить об исключениях. Я вообще воспринимаю все буквально. Мама сказала «нельзя» то-то, то-то, то-то – значит, я не буду этого делать. А если я нарушаю этот запрет, например, в подростковом возрасте, не ездить с кем-нибудь на мотоциклах, или еще что-нибудь, у меня же там внутри-то все переворачивается, очень тяжело переживаешь, что обманываешь родителей. Очень тяжело. Мне стало легче, когда я перестала обманывать, когда прошел подростковый возраст.
Еще у меня была проблема с мамой, это то, что она не умела меня вывести на откровенность. Например, я хочу ей что-то рассказать, узнать что-то у нее, а она говорит: «Тебе это еще рано». Все, вот этой фразой отрезало все. Она сразу давала негативную оценку: «Тебе еще рано делать то-то, то-то, то-то». Естественно, я тут же скрывала то, что я это уже делала – или ходила куда-то, или встречалась с кем-то, с какими-то плохими мальчиками, по ее мнению, я уже неделю где-то гуляла. Я начинала это скрывать. Такому ребенку очень необходимы близкие, доверительные отношения с родителями.
Когда я выросла, мы с мамой стали общаться ближе. Мне проще – сесть и все рассказать, когда не надо ничего скрывать. Я боюсь постоянных вопросов, негативных оценок, и поэтому у меня бывает естественная реакция – сказать неправду, или скрыть, или умолчать. А мне все время хотелось сказать правду. И меня воспитывали так, что в нашей семье все говорят правду. У меня с мужем было много проблем, потому что у них в семье было наоборот. У них по принципу: лучше совру, чтобы не расстроить. Мне это было очень тяжело, потому что я ловила мужа на вранье. Мне родители не говорили, что уколы – это не больно, и мне это нравилось! Это явно идет в плюс на психику, что мне честно говорят всю правду, мне врать нельзя.
У ребенка-Штирлица есть механизм – выискивать факты, он у нас очень сильный. Я мужа ловила – через полтора года поняла, что он однажды соврал. Сначала мне было сказано одно, а через полтора года было сказано другое, я вспомнила и поняла, что он меня обманул. Это всегда как-то больно, обидно, неприятно… Сразу меняется отношение к человеку. Возникает недоверие, страх, что это предательство. Когда врут, обманывают – это предательство, унижение какое-то, и мне это очень противно.
И еще. Если мне что-то обещали – а для меня обещания очень важны, меня так воспитали – надо, чтобы сделали, а если не сделали, значит предали меня.
Отношения с близкими людьми – это очень ценно. В детстве у нас в семье было все хорошо – совместно все. При этом папа мог ходить в гараж, мама могла ходить с подружками без папы, но при этом было ощущение семьи, оно всегда поддерживалось. Все выходные вместе, к маминым родителям вместе, к папиным родителям вместе, и родители их принимают, как свою семью, у нас не было каких-то отделений.
Я все детство провела с папой. Мы что-то клеили, куда-то ходили, и в музеи, и везде. Родители играли в какие-то игры настольные, постоянно что-то делали вместе, они часто вместе были, и я хорошо в этом плане росла.
Помню, однажды я была у подружки, подошла ее мама и просто так поцеловала ее, и вот мне этого захотелось в своей семье, захотелось просто нежности. Если бы стабильно мама раз в день меня целовала, мне было бы приятно. Когда чужие люди скажут какое-нибудь ласковое слово – это приятно. У нас не принято в семье ласковое обращение, хотя я знаю, что родители любят меня, с этим проблем не было. Но если было бы поласковее в отношениях – мне было бы приятнее.
Когда меня мама спрашивала: «Как у тебя дела, как в школе, как с подружками?» Я решаю: рассказать – не рассказать, что мне за это будет, пытаюсь оценить. Она говорит: «Плохие вроде друзья. Зачем ты с ними общаешься?» Все. Естественно, я не расскажу, что я там с этими друзьями общаюсь. Вот это была ее ошибка. Было бы лучше, если бы она не давала никаких оценок моим друзьям, а давала бы сначала высказаться и потом уже корректировала, нравится ей это или не нравится. Да и то, может быть, надо было не так жестко.
У меня была всегда с этим проблема: а как вот маме представить моего молодого человека, понравится – не понравится? Каждый раз – напряжение. Ну, папе-то понятно, не понравится. Как познакомить? Потом вот это как-то прошло, а сначала было очень тяжело, что надо привести домой, как они отреагируют.
Я очень наивный человек. Я на девяносто процентов верю, что мне говорят правду, десять процентов оставляю на то, что мне соврали. Мне тяжело, когда люди меня обманывают. Я поняла, что люди могут обманывать, поняла, что такие люди есть. У меня должно быть все честно, правдиво, но у меня какая система – я просто не общаюсь с теми людьми, кто совершил что-то, что в моей системе ценностей неправильное. Отрезаю их. За это меня мама все время ругает. Ну, понятно, что проступки у людей разные бывают, я даже из-за мелких проступков ухожу. Я просто ухожу от тех людей, с кем не нахожу общего языка. Но это плохо, я знаю, что это плохо. Ребенка надо учить уступать, принимать людей такими, какие они есть, находить общий язык со всеми. Надо детям внушать, что, если даже человек поступает неправильно, все равно с ним надо поддерживать контакт. Сейчас я понимаю, что жизнь длинная, ну, а ты разгонишь всех. Я стараюсь с этим бороться: когда, с моей точки зрения, человек поступает неправильно, я прерываю с ним все контакты. Ну, естественно, остается дистанция вежливости. Теперь в другую сторону отворачиваться не буду, но и общаться близко тоже. Сейчас я понимаю, что это действительно неправильно, что из-за мелочей можно потерять человека. Надо просто отношения делать не близкие, а деловые. Можно же с ними дело делать. Помягче надо быть.
Я всегда хорошо слышу интонацию в разговоре, от интонации очень много зависит. Мгновенно настроение портится, или наоборот – становится радостным, в зависимости от того, как скажут. Даже если по телефону позвонишь куда-то, уже взрослой, тебе ответят как-то так вот: «Позвоните завтра!» – все, я уже расстроенная. Может быть, что-то не так сказала, может, я не вовремя позвонила, может, там еще что-то. В другой раз позвонишь, и скажут вежливо, ласково, и настроение поднимается.
Еще, конечно, взглядов боюсь. Мне все время кажется, что с моей внешностью что-то не так. Если взгляд открытый, добрый – он располагает, а вот если какой-то цепляющийся – сразу думаешь: «Что он там себе думает? Что-то, может, со мной не так?» Все время есть страх, что ко мне плохо относятся.
Мне легче стало от фразы на лекции по психологии, хотя я знаю, что это элементарная информация. Лектор сказала: «Ну почему вы приписываете свои мысли и чувства другим людям? Может, у него зуб болит, поэтому он на вас так смотрит». Для меня это было открытием, честно скажу. Вот я это запомнила, на душе отлегло, и мне стало понятно. Действительно, я говорю: «Может, у человека что-то случилось, и он раздражен». Вот это детям нужно обязательно объяснить.
Меня приучали к самостоятельности. У меня просто все как-то шло само собой. В нашей семье было заведено, что у каждого есть свои обязанности. Я приходила из школы – валяла дурака. Приходила мама, кормила, уходила, я оставалась одна, делала уроки сама. С невыученными уроками я не могла пойти в школу. Во-первых, мне самой нравилось учиться. Во-вторых, я знала, что меня там будут ругать, хотя меня не ругали, потому что знали, что это нонсенс, если я не выучу уроки. Если мне было сложно, со мной начинали заниматься, потом опять переставали, потому что я выходила на должный уровень.
Мне всю жизнь доставляет огромное удовольствие получать какие-то знания, мне это просто нравится. Мама меня в какие-то периоды пыталась мотивировать, когда «четверки» были и меня к «пятеркам» тянули. Она мне предлагала, что, если я закончу четверть с отличием, она мне что-то купит дорогое. Папа ее никогда не поддерживал. Он считал, что это должно быть само собой. Не скажу, что на меня сильно действовала мамина мотивация.
Я училась по всем предметам совершенно одинаково. Мне не было сложно: пришел, выучил, рассказал. Мне нравилось каждый день – встать, идти в школу, делать уроки. Вообще красота. Ну, во-первых, мои родители на меня не давили. Свой порядок я всегда определяла сама. Не влезали в это, не спрашивали: «Надо помочь?», не контролировали, но, может, посматривали: делала – не делала. Если у меня все хорошо, то не влезали, не контролировали. Все тетрадки и учебники я всегда раскладывала сама, как мне надо, по всяким полочкам. Это было все мое, и в это никто не вникал. Это было важно для меня. Такому ребенку важно чувствовать, что ему доверяют, нужно давать ему самостоятельность. Но мне в принципе говорили, что школа – это моя работа, это моя обязанность в семье. Мама с папой ходят на работу – это их обязанность, а моя обязанность – ходить в школу.
Когда я совсем маленькая была, бабушка с дедушкой меня заставляли помогать им, но мне это не очень нравилось. Мне хотелось бегать, гулять. Мне говорили: «Иди к бабушке, скажи: «Давай я тебе помогу», я шла и говорила, но на самом деле я не хотела помогать бабушке. Меня с детства воспитывали, что надо помогать.
Были времена, когда родители работали везде, где только можно, как раз я в эти времена взрослела, и работу по дому я расценивала как мой вклад в общее дело. Что вот, родители на работе, а я занимаюсь дома, помогаю, потому что им тяжело на работе, и я делаю полезное дело. Я всегда чувствую, полезна какая-то работа или бестолкова. Бестолковость убивает, когда что-то делаешь впустую… Ребенку можно объяснить полезность задания, если он этого не видит, и тогда он успокаивается и начинает все выполнять. Неприятно делать бесполезную работу. Хочется делать, чтобы результат был максимальный, что попусту делать-то? Я вообще от дела никогда не отлынивала. Я делала, потому что надо.
Я люблю работать. Если меня похвалить, я сделаю еще в несколько раз больше. Ребенка надо хвалить за истинно хорошо сделанную работу. Захваливать не надо. Я даже помню, на тренировке делаешь удары, отбиваешь, отбиваешь, уже устала, вдруг подходит тренер, говорит, что у тебя хорошо получается, еще в два раза больше ударов сделаешь после его похвалы. Хвалить надо постоянно. Не ругать за проблемы, а наоборот, подсказывать решение. Плюс моих родителей был в том, что они никогда меня не ругали. Предлагали: «Давай с тобой позанимаемся, если у тебя не получилось, или найдем тебе репетитора». Вытаскивали меня из этой проблемы, но ни в коем случае не ругали. Ругать меня нельзя – при этом все опускается, все теряется. Надо либо похвалить, либо помочь.
Ребенок должен чувствовать, что он умный, что он много может. Мне это было нужно. Нужно хвалить, потому что у ребенка самооценка не очень высокая, а похвала за истинно хорошо сделанную работу поднимает его самооценку.
Мне очень нравится вещи раскладывать по местам. Прибирать, разбирать, раскладывать… Это мне нравится. У меня нет с этим проблем. Как-то само собой идет. Чистоту наводить – это без проблем, так было всегда.
Какие-то дела есть более любимые, какие-то менее любимые. Когда у меня родители убирались, то они вовлекали меня в этот процесс. У меня это в систему органически вошло: утром прибраться, вечером прибраться по пять минут. Я понимаю, что лучше сейчас сделать, чем потом прибраться.
Мама помнит, что однажды я у нее что-то попросила купить, а она сказала, что мне это купить не может, у нее нет на это денег. Мы заходим в магазин, она покупает продукты. Я говорю: «Мама, ну ты же покупаешь вот это…» Она мне говорит, что денег ограниченное количество, но важнее кушать, чем купить куклу, поэтому она потратила деньги на еду, ведь кушать надо каждый день. Когда у нее будет денег больше, чем только на продукты, она мне купит то-то и то-то. И мама говорит, что я вот с тех пор перестала просить что-то купить, этот разговор повлиял на меня. Вот объяснили один раз, и у меня с этим стало все нормально. От меня никогда не прятали деньги, я никогда их не брала. Мне всегда говорили, что могут или не могут что-то купить. И я с этим мирилась, я никогда ничего не просила.
Ко мне всегда относились как к взрослой, и это, наверно, многого стоило. Если бабушка боялась дать мне десять рублей сходить в магазин – я ж могу потерять – то мои родители: «На! Иди и купи!» Они никогда не говорили, что я маленькая, поэтому мне нельзя крупные деньги давать, они мне доверяли. Доверие такому ребенку очень нужно. Меня никогда не просили вернуть сдачу, не пересчитывали ее до копеек, потому что я ее и так приносила. Никогда не было ко мне проявлений недоверия. Это было очень комфортно.
Я чувствовала, что чем больше доверия мне, тем больше я сама за себя ответственна. Самое главное – это доверие и правда. Даже если я соврала, а мне все равно продолжают доверять, я больше не совру, потому что ну как это мне будут доверять, я же обманываю людей! Важно именно доверие ребенку, отношение как к взрослому.
Когда у меня появились свои деньги – я их стала постоянно экономить. Это без проблем. Опять же – мамино влияние. Она как: то, что я зарабатывала, у меня появлялись небольшие деньги – они считались моими. Но папе это не очень нравилось. Папа считал, что все деньги общие должны быть. Я всегда знала, какая у меня стипендия, я на копеечную стипендию умудрялась покупать родителям подарки, а они всегда ругались: «Тебе же не хватает на обед, нельзя на обедах экономить», это было всегда. Я никогда не тратила деньги бездумно, всегда знала, на что их надо потратить. Свой семейный бюджет, когда с мужем мы жили, делили деньги, клали в конверты, и он всегда знал, из какого конверта брать. Один конверт – на текущие расходы, вот тут – на квартплату отложим, а какая-то сумма отложена на продукты. Когда я расходы пыталась записывать, они у меня до копеек сходились, даже скучно становилось. Четыре месяца записывала. Я и так могу запомнить, на что я трачу. У меня с детства всегда была экономия.
В детстве я в кружки ходила постоянно. Ходила на макраме, на рисование, еще на что-то… У меня с творчеством плохо как-то.
Больше всего мне нравилось, когда я стала ходить лет в пятнадцать в секцию по «рукопашке». Я не скажу, что я там сильно «рукопашила». Мы бегали, носились, и у меня выливалось энергии просто невообразимое количество. И нравилось – борьба, сила. Вот эти макраме и прочее, они как-то вот не давали удовлетворения. А в рукопашке я себя просто нашла. Мне очень нравилось. Сейчас я понимаю, что это для женщин вредно, я не хожу, хотя вот самые приятные воспоминания у меня это именно о рукопашке. Танцы, кстати, были спортивные – тоже ничего.
Сейчас я в бассейн хожу, но у меня мысли рациональные: бассейн полезен для вен, у меня проблемы с венами. Я ребенка записала в бассейн, только чтобы у него не было проблем с венами. Мне больше всего нравилось именно что-то по хозяйству делать и рукопашка. Именно в компании, именно в компании мужчин. Мне не романа надо было, у меня не было каких-то женско-мужских чувств абсолютно. Вот это чувство мужского плеча рядом, что там все сильные такие, это почему-то нравилось.
Нравится чувствовать, что тело все двигается, нравится чувствовать уставшие мышцы. Вообще когда наработаешься так, что устала – телу приятно. Когда чувствуешь, что ты что-то сделал – хорошо. Самые оптимальные варианты, это когда вот целый день поделаешь, а вечером в кино сходишь или еще куда-нибудь, но именно сначала сделаешь дело, а если на середине бросить – ничего хорошего. Лучше что-то сделать, а потом пойти как-то отдохнуть. Тогда вообще все хорошо.
Я любила с родителями куда-нибудь ходить: в цирк, в театр, в кино, в гости. Я и сейчас люблю ходить. В детстве я везде ходила, мне нравилось собирать информацию. Мне очень нравилось с папой, потому что он что-то рассказывал постоянно, мы ходили с ним в музеи: пошли в музей, там попадаем под какую-нибудь экскурсию, за ней хвостом походишь, послушаешь. Это все было интересно безумно: как, чего, откуда. У меня есть разные карты, покупали карты земного полушария, у меня есть глобус, все такое информационное. Мне еще телескоп купили, мы с папой еще и в телескоп смотрели. Папа подогревал мой интерес ко всему.
Мне хочется знать очень много, и все надо знать достоверно. Причем я помню, что папиной информации доверяла, а маминой как-то вот не очень. В детстве был такой период – мне папа рассказывал – когда я делала, как мне папа говорил, а как мама говорила – я еще подумаю, стоит ли так делать.
Как я отношусь к СМИ. Это отношение родители сформировали, оно не мое. Родители в меня заложили, что в новостях очень часто бывают искажения, особенно если посмотреть по двум разным каналам. Мне нужна достоверная информация. Если, допустим, есть какая-то информация и я получаю ее, как считается, из достоверного источника, а потом мне кто-то вносит сомнение, тогда я лезу в Интернет, выясняю, как на самом деле. Больше меня вообще не интересует тот источник, откуда пришла информация первично.
У меня есть источник, который я считаю достоверным – это законы РФ. Это просто специфика моей работы. Я знаю, что, если мне нужна достоверная информация, открою законы, полезу в кодекс, потому что дальше уже твердой информации нет. Если религиозный опрос – значит, открою Евангелие. Есть же у нас книги, признанные последней инстанцией, где есть достоверная информация. Это для меня как бы точка опоры в жизни.
Должна же где-то быть правда. А если ее нет – то что же такое жизнь?! Мне мама это внесла, я этому рада. Я знаю, где можно найти правду. Вот есть закон – все, с законом спорить бесполезно. Если тебе кажется, что логически или как-то этически что-то не совпадает, то с законом спорить бестолково.
В работе мне важно соблюдать методики и технологии. Для меня лучший рецепт – это где прописано все точно. Если есть неточности, я теряюсь. Подруга мне дала рецепт пирога, значит надо делать. Как делать? У меня не получилось такого, как на фотографии. Все, у меня паника, я не знала, что надо добавить воды. Я не знаю, что надо там еще что-то сделать. Я сделала все по рецепту, но в итоге пирог не получился, на что мне сказали: «Надо было просто добавить водички, и все». А если это не прописано, то я не знаю: а может, надо, а может, не надо, а может, все сделаю только хуже. Начинают появляться сомнения. Мне нужны точные рецепты.
Или, например, если капать капли в глаза – нужна инструкция. Я еще и прочитаю про побочные эффекты. Все вещи настраивались всегда с инструкциями. Покупаем какую-то новую аппаратуру в квартиру и сразу первым делом читаем инструкцию. Мебель собирается четко по инструкции, как написано. В принципе, в этом есть минусы. Я себя учу сейчас, что надо иногда действовать творчески. Есть разные варианты, есть разные выходы. А то получается: раз – и выхода нет. Надо ребенка учить действовать разными способами, чтобы он не боялся свое привносить. Когда есть инструкция – не боялся добавить своего.
Почему у меня не получилось с парикмахерством? В какой-то момент я пошла на парикмахера, чисто для себя. У меня даже родители ругаются: «Ну нельзя же стричь абсолютно по схемам». Я могу стричь только длинные волосы, потому что на длинных волосах действуют схемы. А на коротких волосах уже не действуют, потому что форма головы-то у всех разная. Воображения, креатива заложено мало, вот это надо развивать в ребенке. И не бояться, потому что у меня ведь страх в этом на самом деле есть. Я его учусь пересиливать. Четкость по инструкции, она конечно, хороша, но когда в инструкции чего-то не хватает, уже начинается растерянность.
Я всегда вижу дома порядок, и если что-то нарушено в нем, мне это бросается в глаза. Причем мгновенно. У меня всегда с мамой были проблемы, когда она брала мои вещи. Говорю: «Мама, зачем ты брала мою пудру? Если ты взяла, ставь на то место, на котором ты взяла». В своем доме, в своей квартире, в своей комнате я могу по сантиметру сказать, где у меня что лежит.
Я всегда наблюдаю, возвращает человек взятую вещь на место или нет, делаю замечания. Если это бесполезно, если человек все равно ставит не на место, я просто переставляю вещь на другое место, раз ему так удобно. Я порядок или поддерживаю, или как-то меняю, потому что действительно, если человеку удобно там бросать, значит, туда надо что-то подставить, чтобы туда бросать. У меня мысль есть, что, если человек ставит не на место, значит, место неправильное, это значит место надо поменять. Вообще, конечно, это неправильно, но вспышки гнева у меня бывают, когда что-то разбросано. Надо убирать, надо раскладывать вещи по местам. Вот за это я ругаюсь…
Когда в доме уберешься, раздражает, что проходят, портят, пачкают. Ну, естественно, фактами борешься, я не говорю, что я крики устраиваю. Я понимаю, что если все намыть и быть долго в идеальной чистоте – это невозможно.
А по работе – всю работу не переделаешь. Сколько сделал – столько и хорошо. Можно маленькими шажочками: уберешься раз, уберешься в следующий раз. Каждый день будешь что-нибудь убирать – в итоге будет чисто. Надо ребенку это показывать, чтобы не было стремления сделать все сразу. Раньше это было: чисто – когда везде все чисто. Если начала убираться, то надо все убрать, иначе смысла нет. И вот это бывает: либо бардак, либо идеальная чистота. И чистоту жалко: ах, вещь не туда положили, открыли кран – все заляпали.
Ребенку надо объяснять, что идеального порядка никогда не будет. Если ты уже чуть-чуть поделал – уже стало чище, уже лучше, чем пять минут назад. Ты сегодня поделал, завтра поделал… Сегодня ты убрал в этой комнате, завтра в этой комнате. Не надо стремиться к идеальной чистоте. Маленькие шаги тебя все равно приведут к хорошему результату. Не надо все выскабливать за один раз. Мне намного стало лучше, когда у нас не стало генеральных уборок. У моей мамы еще есть: в субботу убираться с утра и пока не упадешь. У меня этого нет, и я поняла, что можно делать все легче.
Это очень сложно поделить: кто-то может жить по порядку, а кто-то нет. Мне легко, когда я живу по порядку. Это сейчас я понимаю. А другим легко, когда у них беспорядок. Я это сейчас поняла. А в детстве как бы нестыковки в понимании получались: почему мне приятно, что есть порядок, а другие живут в непорядке и им хорошо, это у меня в голове не укладывалось. Ребенку-Штирлицу нужно объяснить, что этот человек не то, что убогий, не-не-не, он просто другой. И тебе из-за этого расстраиваться не надо. Нужно объяснить, что этому человеку так комфортно, хорошо, а если он будет жить, как ты, ему будет плохо. Именно в состоянии беспорядка он может трудиться. Я же спокойно принимаю то, как художники могут жить: есть же такое мнение, что художники живут в бардаке. А я, естественно, как работник бухгалтерии, не приму, что бухгалтер будет все разбрасывать. Это неправильно. Такому ребенку действительно с детства надо прививать, что люди все разные: кому-то нужен порядок, кому-то нет, осуждать никого не надо.
Нам, Штирлицам, действительно тяжело жить с другими людьми, потому что они не такие, как мы. Мне надо, чтобы они следили за порядком и делали все по-моему. Вот мы с папой иногда сталкиваемся, у нас разные точки зрения, у нас разные взгляды. Иногда это бывает до смеха – например, как надо сворачивать покрывало. И вот все, конфликт на пустом месте из-за ерунды.
Мой муж в прошлом году долго зимой ходил в кроссовках. Я с ним ругалась: «Это же вредно!» Я ему как говорю: «Насморк, ты меня заражаешь!» Я уж не знала, чем тут воздействовать. Основное воздействие, что он меня заражает. В общем, кончилось тем, что я ему сказала: «Еще раз пойдешь – я перережу шнурки». Я знала, что я это сделаю. Это, наверно, шантаж называется или по-другому, но он перестал ходить в кроссовках, надел зимние ботинки. Я добиваюсь разными способами от людей того, чтобы они поступали правильно.
Правильно-неправильно – это для меня очень важно. Что-то с детства пришло. Религия приносит. И это, кстати, в какой-то момент мне было очень тяжело осознать. Я вот, например, знаю, с точки зрения религии, что там правильно прописано, а большинство людей живут неправильно. И ты не знаешь: то ли ты должен придерживаться своей позиции, то ли ты должен перейти на сторону большинства. Вот это тоже очень тяжелое состояние. Когда взрослеешь, уже себе говоришь: «Ты будешь отвечать за свои поступки сам, не обращая внимания на других». Надо с детства прививать ответственность за свои поступки.
Пока ты живешь с родителями, думается, что другие живут неправильно. И вот в этот момент надо, чтобы была твердая установка, что ты за свои грехи, за свои поступки должен отвечать сам. Не соседа спросят, не обращай внимания, как живет сосед. Тебе нравится жить так – живи так. Вот это я поняла, только уже повзрослев, а в переходном возрасте это была большая проблема, потому что все равно родители становятся в какой-то момент неавторитетными, и это было очень тяжело.
Я всегда оцениваю, правильно или неправильно поступает человек. Ребенку надо помогать постоянно это смягчать. У нас, Штирлицев, проблема в том, что мы категоричны. Мы считаем, что мы всегда правы. Родителям надо во всем нам показывать, что есть несколько точек зрения. Моя проблема сейчас в том, что я выросла с папой, который жестко определял, что правильно, а что нет, как надо делать, а как нет. И теперь я ищу выходы, потому что неудачное замужество доказало, что со мной было тяжело, потому что я не могла изменить свое «правильно»: правильно прийти с работы во столько-то, правильно так поставить стулья. «Давайте поставим так, так будет симметрично, а так – несимметрично». Я себя сейчас вспоминаю – это уже был просто перебор, я не знаю, что это было. Я стремилась сделать свой дом, чтобы он у меня был просто идеальным, чтобы все было на местах, чтобы все было хорошо. У нас была такая проблема, что мужу абсолютно было по барабану до дома.
Ребенку надо всегда показывать, что на «правильно-неправильно» есть разные точки зрения. Вот с тем же чтеньем в туалете. Я была воспитана, что у нас в туалете книг нет. Когда я начала учиться в институте, даже там на лекциях я поняла, что люди-то могут жить по-другому, у них валяются эти книжки в туалете, ну, пожалуйста, если им надо. И мне стало проще. Ребенку надо действительно показывать, что вариантов очень много, зацикливаться не надо, что надо делать только так, как ты считаешь правильным, и все. Вижу, что многие живут неправильно, и ты уже сам начинаешь сомневаться в собственной правильности. Окружение влияет на тебя. Неправильно для меня мстить начальству. У меня подруга легко может соврать: допустим, взять в деканате со стола какую-нибудь бумагу, когда никто не видел – вот это неправильно.
Поставить горячий бокал на полировку – это неправильно. Есть в постели, у папы моего – читать в туалете. У него это неправильно. Когда у меня появился свой дом, меня тоже это стало раздражать. Помылся – надо вытереть ванну, чтобы грибка не было. Если муж не помыл ванну, она вся сырая – меня это раздражало – неправильно, надо вытереть, потому что последствия будут плохие. Все определяется полезностью и пользой. Даже в религии, если я совершу грехи – значит потом будет плохо, потом гореть буду в аду, а не в рай попаду, то есть все мысли на будущее, к чему приведет какое-то действие. И очень тяжело, когда человек рядом живет неправильно. Мы, Штирлицы, бываем такие зануды: если помешал в кастрюле ложкой, то ложку не надо оставлять в кастрюле, это неправильно. Если я прихватку взяла, то ее не надо оставлять на крышке, ее надо повесить на место. Все надо класть на место, чтобы оно не испортилось, не сломалось.
Мне всегда трудно принять решение: купить – не купить. Настолько это мучает все: а надо ли? А действительно стоит? Идет – не идет, а с чем я это буду носить? А может, обойдусь? И вот тут даже муж: «Ну как так можно?» Трения были постоянно: «А надо или не надо?» В принципе, сейчас с мамой, если она сказала: «Идет», значит берем. Надо, чтоб кто-то меня успокоил: «Да, надо покупать». Если нам ничего ободряющего не говорить, мы будем жить в голых стенах, с минимумом. Все будет функционально, но всего будет по минимуму. Зачем ковер на стену, если тепло? Зачем? Только пыль собирать будет.
Мне комфорт нужен, но этот комфорт всегда сопровождается пользой. Если надо поставить какую-нибудь фигнюшку для красоты, то эта фигнюшка будет полезной вазой, в которую можно будет ставить цветы. Тут тоже есть перебор. Я рада, что под влиянием мамы я могу себя чем-нибудь порадовать: купить мало полезную вещь. Иначе, я не знаю, я бы еще меньше покупала всего, деньги очень бы экономила.
Нам, Штирлицам, главное в жмотов не превратиться. Как папа говорит: «Плюшкин по сравнению со мной – мот и транжира». Это как бы наш край, да. Мы можем к этому прийти, если рядом не будет человека, который поможет. В детстве я все тащила в дом. Сейчас такого нет, а в детстве мы с папой все в дом тащили. А вдруг пригодится? Проволоку, доску, чего-то там еще, стройматериалы, песок, кирпичи. Все что угодно. Вот сейчас я стараюсь выбрасывать вещи, хотя на все смотришь: может, куда-нибудь эта коробка пригодится? Просто себя уже перебиваю тем, что это соберет пыль, это вредно для здоровья. В голове всегда есть описание чего-то через пользу. Лучше деньги не тратить, пешком ходить – полезней для здоровья.
А вот если ближнего родственника надо одеть, обуть, покормить, то денег не жалко. Мне никогда не было жалко ни для мамы, ни для мужа. А себе как-то иногда жалею. Я бы хотела иметь детей в жизни, и я знаю, что я их буду таскать везде, где только можно, на них тратить деньги, чтобы они росли, образовывались. Такому ребенку надо прививать любовь к себе. Папа иногда чересчур на себе экономил. У меня вот тоже это есть. Это не всегда хорошо в жизни. Надо иногда себя чем-то забавлять, баловать. Я себя никогда не умела баловать.
В детстве меня ругали за то, что я слишком возбужденная, что у меня все на эмоциях. Этот ребенок очень эмоционально возбудимый. Мама рассказывала, что в детстве она просто не понимала механизма моего возбуждения. Я абсолютно нормальный, тихий ребенок, когда нет гостей. Приходят гости – я начинаю что-то рассказывать, шуметь, всех развлекать. Гости уходят – ребенок опять становится тихим и занимается своими делами. Вот это было всегда. Если я попадаю в компанию, у меня возникает прямо такое сильное возбуждение нервной системы. Становлюсь вся на эмоциях, вся возбужденная, это было всегда.
Мне нравилось выступать на сцене. А вообще я как-то всегда больше училась, отличницей была. На все остальное времени было все-таки поменьше. Когда-то в школе какие-то мероприятия были, мне нравилось, что я там ведущая, или что я в сценке выступала – мне это всегда нравилось. Хорошо, если ребенок-Штирлиц будет выступать на сцене.
Надо, чтобы этот ребенок много чем занимался, потому что вот сейчас бывают иногда такие ситуации, что кажется, что какое-то время было напрасно упущено. Я много чего не умею, и мне это не нравится. В детстве я знала, что у меня кроме учебы нет ничего, вообще ничего.
С физкультурой были проблемы. Я все детство за книгами проводила. Все лето я жила то у одной бабушки, то у другой. Так как ровесников не было, то я либо сама с собой играла, либо читала. Ты же не будешь одна по деревьям лазить? Может, из-за этого у меня со спортом всегда были проблемы: меня как-то не приучили, не вовлекли в него. И спорт нужен такому ребенку. Мне нравилась рукопашка, бассейн, командные игры.
Я считаю, что такого ребенка неплохо бы приобщить к музыке. У меня подруга постоянно ездит на концерты, я ей не то что завидую – я думаю, что хорошо, что она туда ходит. Может, и мне сходить? Когда я думаю, куда пойти – у меня интересов-то нет! Чувствую, что мне не хватает интересных занятий. Был период времени – я радио слушала. Потом мама начала работать дома, она просила, чтобы я не шумела.
Мне нравится, когда я с друзьями собираюсь караоке попеть. Пусть я петь не умею, все равно это как-то дает радость. Меня всегда стесняло то, что я не умею петь, у меня нет слуха. Я не буду петь в любой компании, пела я только в нашей совсем близкой.
Если такого ребенка немножко обучить пению или игре на каком-то музыкальном инструменте – лишним не будет. Это точно. Мне не хватает музыкальной ниши.
Я когда-то занималась рисунком по стеклу, макраме, крестиком могу вышивать.
Я все время ищу похвалу своих кулинарных способностей, что у меня в доме порядок, что у меня в доме уютно. Если меня похвалили – мне радостно будет! Я отдельно живу от родителей, ко мне подруги теперь приезжают, они говорят, что у меня им нравится, и я счастлива, но если подруги мне скажут, что у меня обои не того цвета – будет неприятно, запомнится.
У меня какое-то стремление к тому, чтобы сделать свой дом идеальным. Идеальная семья, идеальный дом, чтобы все это с перебором было, и если за это хвалят – мне прямо хорошо. Если не похвалят – больно до ужаса.