Жуковы о детстве. Татьяна Н.

Профориентация
Жуков. Сенсорик, логик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Жукова

Жуковы о детстве
Татьяна Н.
Дмитрий А.

Жуковы о себе
Ольга А.
Нина Б.
Елена А.
Галина В.

Мне очень повезло с моей мамой. Повезло в том, что она всегда шла мне навстречу, всегда меня понимала. Детство у меня было просто лучезарное, и все благодаря маме. Главное, что она мне обеспечивала – это выслушивала. Да, главный фактор, который мне был нужен – чтобы она меня выслушивала, мои впечатления за день. Где-то я бегала, где-то я чего-то делала, и вот я влетала домой и ни есть, ни пить, а сразу – ля, ля, ля, ля, ля, ля – бесконечно все начинала рассказывать, вываливать на нее эмоции, впечатления. Мне было очень важно, чтобы меня выслушали, мои эмоции, мои впечатления за день. Я как бы вываливала на маму «мешок» своих переживаний. Она вообще молчала. Я два, три часа разговаривала, рассказывала. Потом я уже со временем стала понимать, что она не все внимательно слушает, но она знала, что надо молчать и дать этому потоку вылиться, чтобы я могла освободиться от своих переживаний. Через этот поток она знала мою жизнь, ей не нужно было выспрашивать, не нужно было контролировать меня – вот, видимо, таким образом она получала информацию. Информацию о том, что все спокойно у меня, ничем плохим я не занимаюсь.
И второе, это, может быть, еще более главное, что мама мою свободу не ограничивала. В детстве в основном я все время во дворе пропадала, у меня не было какой-то клетки, что ли, образно говоря. В общем, свобода была.
Еще нужно сказать, что надо доверять такому ребенку. Вот этот фактор очень важен. Если я куда-то пошла, мама мне полностью доверяла, что я не буду ничем плохим заниматься, если это ребенок пяти-семи лет – я со двора не уйду, не потеряюсь. Если это, допустим, школьница старших классов, что я не запью, не закурю, не загуляю. Если это работающая девушка, значит, я буду работать и т.д.
Вообще никаких жестких указаний такому ребенку давать не следует. Есть такое выражение, которое мне когда-то понравилось: «Барсик против шерсти не любит».
Главное, чтобы позволяли быть такой, какая я есть – не сдерживали, не ограничивали, не давали занудных рекомендаций, не делали жестких замечаний. Но в детстве, конечно, были, наверное, какие-то рекомендации. Вообще-то в чем-то я послушная была, в том смысле, что вовремя прийти домой, оставить записку, куда я ушла. Вообще вот это у меня самое главное – контроль внутри меня, если мамы нет рядом. Я в семнадцать лет уехала, мамы не было рядом, но я не могла сделать то, что мама не одобрила бы. У меня какие-то моральные принципы были. Она мне ничего не запрещала никогда. Говорила, допустим: «Будешь задерживаться, позвони». У нас вообще так в семье было заведено. Вот сейчас даже, когда я, например, у мамы в гостях, и она ушла в магазин, а я пошла в другое место, то я пишу записку: «Ушла туда-то, буду во столько-то». Ее очень радует эта информация.
В семнадцать лет я уехала учиться, и мы с тех пор живем с мамой отдельно. Когда мы встречаемся, у нас бывают конфликты, потому что, невзирая на то, что мне сорок семь лет, у мамы до сих пор есть желание заботиться обо мне. Допустим: «Надень шарфик, застегни курточку, ветрено. В холодильнике творожок, поешь ягодки». Гиперопека меня выбешивает, я говорю: «Мам, я знаю все, что есть в холодильнике, я возьму, когда захочу. Я много лет живу отдельно. Я знаю, какая погода. Я же выжила все эти годы». Тридцать лет живем отдельно, в семнадцать лет я уехала из дома.
Пару лет назад мы пришли к тому, что я написала на листке свои пожелания. И вот я приезжаю к маме. Она прочитала эти пожелания: не делать замечаний, не повторять дважды, не грузить лишними объяснениями. Причем эти пожелания были и в прошлом году, и в позапрошлом, и десять лет назад. Это меня все выбешивает, как бы крылья мои связывает, свободу мою ограничивает, не дает мне быть самостоятельной. Я чувствую в этот момент, что мама мне не доверяет, сомневается в том, что я вменяемая и дееспособная – вот именно так я это воспринимаю. Хотя вообще-то это забота, наверное, но на этой почве у нас конфликты есть.
Мама у меня любит проговаривать бесконечно какие-то хозяйственные дела. Например, с утра: «Так, нам нужно сейчас составить список продуктов, нам надо сходить за творогом, не забыть купить кефир, и т.д.». Вот это я называю «грузить». «Грузить» меня не надо. Или, например, мысль ей какая-то пришла о здоровье. Она говорит, что для сосудов хорошо то-то, из книжки начинает вычитывать. Я говорю: «Не грузи меня сейчас. Вот мы сядем, выделим для этого специально время, ты мне все по пунктам расскажешь, что надо для вен, что надо для головы, что надо там для того-то. Все, что тебе в голову приходит, ты пока записывай куда-нибудь». Или, например, дела какие-то там у нее: я приехала, она ко мне: «Я прошу тебя – сделай то-то, то-то, там вот покрась, там вот закупи», и меня это очень раздражает, когда она это говорит в разные дни, в разные моменты. Я ей говорю: «Запиши. Вот все, что тебе приходит в голову, все пиши и пиши, и пиши, что отремонтировать, что куда отнести». Потом я этот список смотрю, планирую, составляю маршрут: вот здесь магазин, вот здесь парикмахерская, вот здесь это и прочесываю сразу все. За три часа я все дела разом делаю. Вот так я работать люблю.
Я приезжаю к маме на отдых, а отдых мой заключается самое главное в том, что я хочу быть в полном расслаблении. У меня все время идут какие-то мысли свои, какие-то образы, что-то там я перевариваю, и вдруг меня как бы выдергивают, и, значит, вот творог, вот надо отремонтировать, вот не забыть там то, се. Не надо около меня трындеть. Чтобы ребенку-Жукову было комфортно, ему нужно в письменной форме составлять задания.
До семнадцати лет я мало чем занималась по дому. В магазин я ходила за хлебом, за молоком, старший брат – за картошкой ходил. Все свое детство я вспоминаю так, что лет до пятнадцати я носилась во дворе целыми днями, с утра и до вечера. Мне нужен был простор, мне нужно было поле деятельности, бесконечные какие-то игры. Спортивные, лапта, с мячом что-нибудь, где-нибудь лазить по каким-то стройкам, прыгать с дерева на дерево. Я с мальчишками все водилась. Весь двор был в моем подчинении, все мальчишки были в моем подчинении – брат, хотя и старше меня на три года, его друзья, которые лет на пять меня старше, на шесть. Я могла даже драться. Вот был случай – я за брата заступилась. Я, как обезьяна, залезла на парня огромного, мне было лет девять, а ему – семнадцать. Я прямо вцепилась в него, повисла на человеке: «Отстань от моего брата!»
Однажды кто-то старший у кого-то младшего отобрал велосипед. Я тут же подошла к тому, кто отобрал велосипед, и отобрала его. Он мне даже нож показал, но я не испугалась, мне было тогда лет двенадцать. Он сказал: «Получишь». Я говорю: «Иди отсюда, не трогай никого из младших, отдавай велосипед». Я не боялась. Возможно, в семнадцать лет, будучи девушкой, я уже на нож бы и не полезла.
Все детство я постоянно отсутствовала дома. В два годика я вышла во двор со старшим братом, с шести лет осваивала уже близлежащие дворы, а с одиннадцати у нас была компания, в ней был один интересный мальчик со двора. Потом он стал художником, в Москву уехал. У него книг было много интересных дома и всего прочего, и он нас уводил куда-нибудь, в ближайшие леса. Это вообще была окраина города, несколько километров. Когда мне было двенадцать лет, мы шарились по лесам, на какие-то обрывы он нас водил. Однажды мы по какой-то трубе шли над обрывом на высоте четвертого этажа. Нас было три мальчика и я. Он прошел часть трубы и сел на нее, испугался и не может ни вперед идти, ни назад, он как бы над обрывом оказался. Я за ним туда пошла, начала его уговаривать и привела обратно. Я нисколько не испугалась высоты.
Потом еще такой случай произошел: мне было двенадцать лет, это было в лагере «Орленок», меня туда послали за общественную работу. Нужно было прыгать с парашютной вышки. Я поднималась по парашютной вышке, дошла до верхней площадки, и там нужно было откинуть цепочку перед тем, как прыгать. Эта вышка высотой двадцать пять метров, и чисто психологически прыгаешь в никуда. С самолета прыгать с парашютом легче, чем с парашютной вышки – там высоко, и как бы чувство нереальности – а тут кажется, что вот она, земля. Передо мной даже один или два мальчика дошли до этого края и стали возвращаться обратно, по лестнице стали спускаться мне навстречу, то есть увидели землю и не смогли прыгнуть. Когда прыгаешь, за спиной раскрывается парашют, и летишь несколько секунд. Даже если лететь несколько секунд, все равно страшновато. Несколько секунд, а кажется, что это очень долго. Я помню, что один мальчик на моих глазах подошел, и чуть ли не слезы у него, и лицо стало бледное, и он отшатнулся и пошел назад. У меня было несколько секунд такое же что-то внутри, но я приказ себе дала: «Вперед!» – и прыжок сразу. Дальше несколько секунд я летела, натянулись стропы, и тут я уже начала хулиганить, ногами хлопать, руками выделываться, «Бац», и земля очень быстро.
Для ребенка-Жукова важно ощущение, что он не один, а с какой-то компанией. Очень важно именно верховодить. Мне все время нужна была какая-то группа, в которой я могла лидировать. Второе, что у меня проявилось с семилетнего возраста, – я была везде организатор. Всегда. Если это игра во дворе, то именно я назначаю, как арбитр какой-то, устанавливаю правила, исследую справедливость. Например, говорю: «Ты нечестно играешь». Я всех перевоспитывала во дворе, ни один из мальчишек не матерился. Все строго соблюдали правила, иначе вообще я не знаю, что бы я с ними сделала.
 В первом классе было такое. Была проблема такая – я не могла усидеть на месте и начинала ходить между рядами. Учительница оказалась какая-то такая нормальная, она мне позволяла это делать.
Следующий эпизод. С первого же класса меня направили в группу продленного дня. Кабинет был в цокольном этаже, и после продленки я вылезала через окно, а не выходила в дверь. Мне так было комфортнее, удобнее, ближе, напрямую, ни спускаться, ни обходить, ни подниматься по лестнице.
Я люблю мечтать. В детстве у меня была такая мечта: вот дом мой, и прямо напротив него школа. Мои окна – вход в школу. Мне все время хотелось лестницу такую – из своего окна прямо «вжих», и я в школе, вот такая прям натуральная эта моя мечта была. Меня очень раздражало спускаться, обходить свой дом, потом угол какой-то…
Такому ребенку просто необходимо заниматься спортом, двигаться – как можно больше времени находиться в движении. Совершенно невозможно заставить было меня сидеть, молчать, говорить негромко, то есть я очень шумная была.
У меня есть фотография из первого класса: всклокоченные волосы, два хвостика, один – уже лента спустилась, развязалась, здесь челочка такая вся вспотевшая, воротничок весь набок, то есть меня просто как зверька поймали, посадили, и фотограф щелкнул. Фотография в третьем классе: у меня просто такие вытаращенные глаза, то есть опять меня поймали.
Еще мама мне сказала, что, когда родился мой старший брат, ей принесли младенца с огромными голубыми глазами, спокойного-спокойного, умиротворенного. А когда принесли меня – младенца, то у меня были глазищи, в которых была требовательность. «Ты взглянула и прямо дай, дай, хочу…», – рассказывала мама. И вот она как бы с моего самого раннего детства поняла, видимо, что стоит меня только в чем-то ограничить, то это все! Я пойду тараном! Видимо, это проявилось в совсем ранние годы, и поэтому главный метод воспитания был – мама вообще дала мне полную самостоятельность. Это воздействовало на меня очень сильно. Для меня до сих пор слово мамы закон…
Я помню, что мне взрослые бесконечно давали поручения. После первого класса я в первый раз поехала в пионерский лагерь. До него надо было ехать сорок километров, а у меня громкий голос сам по себе, и низкий как бы такой, немножко мужской, и пока мы ехали в автобусе, меня назначили председателем совета отряда. И так было каждый год: стоит мне открыть рот, то я предлагала песни петь, чтобы там веселее была дорога, то еще что-нибудь. Воспитатель сразу видит, что тут можно положиться, поручить, и сразу меня делает председателем совета отряда. Дальше я приезжала в лагерь, в этот же день нас собирали на совет дружины, и мне сразу предлагалось стать уже не председателем совета отряда, а буквально на следующий день приезда – председателем дружины или лагеря, или еще что-то. В общем, с самого раннего детства меня бесконечно назначали, бесконечно двигали, и я очень легко откликалась. Я так думаю, что они мне потому и поручали, что знали, что меня можно вообще не контролировать. Вот сказано – такого числа в два часа всех собрать, матч какой-то будет, или самодеятельность подготовить, то можно было вообще не контролировать, то есть взрослый мог балдеть, отдыхать, а все будет сделано. Организаторские методы с детьми я применяла негибкие, а вопросы решала давлением, в основном прямо приказом. И вот сейчас, может быть, на работе люди просто как бы не хотят со мной связываться, чувствуют, что моя сила или моя энергетика, она прям прошибает, и они чувствуют себя слабыми по сравнению со мной. И если им иногда, может, и не хочется что-то делать, но, чтобы отвязаться, они будут делать. Я всю жизнь диктовала свое окружающим. Если я что-то делаю, то во мне просыпается настырность, настойчивость, я обязательно все доделаю, все завершу.
Когда я поступила в институт, то тоже сразу стала организатором, сразу мне все поручали. После института я пошла работать в школу. Там мне давали бесконечно много поручений, и буквально через несколько месяцев меня уже сделали руководителем методобъединения своих преподавателей. Через пару лет предложили стать руководителем методобъединения всего района. Сразу буквально с первого года, я попала в профком, потом меня сделали быстро председателем профкома. Потом я стала профсоюзным лидером всего района, всей территории – это примерно сто образовательных учреждений. Дальше я поехала в Госдуму в Москву, прошла обучение в Московской академии труда и социальных отношений. Там познакомилась с секретарями московского уровня ЦК и профсоюзов работников образования. И чуть не получила приглашение уже в московские структуры. Побеждать мне было интересно, но по содержанию работы мне это было неинтересно.
У меня никакого страха нет зайти в кабинет начальника любого ранга. Я любую дверь открываю и захожу по-хозяйски. Если мне за кого надо заступиться (за себя, может быть, ладно), а за кого-то – я все там снесу, все разломаю, образно говоря, пока мне не дадут что-то для этого человека. Я поработала на выборной должности, потом наступили новые выборы, и так как мне это было неинтересно, то я не пошла уже на следующий срок. Я осталась рядовым учителем. Наверное, работа в школе долго меня держит потому, что в школе есть, кем верховодить. Причем достаточно жестко. Хороший аттестат, хорошие оценки. Я как бы люблю своих учеников с одной стороны, но не дай Бог кто-то пойдет против… Если вдруг кто-то повернулся затылком, когда я рассказываю, то сразу все. Поэтому дети, которые у меня некоторое время учатся, делают так: «Я просто повернулся за резинкой». Если ребенок опоздал: «Вот справка, я задержался в медпункте». Притом, если не верю, что был в медпункте, я сразу набираю телефон медпункта и спрашиваю: «У вас был сейчас ученик…», и они уже это знают.
Нужно беспрекословное подчинение моим требованиям. Главная хитрость, которая проходит со мной со стороны учеников, если они ласково со мной обращаются, как бы показывают мне, что им действительно со мной комфортно. Еще если кто-то разглядит во мне человеческие стороны, тогда между нами какая-то дружба завяжется, в том смысле, что я их консультирую на переменах, еще что-то… К таким детям я как бы мягко отношусь, где-то могу что-то простить. Мой главный фактор взаимоотношений абсолютно с любыми людьми – чтобы сначала мне показали, что я ценна, что меня признают, и тогда я расслабляюсь.
Но вот с дочерью мы очень конфликтовали. Чтобы как-то защитить себя от моих жутких стрел и давлений, она изобрела такую фразу: «Будет все, как ты захочешь!» И у меня сразу наступает расслабление. Когда во мне начинает закипать гнев, если она не следует моим указаниям, она вдруг быстро говорит эту фразу: «Будет все, как ты захочешь!» Все! Тут меня можно брать голыми руками.
С детства у меня обостренное чувство справедливости. Оно заключается в том, чтобы кого-то там не обижали, чтобы кого-то не унижали, во дворе это все создавало свою среду, свои правила какие-то. Мне важна справедливость во всем.
Мне было нужно, чтобы и мама, и умные учителя делали все для признания моего какого-то внутреннего мира, уважения ко мне, чтобы со мной считались. Вообще у меня, образно говоря, есть очень глубокая внутренняя установка: есть какой-то построенный в шеренгу ряд людей, а я стою отдельно. Мне важно, чтобы другие люди понимали, что я там ни Маша, ни Света, ни Оля, вообще я одна такая на свете и на планете Земля также. Мне важно, чтобы люди признавали меня такой. Уважительное отношение ко мне очень важно.
Пусть мой внутренний мир, может быть, и не понимают, пусть еще что-то – главное, чтобы меня слушали, чтобы было по-моему, причем во всем буквально. Важно, чтобы человек демонстрировал готовность к диалогу, готовность согласовывать какие-то вопросы. Мы должны выработать совместные правила, и чтобы мой голос был учтен. Если человек уступил мне, проявил уважение, согласился считаться со мной, то дальше я могу значительно уступить, и в очень большой степени наступить на горло своей песне ради этого человека, сделать что-то для него, и довольно много, и даже чем-то жертвовать, и даже себя в чем-то контролировать, и от каких-то своих привычек отказаться смогу, может быть. Я счастлива, когда я живу для других, когда я чувствую себя нужной, когда моим советам следуют, когда мой какой-то опыт перенимают для себя.
Я готова прийти на помощь в ситуации, когда надо подставить плечо, больше морально, именно морально, а денег-то я не дам.Могу поддержать морально, подбодрить. Вот эта моя жизнерадостность, вот это мое неиссякаемое жизнелюбие. Я поделюсь этим, если человек в грусти сегодня, человек в кризисе, а я говорю: «Все будет хорошо, ты встанешь, ты снова пойдешь, ты добьешься». Я окажу моральную помощь, я – «жилетка», в которую можно поплакаться.
Детство я помню как лучезарное вообще.Мама, умные педагоги, мне все всегда прощалось, меня всегда баловали. Все понимали, что мои проступки не со зла или по неопытности.
Единственная у меня травма была довольно такая сильная в детстве – семь лет мне было, у меня родители развелись. Меня и брата мама воспитывала одна. Мужской энергетики в доме не хватало категорически, и по отцу я страдала вообще просто жутко. У меня, видимо, с отцом в какой-то степени был контакт.
Раз в год отец приходил ко мне на день рождения. Мы ежегодно виделись, мама никогда его не ругала. Уважение в наших глазах к нему сохранилось, но мне очень не хватало отца. Вот это, наверное, с детства был травмирующий фактор. Мой дедушка заменил мне отца в моральном, психологическом плане. Он мне показал модель мужчины, модель отношений с мужчиной, но нехватка мужской какой-то составляющей в моей жизни осталась у меня до сих пор. Когда отец скончался, хотя я и не жила с ним с семи лет, у меня было физическое ощущение, что у меня осталось одно крыло, то есть второго крыла не стало. Я сильно это переживала, хотя мы жили вообще в разных городах.
И второй плохой фактор у меня появился с тринадцати лет. Этот фактор связан с тем, что я все водилась с мальчишками, а в тринадцать лет надо было как-то начинать быть девочкой, а я ни банты носить не умела, ни юбки, ни краситься, вообще ничего. И характер такой, что кого плечом задену – упадет… У меня вот эти сложности были. Но когда я вышла замуж, родила ребенка и долго жила замужем, мой бывший классный руководитель сказал: «Таня смягчилась, стала другая…»
Я думаю, что девочку нужно больше выводить по женской линии. Отрицательный момент заключался в том, что я ходила в шортах, с коротенькой стрижкой, лазила, верховодила среди мальчишек, для построения отношений с мужем это как бы плоховато. До сих пор я не компенсировала это, то есть до сих пор я не стала женщиной в полной степени. Я все равно какой-то свой парень, товарищ. Вот модель отношений с мужчинами я строю по этому типу. В девочке нужно развивать женственность.
Моя бабушка маме говорила: «Танечке нужно вязать бантики, на Танечку нужно надевать платьица, что ты ей все вещи старшего брата передаешь?» Брат из них вырос, переодеваем на Таню. А я была очень счастлива, мне лишь бы носиться в одеждах, в которых удобно в футбол играть, в хоккей, на воротах стоять, то есть я же еще ребенок, я же этого еще ничего не понимаю, а мама тоже одна тянула двоих детей. Материально было не очень-то благополучно. Мама себя теперь в какой-то степени ругает.
Когда за мной ухаживали, ухаживаний довольно-таки много было. Может сильная женщина кому-то и нравится. Даже пять человек мне сделали предложения, трое в один день. Один из них стал моим мужем, причем там была такая борьба за меня, так сказать, а меня ни один не устраивал. Ну ладно, так уж я согласилась, думаю, ладно, попробую с этим. Я все отношения выстраиваю головой.
У меня методика даже есть общения с мужчинами. Если он мне неинтересен, прежде всего, конечно, для общения, или начинает проявлять себя энергично, то я вообще не буду даже связываться и очень быстро прерву такие отношения. А если интересен, то я буду действовать как полководец. Я буду разрабатывать план, я начну ткать паутину и расставлять ловушки. И не было ни одного, который бы не попался в мою сеть. Например, если я хочу, допустим, сходить в кино, то я хочу собеседника – мужчину. С женщинами мне скучно, потому что начинают нудить, какие-то бытовые проблемы обсуждать, всякие тряпки, кольца... А с мужчинами мне интересно, прежде всего интересно интеллектуально. Вообще в мужчине для меня главное ум, чтобы интересно было поговорить с ним о каких-то интересных вещах.