Робеспьеры о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Робеспьера
Робеспьер — логик, интуит, интроверт, рационал

Робеспьеры о детстве
Ирина М.
Мария Р.
Наталья С.
Оксана М.
История про трамвай
Григорий П.

Робеспьеры о себе
Екатерина В.
Галина К.
Робеспьеры о себе
Евгений А.

Мария Р.
Очень не любила, когда меня заставляли что-либо делать. Например, бабушка решила подстричь мне челку, я против, она уговаривает, потом предлагает подарок – это я любила. Таким образом, я соглашаюсь. Она подстригла, вечером приходят родители, я уже ложилась спать и прятала лицо под одеялом. Мне было стыдно, что у меня такая челка, я считала это некрасивым.
В возрасте пяти-шести лет бабушка пыталась научить играть меня на пианино. Она садилась рядом и начинала показывать, рассказывать. Естественно, что сразу ни у кого не получится, но я не могла спокойно на это реагировать. Как только не получается хоть что-то, меня это страшно раздражает, это унизительно, значит я хуже бабушки, раз не получается. Я начинала орать, обзываться, стучать кулаками по клавишам, пинать ногами пианино, мне хотелось его разнести. Потом, мне все равно хотелось научиться, я пыталась сама разучивать ноты, что-то играть, но не получалось. Музыкальные способности обнаружили в школе, пригласили в музыкальную школу, я обрадовалась и захотела. Но папа сказал, что на фортепиано все занято, только виолончель, но это сложно и не стоит. На этом все закончилось. Бабушка сама часто играла на пианино дома, но слушать я не могла, мне казалось, что слуха у нее нет, меня раздражало, что она это делает плохо, непрофессионально. При мне играть я ей не разрешала. Когда я приходила, то на повышенных тонах требовала прекратить, она не сразу, но сдавалась.
Очень не любила учить стихи, меня это угнетало, раздражало, так как после одного прочтения, они не запоминались, приходилось кропотливо заучивать, целая мука. Не люблю учить, зубрить, не понимая. Если понимаешь, заучивать не надо, запоминается само, ты это уже знаешь и сможешь рассказать. В стихах смысл мне зачастую было трудно понять, спасала зрительная память – как и что расположено на странице, да и образы некоторые с картинками запоминались.
Люблю подарки в виде сюрпризов. Когда были праздники, бабушка всегда мне делала подарки и подписывала открытку. В этот день я шла к ней утром и смотрела на обычное для подарков место – там аккуратно на газетке лежали подарки и открытка. Если в это время бабушки не было в комнате, то я ее звала, без нее никогда не трогала. Было радостно, интересно. Самой мне дарить подарки было трудно. Они всегда были приготовлены к случаю, но проще было их просто оставить на видном месте, а не отдавать в руки, говоря при этом поздравления. С родителями это до сих пор сложно, другим людям спокойно дарю.
Бабушка всегда со мной проводила много времени. Читали, играли в куклы, конструкторы, в настольные игры. Я этому очень радовалась, любила, когда у нее было хорошее настроение. Когда она плохо себя чувствовала и лежала, я играла рядом, у нее на кровати. Также я любила находиться одна, особенно в ее комнате, так как там был беспорядок, я могла играть как хочу, раскидывать игрушки, строить дом под столом, рисовать на стенах, вешать свои рисунки на стены, рисовать мелом на полу классики, прыгать через резинку, зацепленную за стулья, смотреть телевизор, читать книги, лазить по шкафам, пока никто не видит. Потом схожу к родителям, поем и обратно, а там, может уже бабушка пришла. Главное, чтобы у нее настроение было хорошее, веселое.
Когда меня повели в детский сад, сначала было страшно, непонятно. Помню, руки холодные, запах какао, есть не хочется, подташнивает. С кем-нибудь познакомлюсь, кто потише, поскромнее меня, более активные подойдут сами. Смотрю, кто что делает, начинаю делать тоже, встраиваюсь в систему, а дальше уже все нормально. В садике интересно, общаюсь, играю. С родителями договаривалась, что будут забирать меня в 16:00. Сижу, смотрю на часы – если опаздывают, страх, слезы – вдруг бросят, не придут. Я любила, когда меня забирала мама из садика. Один раз, в пятницу, за мной пришел папа, я ему сказала, что с ним не пойду, потому что не хочу портить себе в пятницу настроение, буду ждать маму. Позже пришла мама случайно, на всякий случай, забрала и сказала, что могла бы и вообще не прийти, так как думала, что папа меня возьмет. После этого я подумала, испугалась того, что могла вообще остаться в садике, решила, что так поступать опасно.
Когда я пришла на пробный день в школу, нас посадили за парты, учитель стал что-то объяснять. Я не могла понять, что она говорит, что надо делать, так как это было для меня ново, в первый раз. Для полного понимания я должна была либо переспросить учителя, но я постеснялась, либо спросить у ребят, но была еще не знакома с ними. В итоге все учебники я оставила на парте в классе и вышла к маме. Решила сказать маме об этом, так как сомнения в правильности моих действий закрадывались. Мама разозлилась, сказала, что я ничего не понимаю, обозвала как-то, и мы пошли обратно в класс. Там все парты были пустые, кроме моей, учитель удивилась, что я не взяла книги. Мама меня обругала, мне было стыдно, что я сделала не так, ничего не поняла. Потом уже такого не повторялось, я нормально все понимала, если что, переспрашивала у учителя в перемену или у одноклассников. Я очень часто болела и сидела дома. Уроки я делала всегда, пропуская занятия занималась сама, решала задачи, примеры, читала в учебнике тексты по литературе, забегая вперед. Меня никто не заставлял, мне было интересно и как-то приятно, что я все уже сделала заранее, что я умею и могу. Могла заниматься и читать даже с температурой.
Мечтала стать учителем математики. Любимая игра была в школу, иногда я вела уроки перед пустой аудиторией, копируя учителей, и преподавала разные предметы; иногда на большом столе расставляла парты и рассаживала кукол. У них были подписанные маленькие тетради по математике и русскому. Я в них сначала писала сама – иногда правильно, иногда специально с ошибками, потом проверяла и ставила красной ручкой оценки. Оценки выставляла в журнал. Перед столом у меня висела доска, на которой я писала мелом, проводя уроки. Иногда к этой игре приобщала бабушку. У нее тоже были тетради, я была учителем, объясняла ей материал, она писала в тетрадях. Я ставила ей оценки, ругала, что почерк у нее не такой как надо. Она старалась. Правда, иногда при объяснении бабушка меня поправляла, или что-то добавляла, на это я очень злилась и кричала. Я самая умная, делаю все правильно, пусть все молчат и соглашаются со мной, иначе – очень сильное раздражение. Могла кидать книги игрушки, драть кукол, кричать, топать ногами, рвать бумагу. Кукол потом жалела и гладила. Было впечатление, что после этого я их сильнее люблю, чем до побоя. Часто спала с кучей своих любимых игрушек, заботливо закрывая их одеялом. Была у меня любимая кукла, и я шила для нее наряды – мне всегда покупали материалы, тесемочки, кружева. Бабушка тоже шила для кукол одежду, аккуратно, тщательно. Мама говорила, что надо сначала выкройку сделать, потом раскраивать. Так мне было лень. Я кроила «на глаз» модную модель. Шила на специальной детской машинке, постоянно. У куклы было полно одежды. Я ее еще и стригла, сожалея, что волосы не растут. Красила ее глаза и губы.
Очень любила играть в домик под столом, строить домики из бумаги, делать туда мебель, оклеивать обоями. Могла папу приобщить – делать настоящее освещение. Комната была похожа на мастерскую, в силу домашнего конфликта бабушки и мамы, мама туда не заходила и не ругала за беспорядок и грязь, бабушке было все равно, и у меня была определенная свобода для действий и творчества. У меня всегда в детстве было ощущение, что из любой ситуации я могу найти выход, что-нибудь придумать.
Был период, когда я боялась засыпать, так как не знала, что там. Иногда снились страхи, ужасы. Иногда во сне я понимала, что я во сне и надо проснуться, и начинала сильно прыгать во сне, чтобы разбудить себя. Всегда привлекали загадочные, сказочные события, вещи. Я считала себя уникальной, выделенной, очень умной, мудрой, знающей абсолютно все. Мама сильно с этим боролась, пытаясь меня приземлить, как мне казалось, унизить. Говорила, что я как все, если не хуже, а чаще я понимала, что хуже, что нечего забираться высоко, падать больно, а это обязательно случиться. Она считала, что нет у меня никаких способностей, не верила в меня. Зачастую удивлялась, что у меня что-то получалось. Этим она меня раздражала. На меня нападало бессилие, уныние, апатия от того, что маму надо сдвинуть, а она тяжелая, надо много сил, а не хватает. Я чувствовала ее ограниченность в неких рамках, меня это раздражало, так как я не признаю границ. Я чувствовала ее тяжесть, не мобильность, некие условности и стереотипы, отсутствие легкости. С отцом почти также, но все же легче. С бабушкой было намного легче не в плане отношений, а в плане восприятия – я чувствовала ее легкость, безграничность, ум, интеллект, уникальность.
Когда я болела, меня лечила мама, советуясь с папой и врачами, я им доверяла, они всегда говорили, что ничего страшного, вылечусь, «от этого еще никто не умирал». Болела часто, но это скорее был нудный процесс с кучей ограничений, чем страшный. Папа говорил, что у него было хуже, но прошло, надо заниматься спортом. Когда меня отдали в спортивную секцию, положительных эмоций от этого у меня не было, желания ходить туда тоже, но родители сказали «надо», и я подчинялась много лет, хотя отношения в секции у меня были плохие почти со всеми. Тем не менее, я почти не болела, простуда с температурой была редкостью. Бабушка на болезни реагировала по-другому – всего боялась, смотрела передачи, читала книги, пила кучу таблеток, часто вызывала «скорую». Знала все мыслимые и немыслимые осложнения и последствия. Да и вообще, целую кучу вариантов, что от чего может быть. Если что-то случалось, даже мелочь, особенно с папой, она очень громко «охала» и делала вид, что случилось страшное. Мне от этого было не по себе, так как я думала, что вроде, по словам мамы и папы, ничего страшного, а у бабушки такая реакция. Так как же на самом деле, как реагировать и относиться к этому? Кто прав? Бабушку называли паникершей.
Я очень не любила конфликты, особенно в семье, мне хотелось, чтобы все дружили между собой, не говорили друг про друга гадостей. Моя другая бабушка и мама, общаясь дружелюбно днем с людьми, вечером в семье говорили про этих людей плохое. Я этого не понимала и не принимала. Если они плохие, то зачем с ними «хорошо» общаться? А если хорошие – зачем говорить гадости? У ближайших родственников было постоянное противостояние – они не принимали друг друга. Я общалась со всеми, меня вроде принимали все и говорили мне плохое про других. Я боялась кого-либо защищать, так как не чувствовала уверенности ни в одном. Мне хотелось мира.