Дюма о детстве

Профориентация
Дюма. Сенсорик, этик, интроверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Дюма

Дюма о детстве
Аня М.
Эльвира Л.
Елена Н.
Ирина В.
Александр Н.

Дюма о себе

Елена Н.
 
По жизни мне нужно, чтобы никто не указывал. Для меня начальников не существует, и в детстве не существовало, чтобы кто-то командовал мной. Мне очень тяжело, когда мной командуют. Мне нужно, чтобы меня признавали, общались без командного тона, не унижали. Когда начинают со мной говорить свысока, у меня тут же «возбухает» внутри – волна поднимается, раздражение, мне хочется ответить резко, и гадость могу какую-нибудь сказать.
Был случай с парковкой машины. Утром стучат в дверь: «Убери машину! Быстро!» Я думаю: «Щас! Быстро!» У меня снизу поднимается волна агрессии. Трясет.
Когда на меня кричат, незаслуженно оскорбляют, у меня просто отключается слух. Я слышу, что мне какие-то гадости говорят, но повторить, что говорили, слово в слово, я не могу. Все вываливается. Заслуженные гадости я еще как-то могу услышать, а вот незаслуженные, когда начинают обвинять в чем-то, оскорблять, да не дай бог еще прилюдно – у меня просто мозг отключается, я ничего не могу сказать.
Предстоящий разговор я всегда обдумываю. Я сажусь и готовлюсь: если так скажут – я так должна ответить, если так, то так. Я не могу сразу вообще ничего сказать. Варьировать вообще не могу сразу. Очень редко. Я могу чего-то сказать, а потом прихожу, думаю: «Э, дура, надо было вот так и вот так!» Вести себя достойно, еще чего-то.
Ребенка Дюма надо приучать читать с раннего детства. Я любила читать книжки. Пока я книжку не прочитаю, у меня в голове не будет ничего интересного, а без этого я не могу. Читала я запоями. Я думаю, что на меня повлиял дедушка. Он мне много рассказывал сказок, историй. Я с пяти лет начала читать. Я помню еще, как меня учили считать. Когда мы с мамой шли по улице – мы считали. То столбы, то еще чего-нибудь.
В книжках я ищу отношения между героями, а все, что мне было неинтересно, я перелистывала. Мне важно было, кто к кому как относится и чем все это закончится. Любимая книга была у меня «Джейн Эйр». Я прочитала ее за двое суток.
Когда я читаю, я полностью погружаюсь в книгу, я чувствую, плачу, чувствую состояния, настроения. Из фильмов мелодрамы больше люблю. Достоевского люблю, «Братья Карамазовы». Внутренние переживания всякие.
Когда мне было лет десять, меня застукали с книжкой под партой и маму в школу вызвали. И мама после этого дома начала: «Вот, пусть тебя, там, на общей линейке, всю школу соберут. Пусть тебя там опозорят. Надо на уроке сидеть, слушать, а ты книжки читаешь». Мать стращала меня публичным позором, и у меня возникал страх этого публичного позора. Я представляла, что как я встану, и все будут на меня смотреть, обсуждать. Я даже не знаю, чего я боялась. Может быть, я боялась, что после этого ко мне будут плохо относиться, что подумают обо мне плохо. А на самом деле я не такая. Я очень сильно чувствовала предполагаемый позор. Мне жалко было себя. Я же хорошая, я никому ничего плохого не делала, никого не подставляла, не предавала, всегда на помощь старалась прийти. Если кого-то обижали, я защищала.
Если я в школу шла, была вдалеке от дома, я шла в окружении собак, я по дороге их собирала. Они меня все в школу провожали и обратно, потом шли со мной до дома. Всяких кошек собирала, кормила, жалела.
В детстве мне очень хотелось красивой одежды. Дедушка купил мне туфли, ходила я в хореографический кружок. Какие-то там девчонки в туфлях были, а я в танкетках из уцененки. Мне все покупалось в уцененке. В одежде из уцененки я чувствовала себя ужасно, я чувствовала себя ущербной. Мне это мешало общаться со сверстниками. Где-то, может, я бы посмелее была. Верхняя одежда, обувь всегда были ужасные. Я чувствовала себя ниже других. Лишний раз ни к кому не подойдешь. Комплекс был по одежде. И вот дедушка мне купил те туфли, какие там надо было для танцев. Красивые. Мама сходила, их сдала. Она сказала: «И чего тебе их? На два, на три месяца, нога вырастет, они тебе будут малы – деньги выброшены». Я плакала, мне было очень обидно. Одежда очень важна для такого ребенка.
В школе было сложно знакомиться с новыми людьми, а потом, когда уже отношения налаживались, было легче. Я в костяке всегда была в основном. Не вот первая, но была. Я не выпячивалась и вперед не лезла. Я звучала вторым голосом. Где-то выступить и сказать я до сих пор не могу. Я забываю все слова, простые даже. Сложно на сцене публично выступать. Когда я на сцене, на меня смотрят, я испытываю дискомфорт жуткий, у меня ватные ноги, подгибаются колени. Я не могу открыть ни рот, ничего, мне плохо. Я думаю, что ребенка Дюма необходимо приучать к публичным выступлениям на сцене с раннего детства.
Если я кого-то о чем-то просила, а мне отказывали, говорили: «Нет!» – хотя, в принципе, могли бы сказать: «Да!» У меня ком в горле, я начинала плакать. Жесткого отношения я не выносила. Вот дедушка со мной относился совсем по-другому. Дедушку я обожала. Я чувствовала, что он меня любит. Он везде со мной ходил в детстве. Ребенок Дюма чувствует – любят его или не любят. Я чувствовала, видела, как любит меня дед. Там были еще внуки, но меня дедушка любил больше всех. Он вещи вроде бы и не покупал, но он всегда сказки рассказывал. Я самая маленькая у них была. Конфеты покупал. Мы с ним везде ходили. Он показывал мне, как кирпичи на силикатном заводе делают. Ходили по каким-то полигонам. Ходили ловить мальков, рыбу. Он со мной на турбазу ездил. Он мне всего очень много рассказывал про войну. Он был очень доброжелательный, никогда на меня не кричал.
Мать всегда была мной недовольна. У меня всегда обида на нее была, постоянный ком в горле. Хотелось плакать. Я себя не винила, я себя жалела.
Однажды, я прогуляла школу классе в третьем. У меня была температура, я пошла в поликлинику, мне дали справку. Я пришла домой, мама приходит: «Ты была в школе?» Я лежу, у меня температура высокая. «Не была, я заболела». Мне и за это попало. Без ее ведома я заболела, как это?
Работала я по дому с семи лет. Мы жили в коммуналке, у нас было трое соседей. У нас была большая кухня, ванна. С семи лет я мыла постоянно полы, чистила краны с красным кирпичом. Меня заставляли: «Вот тебе объем работы, должна сделать!» С тех пор я ненавижу эту уборку. Мне гулять хотелось, а мне приходилось работать. Я делала, но у меня злость была. Мне было обидно, почему так? Убиралась практически я одна.
Такого ребенка приучать к работе надо в процессе совместной деятельности. Я сейчас смотреть не могу на домашнюю работу, потому что это было через силу. Подружка приезжает, говорит: «Давай я тебе чего-нибудь помогу поделать». Она приезжает, и я вместе с ней все делаю, нормально. Я теряюсь, когда беспорядок кругом. Мне одной работать скучно и неинтересно. Мне нужно, чтобы музыка играла, телевизор работал. Я просто так ничего не могу делать. Мне нужно, чтобы фонило, жужжало. Я даже засыпаю под телевизор. Я не одна. Мне надо общение. В кромешной тишине очень тяжело.
Нужно знать, что ребенку окружающий фон (музыка…) поддерживают настроение, жизненный тонус, у него создается ощущение, что он не один, а это ему очень важно.
Дюма очень впечатлительны. Однажды я посмотрела фильм, где орангутанг залез в дымоход и зарезал там мать с дочерью, и все в фильме раскрывали, как это получилось. На ночь меня положили спать в комнату с окнами на заброшенные сады, ни занавесок, ничего в комнате не было. Я не спала несколько ночей, лежала в полудреме – ждала все этого орангутанга. Я была очень впечатлительная. Мне очень тяжело было. Я поверила в реальность этого фильма. Когда я посмотрела страшный фильм во взрослом возрасте, я тоже не могла уснуть. Я очень впечатлительная.
Однажды меня отправили в пионерский лагерь, меня отправляли туда, бывало, на все лето. В лагере показывали фильм. У мальчишки убивают его мать, эту мать хоронят. Короче, там несправедливость. Я начала плакать и доплакалась до истерики. Вожатый меня взял и принес в палату, в корпус. И на другой фильм меня не взяли. Я могла сопереживать, рыдать вместе со всеми. Чувство несправедливости меня убивает всегда. Если я совалась сказать о том, что несправедливо же так, я наказывалась, а этого не должно быть.
Для Дюма важно выглядеть эстетично. Когда мне было лет пять, мы с дедом сидели ели, и он мне сказал: «Не хлюпай, что ты как некрасиво ешь?» И все, я начала следить за тем, как я ем.
Когда я в школе училась, у меня был ритуал. Я себе накрывала на стол, ставила перед собой книжку и ела с удовольствием. Первое, второе, третье, закуска. У меня все было по порядку, как в ресторане, красиво. Мне нравится смешанная еда, где много компонентов.
Когда меня по выходным мыли в ванной, маменька меня сажала за стол, в платке, в пижаме и ставила передо мной картошку в молоке, картошка порезанная, залитая молоком. Как это можно было есть? Это было ужасно! Все, что она ни готовила, мне ничего не нравилось. Как готовит дед, я любила все. Он варил яичный суп, кашу манную.
Со вкусом Дюма надо считаться. Если тебе не нравится, а тебя заставляют есть, а я это не люблю: лук этот пережаренный плавает в супе, я есть не буду, или красный лук туда накрошат – это ужасно!
Я очень любила и люблю салаты и пельмени. Майонез я не ела лет до пятнадцати. Мне отдельно все мазали сметаной. Запах мне майонеза один раз не понравился и все, я не ела. А потом кто-то подсунул и все, начала есть майонез. Мне надо, чтобы еда приносила наслаждение. Я селедку под шубой попробовала лет в двадцать. Я могу съесть всю тарелку за раз.
У меня вечером подъем работоспособности, желания чем-то заниматься – это надо родителям знать.
Надо знать, что настроение и физическое самочувствие сильно зависит от того, как выспится ребенок, и даже от того, как он пробуждается. Если я резко встала – все, я вообще никакая. Утром у меня будильник через каждую минуту звонит. Позвонил, я знаю, что я на один бок повернусь, потом на другом еще полежу, провалюсь в сон. Опять будильник звенит, я на спине еще раз полежу, опять звенит, и я встаю. Настроение, работоспособность сильно зависят от того, как я выспалась, понежилась, потянулась. Если я встаю в девять утра, я буду чувствовать себя нормально, даже если я легла в шесть утра. А если я легла в девять вечера и встала в шесть утра, в три раза больше спала, но мне плохо. Психофизическое состояние Дюма зависит от того, как выспался, как покушал. Раньше я вообще не могла без чашки кофе и бутерброда с маслом и сыром по утрам. Но и то не сразу, а медленно, не торопясь.
Как бы я ни торопилась, раньше, чем через час я из дома не выйду. Я выйду в то время, которое я себе запланировала, оттягиваю до последнего, и в голове просчитывается, что вроде бы времени должно хватить. Я не могу сидеть и просто ждать. Я лучше опоздаю, чем буду ждать. Если ждать, то мне надо, чтобы я хотя бы что-то делала интересное для себя.
Люблю ходить по лесу. В лесу я мечтаю. Если есть какая-нибудь насущная проблема о встрече, о любви, я выстраиваю диалоги, представляю себе сцены. Идет общение. В лесу мне нравится тишина, общая атмосфера. Я хожу или за ягодами, или за грибами. Грибы я с удовольствием собираю. По лесу я могу бесконечно ходить: утром зашла и могу ходить, пока не стемнеет.
Иногда родители доставали нравоучениями, которые было не остановить, а по мне, чем меньше слов – дешевле телеграмма. Если мне что-то неинтересно, то мне слушать очень тяжело. И когда говорят об одном и том же сто пятьдесят раз, еще громким голосом – очень тяжело. Ненужная информация совершенно не нужна. Если ребенку нужно объяснить, то необходимо, чтобы ему это было интересно. Мне хочется общаться с человеком, от которого я могу почерпнуть какую-то новую интересную информацию. Если учительница: «Ву, ву, ву, ву, ву…», – говорит, я слушать не буду, засыпаю. По географии такая учительница была. А по истории была – из книжек какие-то выдержки, «Ледяной дом» Ложечникова или еще всякие примеры приводила. Я ее слушала. Мне нравится новая интересная информация.
Почему люди общаются друг с другом, когда им интересно? Потому что каждый от другого чего-то берет. Когда мне нечего от человека взять в духовном плане, если одно и то же, то какой смысл общения? Зачем я буду на него терять свое время? Мне его жалко. Я лучше полежу, почитаю что-то интересное. Я чувствую слог, как написано. Мне нравится красивый слог, сюжет интересный. Иногда чувствуешь, написано косным языком. Он пошел, она пришла. Мне неинтересно, чем все это кончится. Я закрываю и убираю. Написано безобразно. Я чувствую, когда красиво написано, когда некрасиво написано. Когда написано техническим языком или литературным языком.
Чтобы ребенок Дюма услышал родителей, с ним нужно разговаривать на равных, как со взрослым, как друзья, никакого приказного тона. Дедушка со мной всегда на равных говорил. Любовь к чтению мне привил. Он был правильный.
Ребенка нельзя ни унижать, ни оскорблять, нужно разговаривать с ним спокойно. Если приказывают – это вызывает протест, мне хочется сделать наоборот и сказать какую-нибудь гадость в ответ, или сделать гадость.
Меня в детстве ставили в угол, а около угла стояла вешалка, и я тырила у них мелочь из карманов.
Дед мне всегда деньги давал: то рубль, то три рубля. Я их не копила, не складывала, расставалась с ними всегда легко. Кто-нибудь попросит – дам. Мне никогда не было жалко. Конфет куплю, угощать начинаю или собакам местным чего-нибудь куплю. На себя я конкретно их никогда не тратила. Родители деньги не давали, а мне всегда хотелось, чтобы у меня они были. Хоть сколько-то. Мало ли для каких-то нужд. Кто-нибудь попросит, а у меня их и нет. Мне и неудобно даже как-то.
Ребенок Дюма может нафантазировать, приврать, чтобы выкрутиться. Врать было мне тяжело, я забывала тут же, что соврала. Если мама уличала меня во лжи, то она могла пройти всю цепочку моего вранья, причем не в мозгах, а ногами. «Так! Ты была там?» – она шла туда и узнавала. У меня любовь была, она дошла до паспортного стола и выясняла там, дня три ходила по инстанциям, чтобы узнать, где, чего, какой человек, с которым я встречалась. Ей надо было сходить туда, посмотреть, как там живут. Поэтому, чтобы соврать, я должна была себе такую соломку подостлать, что куда бы она ни пришла, ей подтверждали мое вранье. Но все равно вранье было, как без него.
Мать всегда выставляла условия: если так сделаешь, то это не получишь, гулять не пойдешь. Если я опаздывала, я всегда говорила, честно глядя в глаза, что опоздала по независящим от меня обстоятельствам, хотя сама «воздух пинала», ходила до последнего по квартире. Я могу себя выгородить, придумать что-то. Когда я тетке говорю: «Я буду часа в три», а она мне: «Ну, ясно, часов в девять, дай бог, приедешь!» И тогда вообще никуда ехать не хочется. Проглатываю. Но когда совсем достает, взрываюсь.
Ребенка Дюма нельзя ставить в жесткие временные рамки. Ему нужно выставлять срок исполнения на полчаса, час раньше истинного срока. Если сказать: «Приди в 9:30!» – к 10 придет. Если совсем не придет, может быть, у него настроение поменялось. Ну не хочется ему сейчас. Настроения нет. Он же не со зла.
К моему настроению никто не прислушивался, меня гоняли как Сивку-Бурку.
Для меня начальников не существует, я их не боюсь, мне это по барабану. На меня голос нельзя повышать ни в коем случае. Нужно разговаривать спокойным тоном и без обидных слов. Иначе все! Идет противодействие, обида.
Один раз мне на работе начальница неправильно сделала замечание, и я на нее «закусилась». Если она меня посылала что-то делать, я это делала так, что она раздражалась, а я была спокойна. Я могла сказать спокойным тоном, культурно, но какую-нибудь гадость. За три месяца я ее довела до слез. Мне стало очень неудобно, обидно и горько, я попросила у нее прощения. После этого я ее как бы опекала, оберегала, защищала.
Вообще просить прощения мне очень тяжело. Но если я чувствую, что я виновата, я могу попросить. Но если я огрызнулась, наорала, а с меня требуют прощения, я не понимаю этого. Сами напросились. Я могу долго терпеть, молчать. Мне неинтересно выяснять отношения, кричать, но если меня доведут, я могу гаркнуть, ударить, сильно могу стукнуть очень, не задумываясь. Потом мне стыдно, но сами виноваты.
Когда мне хорошо с человеком, когда я чувствую какое-то внимание к себе, слова ласковые – мне хорошо. Мне нужны доброта, внимание, нежность. Когда дедушки не стало, я полгода выла, депресняк был. Без теплых отношений плохо. Каждый раз спать ложилась и плакала. Любовь потеряла. Когда чувствуешь, что к тебе хорошо, и прям готова отдать, сделать что-то. Я помню дедушку в гуляньях, играх, сказках, в рассказах. Он признавал меня как личность. С ним я чувствовала себя личностью, а все остальные меня шпыняли. Мне всегда нужно было уважительное отношение, а не жалость.
Три года я ходила на танцы, потом перестала. Возвращаться было по темноте страшно одной. У родителей времени на меня не было.
Мне хотелось играть на пианино. Мне многое хотелось научиться делать. Я рисовать ходила, на курсы кройки и шитья, на вязание. Но терпения у меня не хватает. Мне нужны игры с логическим мышлением, чтобы я могла просчитывать (шашки).
Мое мнение для меня всегда очень важный момент. Если я на 100% уверена, я могла поспорить, привести доводы. Если я не уверена, пока я это не посмотрю, я спорить не буду. Я со своим мнением не суюсь до последнего. Если что-то меня заело, если мне таким тоном скажут, что как щелчок по носу дадут, а я точно знаю, что это не так, то я могла поспорить. Если я чувствую, что я на 100% не знаю — не буду спорить.