Робеспьеры о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Робеспьера
Робеспьер — логик, интуит, интроверт, рационал

Робеспьеры о детстве
Ирина М.
Мария Р.
Наталья С.
Оксана М.
История про трамвай
Григорий П.

Робеспьеры о себе
Екатерина В.
Галина К.
Робеспьеры о себе
Евгений А.

Ирина М.
Начну с того, что обратно в детство мне не хочется. Кто-то мечтает вернуться в прошлое (свое или более дальнее) или хоть глазком заглянуть в будущее, но это не для меня. Мечтать и фантазировать можно сколько угодно, и предполагать, и строить планы, но жить предпочитаю здесь и сейчас, с теми людьми и в тех событиях, которые существуют в реале. Наверное, из прошлого наша психика услужливо предлагает, в основном, положительные моменты (а иначе свихнешься), а будущее уж так тщательно продумаешь, что прямо стерильно получается (а значит, делать-то там и нечего, нечего в порядок приводить).
Но воспоминания, конечно, существуют. Некоторые очень яркие, из тех, что вспоминаются периодически и встают перед взором, как живые картинки. Живые, потому что не просто, как фотографическое изображение, а в движении, в цвете, во всем разнообразии запахов, звуков, телесных ощущений. И еще душевных ощущений, которые настолько четко привязаны именно к данному эпизоду, что сразу становится понятна фраза: «Все мы родом из детства». Иногда такую картинку может вызвать, допустим, запах весеннего утра, и вот уже перед внутренним взором возникает спектакль, который придумал не ты, но ты в нем участвуешь и смотришь его бесчисленное количество раз.
Что касается самого первого воспоминания, меня раньше обижало, что никто не верит в то, что я могу это помнить. А я помню. Мне один год и два месяца, родители привезли меня в Великий Устюг к прабабушке. И вот картинка, настолько яркая, что не только расположение объектов, но и цвета, запахи, звуки, телесные ощущения «вижу» – я, спотыкаясь (видимо недавно научилась ходить), выбираюсь на порог дома, он покрашен коричневой краской и немного выщерблен посередине, рукой держусь за косяк двери – он теплый и немного шершавый. Солнце утреннее еще невысоко, в глаза не бьет – козырек крылечка прикрывает. Зелень деревьев, зелень травы, зеленая скамеечка под яблоней, даже небо, кажется, отливает зеленым. Солнце тысячей лучиков пронизывает листву и рассыпается по траве мириадами бриллиантов. Под деревьями маленькие желтые домики – ульи. Потом мне рассказали, что прабабушка разводила пчел. Пахнет теплым утренним солнцем, тропинка в саду пахнет землей, трава – подорожником, укропом и кузнечиками, стволы деревьев кажутся мне необъятными и пахнут влагой и силой, ульи пахнут чем-то пушистым (не могу ассоциировать это с каким-либо известным мне запахом). Мне ужасно хочется к этим домикам, но я боюсь – не пчел, о которых я еще ничего плохого не знаю, например того, что они могут ужалить и будет больно – а упасть с лестницы (хотя всего-то три ступеньки), видимо прецеденты уже были. И все же желание попасть в этот сказочный мир пересиливает, я отрываю руку от косяка, ступаю вперед, и вдруг меня подхватывают сильные руки отца. Глаза его смеются, и в них я вижу гордость за то, что я все-таки решилась идти. Он несет меня на руках в сад. Удивительное чувство защищенности, тихая радость, счастье… Я никогда больше не была в этом саду. А гораздо позже (мне было лет десять) мне показали фотографию прабабушки в этом самом саду, только ракурс съемки был другой. Я сказала, что я помню этот сад – мне никто не поверил. И тогда я рассказала, где стоит дом, какое у него крылечко, где были ульи, и сколько их примерно было. Но все смеялись и говорили, что не может годовалый ребенок этого помнить. А я помню, помню все до сих пор – запахи, звуки, ощущения и то удивительное чувство защищенности, когда отец взял меня на руки.
Сейчас подумала, что этот эпизод так важен для меня, потому что для меня вообще нужно и важно по жизни ощущение гармонии, счастья, защищенности. Но сама я делаю только первый шаг, дальше меня несут чьи-то сильные руки. А смеяться над тем, что я это помню, может кто угодно. Я-то знаю, что это было.
Второе воспоминание тоже устойчиво стабильное, яркое, картинка четкая. Мне два с половиной года, и меня привели первый раз в детский сад. Я не боюсь остаться здесь без мамы и папы. Но мне не нравятся какие-то другие вещи. Например, запах кухни совсем не такой, у бабушки на кухне пахнет гораздо вкуснее. А еще стены в коридоре покрашены краской какого-то неопределенного, несимпатичного цвета. И дверь в группу какая-то огромная, тяжелая (дом Сталинской постройки с высокими потолками). Ящичек, куда я сложила вещи не с той картинкой, с какой бы мне хотелось. Я хотела с вишенкой (я их люблю), на крайний случай – с яблочком, а получилось с чем-то другим, по-моему с соленым огурцом (цвет был не похож на цвет свежего огурца). Все как-то не так, как мне представлялось.
А представлялось мне это таким уютным маленьким домиком, с милыми комнатками, в которых много интересных красивых игрушек и книжек, и детишечки, не мешая друг другу, играют, тихонечко разговаривают, рисуют, лепят, кушают вкусненько (как дома), спят каждый в своей кроваточке (а вовсе не на раскладушечке, как это было в реале), гуляют во дворике, где качельки-карусельки не в «драку-собаку», а всем хватает. А еще по вечерам перед сном дед говорил мне, что меня ждут не дождутся в детском саду, что все будут мне рады, и у меня будет много друзей. Я верила и засыпала успокоенная.
Дверь в группу открылась – и на меня навалился звук в виде гвалта и гомона, хныканья, смеха, машинкокатанья и куклоукладываньяспать, периодически перекрывал все звуки голос воспитательницы, призывающий к порядку. Внешне все это выглядело, как броуновское движение, причем хаотичное не только по направлению, но и по цветовой гамме, от которой зарябило в глазах. Запахи не помню, так как мне, видимо, хватило зрительных и слуховых ощущений. И, конечно, моментальный ужас – куда я попала, что делать, как это вынести, куда деваться: вперед нельзя – затопчут, назад – наглухо закрытая тяжеленная дверь. Сработал инстинкт самосохранения – меня отшатнуло к стене, тело, почувствовав опору, перестало дрожать, начал включаться мозг. Рассуждения мои:
1. Убежать нельзя, так как:
а) физически не открою дверь, заблужусь в коридорах незнакомого помещения, не найду дорогу домой, да и нет привычки ходить по улицам одной;
б) не оправдаю ожиданий родственников, подведу их – ведь я обещала, что все будет хорошо – я не буду плакать и буду вести себя достойно.
2. Значит надо что-то делать, найти какую-то опору, эксперта, попросить помощи у того, кто реально может ее дать (например, воспитатель). Это на данный момент.
3. И надо еще научиться в этом выживать, коль скоро придется здесь проводить все время до школы. А значит, надо найти людей, с которыми будет душевно, комфортно. Стены, покрашенные не в тот цвет, и невкусная кормежка в расчет не идут.
Что касается п.1, то мысли эти пролетели мгновенно, так как были достаточно очевидны, особенно п.п.б). Так зачем же на очевидное тратить много времени?!
Рассуждения по п.2 тоже не заняли много времени, так как альтернативы не было – в комнате находилась только одна женщина экспертного возраста – воспитатель этой группы, которая то ли не заметила моего появления, то ли была занята. Сама я к ней подойти не могла по разным причинам: мне было физически невозможно пересечь незнакомую комнату, наполненную незнакомыми детьми, я не могла сама первая обратиться к взрослому человеку с просьбой о помощи. Но я знала, что рано или поздно она меня заметит, обратится ко мне сама и все разъяснится. Нужно только немного подождать.
Значит, можно было занять пунктом 3. Первый шок прошел, появилась реальная надежда на положительный успех данного безнадежного предприятия, и я стала разглядывать детей, с которыми мне теперь придется встречаться каждый день, играть с ними, общаться, нравиться им или не нравиться (конечно, хотелось нравиться). Мне срочно, позарез, нужен был человек, который бы ободрил меня, дал надежду, что все не так уж плохо, подставил свое плечо, был бы рядом со мной. Конечно, это были не мысли именно в таком изложении, скорее, подсознательные желания. А тем временем, разглядывая детей, я вдруг обратила внимание на девочку, которая не играла в куклы с другими, не рисовала и не сидела около воспитательницы. Она медленно, с большим достоинством неся свое полненькое тело, прохаживалась по комнате, описывая круги, и эти круги все сужались и приближались ко мне. Я еще не успела рассмотреть ее внешность, но уже точно знала, что я вызываю ее интерес, что она подойдет ко мне знакомиться первая (что меня устраивало), и что она станет моей подругой (то есть мы будем общаться долго, доверяя друг другу и помогая во всем). Внешне она тоже мне понравилась: пухленькая, рыженькая, губы, готовые к улыбке, доброжелательные голубые глаза и платье цвета морской волны (Иркина мама потом удивлялась, что я запомнила это платье). Наконец, она подошла ко мне и просто спросила: «Как тебя зовут? Ты будешь со мной дружить». «Да!», – сказала я. И это коротенькое «Да» положило начало долгой дружбе, которая прошла через многие препоны и превратности судьбы (например, Ирка вышла замуж за парня, который любил безумно меня, но решил, в отместку, жениться на моей подруге, и она согласилась; а Ирка до сих пор не знает, что я не сержусь на нее, я его не любила и желала им счастья, потому что любила ее, но они все равно потом развелись, и чувствую себя немного виноватой в этом). Ну а тогда мне сразу стало спокойно – я уже не одна, у меня есть рядом человек, мы нравимся друг другу. Ирка дала мне то, в чем я остро нуждалась в новом месте — душевное тепло и информацию. Информацию обо всем и всех: что воспитательницу зовут Берта Борисовна, что она добрая и никогда не ругается, что в тихий час мы будем спать на раскладушках, а кушать будем за столиками, на которых сейчас рисуем, что двойняшки Оля и Лена на самом деле очень разные – одна добрая, а другая вредная, что Ирке нравится Сашка, а Вовка, который хочет с Иркой дружить, совсем ей не нравится, что Олежек рассказывает смешные истории, что гулять мы пойдем перед обедом, и во дворе есть качели, а на кухне есть тетя Надя, которой Ирка очень нравится, и, если заглянуть в дверь, тетя Надя всегда дает Ирке сладкую морковку…
Опять подумала, что и это воспоминание неспроста осталось со мной. Редко по жизни меня подводила интуиция в части искренности, на данный момент, отношения человека ко мне. Так появляются и остаются в моей жизни душевные, надежные, искренние люди («беленькие»), а другие, которые не мои («черненькие») либо не имеют возможности общаться со мной, либо отваливаются от меня, как ненужная шелуха. Кто-то хранит меня.
В детстве я была уверена, что умею летать. Не порхать, как бабочки, и не перелетать с ветки на ветку, как воробьи, и не парить в небе, как орлы. Законы притяжения, сохранения энергии и вытеснения были доведены до меня моими учеными родственниками очень рано и, естественно, в игровой форме, дабы не отпугнуть ребенка от жажды знаний. Так же это были не полеты во сне. Это было мое сокровенное знание, которым я ни с кем не делилась, мне казалось, что если расскажу кому-то, то потеряю эту способность. Надо было плотно зажмурить глаза, стиснуть зубы так сильно, как только возможно, сжать кулаки и мысленно посмотреть вверх. И тогда ноги отрывались от земли, тело становилось легким и могло парить в воздухе – невысоко, примерно метр от земли, и перемещаться горизонтально поверхности. Мир вокруг меня начинал играть всеми цветами радуги, переливаться, изменяться, меня посещало неимоверное ощущение счастья, тихой радости, гармонии, причастности к чему-то. Главное, чтобы рядом никого не было, никто не помешал, не вырвал грубо из состояния полета. Летало не тело, летала душа – без зажимов и ограничений, без знания, что человек не умеет летать. Когда я начала учиться в школе, эта способность начала покидать меня, и летать мне удавалось все реже. Потом я забыла о том, что умела летать.
Сейчас тоже могу летать. Надо только закрыть глаза и слушать музыку, которая созвучна музыке сердца. И ни о чем не думать, просто чувствовать.
В детстве родители развивали меня всеми возможными способами. Гимнастика ума и тела присутствовала в нашем общении всегда, хотя, как сейчас кажется, не всегда была мне нужна – хотелось порой просто спокойно одной поиграть или почитать книгу, подумать о чем-то своем, может, погулять с друзьями. Понимаю сейчас, что уставая, иногда, от этой опеки, с удовольствием уходила в детский сад – там тоже были какие-то занятия, но они давались мне легко, может потому, что в них участвовали все, а не только я одна должна была мучиться, а может они на самом деле были более легкими.

Одним из нелюбимых способов гимнастики ума была книга «Логические задачи». Я ее терпеть не могла, мне многое там было непонятно, и понимать не хотелось. Но родители считали святым долгом развивать мой ум и насильно сажали меня решать эти задачи. Думаю, что первостепенным здесь являлось «насильно», а не «неумение решить», так как в чуть более позднем возрасте я самостоятельно взяла эту книгу и «отщелкала» все задачи как орехи.
Самым любимым человеком в моем детстве был дед. Сейчас понимаю почему. Мама и папа работали и, фактически, мы виделись в выходные, а на неделе я жила у бабушки с дедом. Бабушка вечно на кухне или стирает, или убирается, «достает» что-то в магазинах, а дед был безраздельно мой.
Он никогда не давил на меня, не заставлял что-то делать, но каким-то чудом я всегда делала то, что надо ему, не повышал на меня голос (а бабушка часто «срывалась» на повышенные тона), очень считался с моим мнением, и если же я была в корне неправа, то переубеждал меня очень мягко, оперируя только теми фактами, которые были мне понятны. Он много рассказывал мне, в том числе и о серьезных вещах, но в некоторой игровой форме. Например, я с четырех лет знаю закон сохранения энергии и закон Архимеда, но в виде детских стишков и забавных картинок. Кроме конкретных знаний, мы много говорили и о человеческих отношениях – когда он вел меня в детский сад или забирал оттуда, я могла поделиться с ним всеми своими радостями и горестями, получить практический совет по налаживанию отношений или, например, узнать, что в определенной ситуации можно только «дать в нос» — иное не пройдет. И он никогда не врал мне. За две недели до своей смерти он сказал мне, что его скоро не станет, сказал об этом спокойно, без паники, с уверенностью, что прожил замечательную жизнь, и что всегда будет оберегать меня от ударов судьбы. Я поверила ему и почти не плакала, когда он умер.
Жаль, что дед рано ушел из жизни. Если бы он подольше был со мной, я точно не наделала бы той кучи ошибок, через которые мне пришлось пройти, и «граблей» в моей жизни, наверняка, было бы поменьше.
У меня есть способность абстрагироваться от того, что не нужно, неинтересно, занудно, лишнее. Я сижу на уроке с заинтересованным видом, но не слушаю тупое перечисление учителя о полезных ископаемых Западной Сибири – зачем, ведь на карте все обозначено. Или кто-то из одноклассников рассказывает, например, про то, как он марки собирает. Покиваю головой, попрошу показать кое-что, задам пару вопросов – сразу не могу отойти в сторону, хотя и неинтересно до зубного скрежета. Информация сразу же из головы улетучивается. Это не всегда удобно для ответа учителю или в беседе с людьми, но каким-то чудным образом ключевые фразы из неинтересного разговора все-таки задерживаются в моей голове, и удается выйти сухой из воды. Такие вещи происходили и после школы, в институте, происходят и сейчас. Например – нудная лекция в институте, а я вся целиком, без остатка, ушла в свои мысли. Вдруг кашлянул кто-то или форточка хлопнула – вот я и сосредоточилась на некоторое время, получила некую информацию, а потом она мне на зачете или экзамене и попалась.
С детства часто бывает ситуация, что в словах людей слышу то, что хотелось бы слышать, а не то, что реально имеется в виду. Только сейчас, с течением времени, понимаю, какой это подарок нечто нейтральное услышать больше в позитиве, а не в негативе. То есть стакан, налитый до половины, наполовину полон, а не наполовину пуст. Такой вот нездоровый оптимизм иногда выходящий боком. Например, мне говорят: «Ты хороший человек!», а мне слышится: «Я тебя люблю!», если это, конечно, тот человек, от которого мне это хочется услышать, но на самом-то деле я для него просто хороший человек. А уж если этот, «от которого мне это хочется услышать», от полноты чувств в какой-то конкретный данный момент скажет: «Я тебя люблю!» — поверю безоговорочно, а потом буду удивляться, почему человек меня избегает.
Похвала всегда была для меня мотивацией для оптимизации какой-либо деятельности. «На слабо» меня взять невозможно. Пример – вот я, сопя и высунув от напряжения язык, леплю из пластилина медвежонка, мне кажется, что он получатся каким-то косорылым и непропорциональным. Подходит воспитательница, чуть подправляет, говорит о том, что получается очень симпатичный зверек, и все само собой начинает складываться (на мой взгляд). Когда я вижу плоды трудов других детей, мне начинает казаться, что я все-таки не художник, а уж когда пришедший за мной отец говорит, что у меня получилась неплохая собачка, вообще расстраиваюсь и сникаю. И только дед возвращает меня к жизни, показав простые приемы для создания образа медведя: берешь шесть шариков, голову (поменьше) лепишь к туловищу (побольше), четыре лапки немного раскатываешь и тоже прилепляешь к туловищу, а к голове – маленькие ушки, глазки и носик. Получается вполне прилично, а главное получен положительный опыт и навык.
Еще эпизод – в шесть лет меня привели на прослушивание в музыкальную школу, и учительница безапелляционно заявила, что музыкального слуха у меня нет, и мучать ребенка совершенно ни к чему. Я была раздавлена и обижена, и успокоилась только после того, как мы с отцом поговорили о том, что, не являясь профессионалом в чем-то, можно быть прекрасным знатоком и ценителем. Сейчас я очень люблю музыку, ту музыку, которая близка моему сердцу и моей душе, а все иное – диссонанс.
Кстати, рисовать я тоже не умею, но отец всячески прививал мне художественный вкус – возил меня в лучшие музеи Москвы и Ленинграда, собирал репродукции из журналов «Огонек» и рассказывал мне о различных направлениях в живописи и архитектуре. Не скажу, что сейчас разбираюсь в этом экспертно, но основные направления и произведения известных художников, вероятно, узнаю.
В силу того, что не очень-то разбираюсь в реальном отношении людей ко мне, склонна спрашивать, а какие же чувства на самом деле испытывает ко мне человек. Мне необходимо это слышать, как подтверждение того, что я «белая и пушистая», хорошая, нужная, любимая. Кроме того, мне необходимо знать правду. Конечно, это касается ближнего окружения. Была в детстве такая игра – мы с мамой упирались лбами и спрашивали друг у друга: «Ты меня любишь? А ты меня любишь?» При этом на третьем вопросе она начинала смеяться, а я относилась к этому очень серьезно – мне надо было не только знать и слышать это, но и верить в серьезность этих намерений.
Отношение более далекого круга общения волнует меньше. Но я подсознательно знаю, что так как на людях я себя веду правильно и корректно, даже немного холодновато, никто не будет относиться ко мне отрицательно только потому, что у меня как-то не так «надета кепка». А если такой человек и появится, его мнение меня не очень-то будет волновать – ведь большинство относится ко мне нормально.
В детстве, в школе, никогда не попадала в отрицательно-экстремальные общественные ситуации, не испытывала на себе бойкота одноклассников, но и сама в них не участвовала. Вообще, всячески избегала и избегаю конфликтов. В коллективе это дается легче, чем в семье. Я всегда очень переживала, когда родители или бабушка с дедушкой ругались, а уж если ругали меня, да еще как-нибудь с «вывертом», типа: «Ну конечно, она тут самая умная…», то подавленное состояние и отвратительное настроение были обеспечены.
С возрастом, в старших классах, я научилась справляться с такими ситуациями, либо уходя к близким друзьям (которых много не было раньше и нет сейчас – всего несколько человек), либо уходя гулять одна. И тогда отрицательные эмоции гасились фантазиями о ситуациях, в которых комфортно или рассуждениями о том, как можно все исправить (только это были мечты – участники конфликта имели свое мнение на сей счет).
Однажды мама не разговаривала со мной почти три месяца. Я не помню причины конфликта, а помню чувство глубокой обиды за то, что она не нашла возможности выслушать, понять меня и прекратить этот кошмар. Я простила ее, но точно знаю, что моим детям не придется через это пройти.
С детства я любознательна. Папа научил меня не стесняться задавать вопросы, если мне что-то непонятно. Я не была «почемучкой», вопросы задавались строго, с достоинством и очень настойчиво, если все же что-то до конца не прояснялось. Если человек не располагал к себе (злые глаза, скрипучий или громкий голос), предпочитала получить информацию из других источников – книги, отец, друзья. Предпочтительней, чтоб источник информации был экспертом в своей области – с законом Ома не пойду к учителю литературы. Когда в моей жизни встречались энциклопедически образованные люди – ими я восхищаюсь. Ну а сейчас лучший источник информации – Интернет.
Как я уже говорила, друзей у меня немного, дружить с обществом не могу, только с отдельными людьми. Для друга готова на многое, даже порой на то, что не укладывается в мою логику, здравый смысл и поведенческие привычки. С одной подругой я даже ходила на дискотеки (хотя сама терпеть не могла толпы и громкой музыки – это и сейчас есть), ну, конечно, исключительно затем, чтоб оградить ее от излишних посягательств мужской части мероприятия. Могла встать на защиту одноклассников, несправедливо обвиненных в чем-то учителями, но за себя просить никогда не могла. Но это касалось опять же близкого окружения, нашей «банды». А вот к нуждам других людей отношусь достаточно поверхностно.
Считаю, что помощь должна быть конкретной, целенаправленной и реальной: надо денег – значит надо дать или найти денег (нищим не подаю, но для подруги, находящейся в сложном финансовом положении найду всегда), надо побыть «жилеткой» – сижу и слушаю, и даже находятся какие-то слова, если это надо (ведь это понятно – надо ли человеку просто выговориться или надо получить конкретный совет).
В школе я много занималась спортом – разным, практически все что «попадалось под руку» – баскетбол, лыжи, настольный теннис, плаванье, конькобежный спорт, бадминтон, легкая атлетика, стрельба. За это меня ценили учителя физкультуры и завучи – можно отправлять на разные соревнования (и не только по этим видам спорта) этакого многостаночника. Им и в голову никогда не приходило, что я могу себя неважно чувствовать, что могут быть другие дела – я никогда не отказывала, иногда прибывая на соревнования превозмогая боль и недомогания. Но, видимо, «наевшись» этим, в более взрослом возрасте забросила весь спорт и сейчас занимаюсь раз от разу. Не могу себе отказать только в плавании – просто очень это люблю. И еще очень люблю ходить – не быстро и не медленно – очень гармонизирует мыслительный процесс.
Что касается бытовых проблем, то было бы лучше, чтобы их решал за меня кто-то другой. Я никогда не любила мыть пол, посуду, окна, гладить белье и т.д. Может, потому что, учила меня этому бабушка, а она все это делала быстро, шумно, разбросанно, бестолково (на мой взгляд) – могла начать вытирать пыль в одной комнате, не закончить, перейти в другую мыть пол, бросить, начать мыть окна на кухне. Правда в результате все было сделано, блестело и скрипело, но сам процесс хаоса и броуновского движения мне не нравился совсем. Мне нравилось выполнять другие бабушкины поручения – сходить в магазин, вынести ведро, выбить ковры. Иду, думаю, смотрю по сторонам, хаос остался дома, и, если повезет, когда вернусь хаос прекратится.
Сейчас, когда я убираюсь в своем доме, все происходит по мною заведенному порядку, пусть несколько медленнее, зато качественнее (опять же на мой взгляд).
Что касается остального, например скрипящей двери, капающего крана или оплаты счетов – отношусь к этому, как к неизбежному злу, и пытаюсь своевременно устранить эти препятствия со своего пути, зная, что если не я, то никто этого не сделает.
Ну а порядок в моем доме был и есть всегда. Я его называю «семь слоников», т. е. все по ранжиру – куклы по росту рассажены в ряд, за ними стоят мишки, тоже по росту, посудка сложена в коробочки, кукольная одежда тоже, картинки на стенах развешаны симметрично. И сейчас тоже – мебель простая, без изысков и виньеток, маленькие тарелки сложены в большие, чашки стоят в заведенном порядке, ковер под определенным углом к дивану, тапочки стоят по размеру и носками строго «на север». Если душевное состояние комфортное – нарушение порядка не волнует, если гадостно на душе – любое отклонение может вызвать бурю отрицательных эмоций. В детстве, если настроение было плохое, то даже не хотелось доставать игрушки и играть в них – их упорядоченность положительно влияла на нервы, поэтому рано предпочла книги. Не любила, чтобы кто-то играл в мои игрушки, трогал их, переставлял с места на место, переодевал кукол. Это как сейчас кто-то вымоет мою посуду (спасибо ему!), но расставит не по своим местам (может начать раздражать).
Отношение к одежде всегда было однозначным – она должна быть красивой (даже лучше, если она нетиповая, эксклюзивная, но неэкстравагантного цвета и фасона), комфортной (удобной), подходящей к случаю – именно в таком порядке – только тогда она будет для меня подходящей.
Мне было пять лет, и планировался долгожданный поход в цирк, мама надела мне белый джемпер и красный сарафан. Я очень себе нравилась в этом наряде, украдкой смотрелась во все попадающиеся на моем пути зеркала, но что-то омрачало радость. Что это «что-то» я поняла, лишь когда мы уже были в цирке – джемпер «кусался». Настроение было подпорчено, впечатления от цирка были уже не такими яркими и красочными. Я не смогла сказать маме, что джемпер мне не подходит, чтобы не огорчить ее (она простояла в очереди за костюмчиком в Москве три часа) и носила его, пока не выросла из него. Подобные случаи повторялись неоднократно, пока у меня не появилась возможность самостоятельно покупать себе одежду.
В детстве «встречала людей по одежке», причем был важен не только внешний вид, но и голос, запах, поведение – приветствовалась спокойная доброжелательность, сюсюканья и фамильярности не переносила, да и сейчас не люблю, просто к разным проявлениям характеров терпимее отношусь.
У меня была красивая воспитательница в детском саду – гордая осанка, правильные черты лица, тяжелые, медового цвета волосы, уложенные в свободный узел и главное – лучащиеся добротой и любовью к детям глаза. Я любила сидеть рядом с ней, вдыхая ее запах – он был удивительный – одновременно свежий с оттенком осенней листвы или весенней травы (не в зависимости от времени года, а, видимо, в зависимости от ее настроения) и домашний, теплый и вкусный, как у бабушки на кухне, когда она пекла плюшки. Может это были такие духи…
В школе мне очень нравились несколько учительниц – они были красивы внешне, каждая по разному, но было нечто, что их объединяло – это чувство собственного достоинства и все тот же свет, льющийся из глаз – любовь к детям.
Уже учась в институте попала в неприятную ситуацию – по одному из предметов лекции читал непривлекательный внешне, злобный, со скрипучим голосом лектор. Ему зачет я сдала только на четвертый раз – видимо мое к нему отношение было слишком очевидно и читалось на моем лице. Пока не изменила отношения к человеку в положительный спектр – ничего не получалось.
Родители часто вывозили меня «на природу». Мотивация была такова – ребенок должен дышать свежим воздухом, но, подозреваю, им и самим нравилось. Да я и была не против. Я могла часами хаотично бродить по лесу, прислушиваясь (тишина и звуки леса), принюхиваясь, высматривая что-то интересное (причудливый мох, вычурный корешок, цветная кора, ковер из листвы), дотрагиваясь до деревьев или запуская руки в листву или траву, лечь под кустом, пройти босиком по тропинке. Впечатление причастности к чему-то большому, незнакомому, теплому, дышащему.
В городе в школу я ходила одним и тем же маршрутом, привычно срезая углы для оптимизации пути.
До сих пор не могу понять, что же больше мое – идти прямым проторенным путем или бродить в поисках новых ощущений.