Жуковы о детстве. Дмитрий А.

Профориентация
Жуков. Сенсорик, логик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Жукова

Жуковы о детстве
Татьяна Н.
Дмитрий А.

Жуковы о себе
Ольга А.
Нина Б.
Елена А.
Галина В.

Воспоминания детства меня просто вывели из равновесия: я понял, какая же несправедливость вообще в детстве была. Жуков всегда отслеживает, справедливо или несправедливо с ним поступают.
Расскажу про то, как я Руше набил рожу. Руша – это мой троюродный брат. Мы с мамой приехали в Москву к родственникам. Мне, наверное, лет пять было всего, а анализ этой ситуации я сделал лет в семь-восемь. Там, значит, был этот троюродный брат московский, Руша – Дима Федотов, а Руша не знаю почему. Его мама Рушей называла, мне это так понравилось, потому что его можно унизить вот таким словом – Руша. «Фу, Руша!» Но он был старше меня. А для маленького ребенка-Жукова любое старшее существо – это авторитет, как минимум. Видимо, я ему не очень нравился. Мы гостили у них на даче в Подмосковье. Руша общался с каким-то другом, а друг был еще старше меня, чем Руша. Так как Руша не мог прямую агрессию против меня выказать, он подговаривал своего дружка как-то там поиздеваться надо мной. Очень мне было неприятно. Я понимал внутренне, что я просто не вписываюсь в их комфортный отдых: приехали здесь какие-то из города «Кислого» какого-то. Они меня спрашивают: «Откуда вы приехали?». Я: «Из Горького». Они мне: «Из Кислого? Ха-ха». Меня это так раздражало, из какого Кислого, сейчас как дам в дыню! Но я не могу ему дать, он родственник, а я правильный мальчик. Думаю: из Кислого, ну ладно, из Кислого. Они доводили, доводили, доводили меня вдвоем исподтишка, потом этот друг куда-то уехал, и нам надо было тоже уже уезжать. И вот я в последний день навалял Руше. Я просто все на нем выместил. Я разрешил себе все. Я разбил ему нос. Помню, Рушу увели бабушка с мамой, у него из носа текла кровь, а я был такой гордый, у меня было такое облегчение, что я ему за все свои обиды дал в дыню.
Анализ моего детства показывает, что меня воспитали очень правильно, и это очень сильно мне мешало. Вот эта правильность как раз и привела к тому, что я Руше дал в нос, потому что при агрессии против меня свое негодование я вынужден был скрывать. Я же в гостях, я же правильный, я же должен себя правильно вести. Я зажимал свое недовольство, которое могло бы дать промеж глаз. А если бы я разрешил себе просто быть собой и показать: «Ребята, еще слово и я просто зубы вам выбью все передние!» Тогда к рукопашной не надо было бы вообще приступать. Почему? Потому что я звучал бы по-другому. Ребята бы понимали, что их зубы у меня просто уже на кулаки намотаны. И уже со мной лучше не связываться, лучше бы меня не доводить. А они почему доводили? Потому что я – «кислый», потому что я – тютюня. А тютюня почему я? Потому что я правильный. Они понимали, что я им не дам в зубы.
Мне очень понравилось, что меня не наказали за то, что я Руше дал в нос. Меня просто отвели в другую комнату. Нас развели по разным комнатам, ругать меня просто вообще никто не стал. Сказали просто: «Ну да, разбил Руше нос, ну, ладно…» Но никакой агрессии, никакого слова против не было. Вот это меня порадовало.
В нашей семье надо было быть правильным. Правильно – это значит: мойте руки перед едой обязательно, ложкой об тарелку не звякать, когда ложку с супом в рот кладешь, чтобы она об зубы не стучала, когда размешиваешь чай, чтобы не дзинькало ничего. Мы же из приличной семьи. Вот какие-то неприглядные деревенские могут себе позволить, потому что они невоспитанные, а мы же воспитанные.
А какие мы воспитанные? Я больше скажу. Я вот тут повспоминал и пришел к выводу, что самая классная издевка над Жуковым – это отправить его учиться игре на скрипке. Это было атас. Меня до школы еще, это мне было, значит, шесть лет – отправили учиться игре на скрипке. Я же в правильной семье, профессорской рос. Я должен был соответствовать этой семье, Димочка должен пойти обязательно учиться играть на скрипке. Ни в бокс, ни в самбо, ни топор метать, ни по деревьям лазить, а играть на скрипке, даже не на баяне. Ладно, этот удар судьбы я с достоинством перенес.
Когда я играл «Робин Бобин Барабек», плакали все. Самое интересное, что мы дети маленькие были, мы, естественно, какими-то постановками учились играть на скрипке, и у меня были самые лучшие роли. Вот «В лесу родилась елочка», там зайка пробегал, серый волк, а потом пришел этот самый лесоруб и срубил елочку под самый корешок. Я был этим лесорубом. Дед мне выточил из дерева нормальный топор. Видно было, что я держу реально натуральный топор. Я, как правильный, выхожу, и, играя на скрипке, этим топором срубаю елку. Нормальная роль для Жукова.
Еще мне очень нравилась песня «Робин Бобин Барабек», потому что она была про еду. Меня трогают все песни про еду. А там он как раз скушал сорок человек, и корову, и быка, и седого мясника… Мне нравилось, что вкусно ел этот чувак. Он кайф получал, это пелось хорошо, такое стихотворение забавное. Как чувак хотел оторваться и поесть нормально, а потом и говорит: «У меня живот болит».
Скрипка у меня была особенная. У всех была обычная скрипка, а у меня была красная. Мне досталась красная скрипка. Мне ее выдали бесплатно вот в этом училище. Я проучился год. Когда мы заканчивали обучение, наш преподаватель сказал: «Тебе надо идти в дирижеры». Меня это порадовало, потому что в оркестре я мог слышать каждый инструмент отдельно, то есть слышал не всех полностью, а мог ухом выделить в любой момент любого музыканта вместе с его исполнением, как он играет на общем фоне. В аудитории идет общий гул, но я могу там – шестой ряд, второе место, услышать, что они говорят. Меня порадовало, что мне поступило такое пожелание – стать дирижером. Такое пожелание было только мне, остальные просто были музыкантами. Так что в общем жуковское я не посрамил, даже при такой издевке, как игра на скрипке.
Очень мне не нравилось наказание публичное, я считал это личным унижением, хуже нет. Не должно быть публичных наказаний, несправедливых наказаний. Вообще не надо никаких наказаний. Меня не пороли, я не знаю, что это такое. У нас этого не было принято.А когда мне на улице что-то высказывали, ругали, особенно при всех, не дай Бог, чтобы там еще знакомые были, это было хуже всего. Очень много тому примеров.
Однажды я побоялся съехать с горки в речку. Для родителей речка была мельче, чем по колено, а мне-то была практически с головкой. Мне было страшно, я очень боялся. Я понимал, что это неоправданный риск. Я не хочу рисковать неоправданно, я просто упаду в эту воду и ногами дна не достану. Это им хорошо: они раз – и им по колено всего лишь, а я-то могу и утонуть. Мне вот, прям, не хотелось на эту горку. Но родители меня подталкивали. Я же мальчик, будущий солдат, мне это надо, все могут… Я вспоминаю, кто все эти дети? Эти дети старше меня года на три, на четыре были – лошади Пржевальского семи – восьмилетние катались с этой горки, а мне было лет пять. Взрослые говорят: «Давай, с этой горки съедь! Давай, чего ты боишься, ты что нюня-тютюня?» Какой я нюня-тютюня?! Помню, мне так было обидно, когда мне это выговаривали, что я – трус, что я боюсь вот этого вот. Чего я боюсь? Я боюсь неоправданного риска. Да это еще на весь пляж было высказано, мне очень плохо от этого было.
Родителям надо было попробовать понять, чего же я боюсь. Хотя бы спросить. Выяснить, почему я не хочу туда идти. Но страх был не высоты этой горки, абсолютно. А именно вот глубины. Но так как я был в глазах взрослых будущий солдат, мне казалось, что там даже шансов нет, что меня поймут.
Подобная ситуация была с лошадью, когда мне было лет семь-восемь – сопляк зеленый. Мы с мамой уехали в Карелию зимой. Там сугробов намело кучу, мы с мамой ехали на лыжах, и гуляла лошадь с жеребенком. А нам надо было мимо нее проехать. Мама мне говорит: «Давай вперед!» А я вижу, что лошадь злится, прям сил нету, уши прижала, нацелилась, прямо полное выражение агрессии. Такое я вижу хорошо. И я представил, что если только сейчас на меня бросится эта лошадь, то я своими маленькими ножками не убегу от нее. Вообще не убегу, у меня шансов нет от нее убежать, потому что снег глубокий, лыжи проваливаются, лыжня одна, а побежать по рыхлому снегу на лыжах – это бред. Поэтому надо снять лыжи и побежать, потому что так будет быстрее, а снег глубокий, лошадь все равно догонит, и я все равно огребу. Я вот, прям, наотрез отказывался, а мама: «Нет, иди! Давай вперед! Давай иди! Что ты – трус?» Да что за трус, что за трус? Если бы это было по мне, по моим по силам… Руша был на год меня старше, я же не струсил ему в зубы дать. Дал, ничего, хотя мог бы огрести от старшего-то. Ничего не побоялся, потому что мне было по силам. А вот с лошадью я бы не справился, я бы не убежал.
Я понял, что идет агрессия со стороны матери, агрессия со стороны лошади, и надо принимать меры. Я снял лыжи и побежал в другую сторону от лошади. Я убежал в лес, прошел лесом далеко. Прибежал в дом, и дома, конечно, огреб при маманиных знакомых. Мало того, что она на меня накричала, она меня еще и штанами по роже отходила. Это видели все. Мне было не больно, мне было не страшно – мне жутко было обидно, что меня не поняли ни фига, да еще так оскорбили очень сильно.
Это же реально оскорбление. Оно вот не забывается ни фига. И когда рассказываешь, испытываешь чувство агрессии: «Почему так со мной поступили?» А слабо меня сейчас штанами по роже отходить, когда я сейчас могу сдачи сдать, как минимум увернуться, как максимум этими же штанами по роже отходить еще сам. Сейчас как-то уже никто не сможет со мной этого сделать, сейчас как-то страшновато со мной связываться, а вот тогда почему-то считали, что можно было так со мной поступить. Это вот неправильно.
Родителям надо все-таки понять причину страха у ребенка в той или иной ситуации. Жуков просто так не боится. Я просто так никогда не боялся. Четко всегда оценивал свою силу. Всегда оценивал. Все мне говорили. Когда я первую машину купил, восьмерку, я гонял, на огромной скорости делал повороты на девяносто градусов, на двух колесах практически. Мне все говорили: «Ты когда-нибудь так расшибешься». Я всем говорил: «Я никогда на неоправданный риск не иду». Я всегда контролирую машину. Вот когда я перестаю контролировать машину, я скорость снижаю, я никогда не езжу, как бешеный. Это со стороны кажется, что я там без «башни». Но у меня полностью контроль.
Я в школе дрался, но только тогда, когда я знал, что я сильнее. Я никогда не добивал, никогда не бил в лицо, хотя меня били в лицо в ответ. Я знал, что, если я ударю в лицо, пойдет кровь, буду отвечать. Я всегда бил в грудь. Это очень тяжело – так свалить противника, даже если он слабее тебя, но в достаточно устойчивой для него стойке. Но я это делал, делал осознанно, то есть я специально брал для себя сложный путь.
Надо в ребенке развивать уверенность в себе. Я был слизняковой тютюней очень долго. Но в первом классе я пошел в конную школу. Была внутренняя неуверенность, но достаточно быстро, буквально на занятии третьем, один спортсмен, здоровый такой, лет восемнадцати, подвел ко мне коня и говорит: «На вот, пошагай его!» Спортивный конь – это совсем другой конь, по сравнению с учебными. У него и норов, у него есть сила. Мне нужно было подойти к этому зверю дикому, взять его за повод и шагать после занятия, чтобы он остыл. А он чувствует, что тютюня-то подошел, ему бы вырваться да побегать. И вот тут во мне включается ответственность неимоверная. Я понимаю, что, если я сейчас его отпущу, я никогда его больше не поймаю. Это будет стыдно, во-первых, что я не справился, во-вторых, это неправильно. Я здесь хозяин положения, как бы он ни вырывался, а он пытался вставать на задние ноги. Мне восемь лет, и рядом со мной конина встает на задние ноги, он раза в четыре меня выше. Я все равно удержал его, удержал и дал понять, что я здесь хозяин положения, хотя мне страшно было жутко. И вот эти пять минут шагания, это была каторга, целые года, эпохи проходили по времени для меня. Я держал коня изо всех сил, не дай Бог отпустить его. И тогда я понял, что могу все это вынести.
И первое, что я сделал после этого, я не допустил издевательства над собой в школе. До этого я был тютюня, это значит, я был мальчик для битья. На следующий день, после случая с лошадью, я избил самого сильного мальчика в школе. Я его отделал, я просто разрешил себе. Я всегда мог это сделать, но был психологический момент неуверенности в себе. Я его уложил, избил хорошо, прям очень хорошо. Все! И мир поменялся для меня. Я понял, что теперь пусть меня не уважают за ум, но, по крайней мере, я не подвергаюсь каким-то унижениям среди своих сверстников. Они понимают, что теперь уже со мной придется считаться, и мало того, теперь придется считаться с моим мнением, а это дорогого стоит.
Самое страшное, помимо публичного унижения, это еще чувствовать себяглупым. Я из-за этого не любил учиться. Боялся выглядеть глупым. Я не глупый, мне очень хорошо все давалось. Школу я ненавидел. Начальные классы: называют мою фамилию – два, и все: «Ха-ха-ха». Все, кто «ха-ха», две трети класса тоже два получили, они тоже такие же глупые, как и я, но назвали меня. Неужели нельзя было как-то публично не объявлять? Я и так знаю, что у меня два, я тетрадку получил и вижу эту оценку. Зачем меня перед всем классом унизили и выставили глупым? Хотя две трети тоже такие же глупые и такие же бестолковые.
Двойки были, потому что не было мотивации, а когда нет мотивации – хуже нет. Если я не понимаю, для чего это, и есть возможность этого не делать, я лучше этого делать не буду. Если это надо сделать, то получаю три – два, три – два, хоть как-то надо сдать, потому что я не понимаю, для чего это надо учить. Мне нужна обязательно польза. Я до сих пор не понимаю, для чего мне преподавали высшую математику: производные, дифференциалы, синусы, косинусы. Мне что, от этого жить легче стало? Нет. Я не понимал, для чего это нужно, вообще не понимал. И я еле-еле это сдавал. Это даже в башку не лезло, а там огромные формулы. И все эти формулы запомнить для меня без мотивации – это каторга. Я никогда этого не мог сделать. Хуже того, когда я узнал, что какой-то из великих математиков все это давно просчитал, на каждое уравнение есть свое решение, есть огромный справочник, в котором больше двух сот пятидесяти тысяч этих уравнений, практически собраны все... Это меня вообще выбило из колеи. Зачем учить, если это все посчитано и есть справочник? И нормальные люди, если они технари, то используют эти расчеты и пользуются этим справочником. Это я узнал позже.
Своей волей я пошел в радиотехникум, там я учился на четыре и пять. Мне было интересно. Я от каждого предмета понимал четкую пользу. Мне нравилось там учиться, мне нравилась та ответственность, которая упала на меня. В первом семестре у нас вылетело десять процентов. И я понимал, что если я сейчас не сдаю первый семестр, то я вылетаю, а если я вылетаю, то у меня среднего образования не будет, я никто, и зовут меня никак. Ответственность огромная. Это восьмой класс, пятнадцать лет. И я четко осознавал, что, если я буду учиться через фиг знает как, я просто вылетаю, и вылетает в трубу моя жизнь, моя судьба, все будущее. Я знал, что мне обязательно надо все сдать. Вот такая, прям, серьезная ответственность… Этому ребенку ответственность нужна обязательно.
Я всегда полностью отдавал себе отчет во всех своих действиях, даже когда не любил кошек в детстве. Бывает, мальчишки мучают кошек, у меня тоже был такой период плохой, мне стыдно за него. Я четко понимал, что, причиняя вред кошке, я причиню какой-то вред себе, я чувствовал интуитивно, что этого делать не надо.
Вот по поводу агрессии. Многие говорят, что Жуковы агрессивны. Да ни фига! Какого-то там желания просто так вот напасть на кого-то, отмочить – нету. Есть четкое понимание, что даже если я сильный, я не буду лезть первым никогда. Я никогда первым не лез. Но если я лез, то я уже лез окончательно. Если меня просто толкнули, вторглись в мое пространство, то я толкну так, что обидчик полетит до следующей стенки и башкой об эту стенку ударится. Мой ответ неадекватен, по силе он больше нападения.
Ребенок должен быть в детстве ребенком. Вот мне ребенком не всегда позволяли быть. Я всегда должен был вести себя правильно. Я и был этим правильным, потому что у меня была личная ответственность. А если бы мне разрешили быть собой… Разрешили подраться... Если бы я раньше понял, что могу ударить… Жукову надо научиться драться. Родителям не надо ребенка пугать словами: «Что ты делаешь, ты ударил человека…! Да ты знаешь, ты кто?» Да еще мамаша та придет, да еще наорет. Если Жуков дал кому-то, и папаша обиженного, естественно, придет разбираться, но пусть разбирается не с маленьким Жуковым, а с родителями Жукова. Они поэмоционируют, и если я это увижу, меня потом совесть замучит. И я уже не буду знать, что мне делать с тем, кого я обидел. Я вот ударил, я вроде молодец для себя, но если я знаю, что пришла его мамаша, а я ему губу разбил, я потом сам себя загноблю. Мне надо, чтобы мои родители потом мне сказали: «Диман, ты это сделал, но ты адекватно ли это сделал? Попробуй разобрать эту ситуацию, ты адекватен был? Ты первый напал? Ты сдачи сдал? А ты мог послабей, губу-то не разбивать?» Вот какую-то такую беседу надо провести, без эмоций, без агрессии.
Моя личная ответственность мне помогала в таких ситуациях. Я уверен, что у каждого Жукова точно такая же ответственность. Нужно просто ему все объяснять без эмоций, без угроз, без давления, тем более без давления. Никакого давления. Если давят, даже если слышится только приказ в голосе – огромное желание физической расправы возникает. Прямо реально, даже на родителей. Но внутри стоит запрет – родителей бить нельзя. Чего я с ними сделаю? Я сопля зеленая, а они родители, они взрослые. Это не по моей силе дать им, но желание огромное. А я не могу. Не могу и нельзя. Все, и стопор. И вот этот огромный эмоциональный позыв дать сдачи, и не могу, нельзя. Это, прям, комплекс такой может вырасти – будь здоров! Потом, когда у меня сорвет планку, я дам так, что мало не покажется.
Я вот думал, как можно управлять ребенком без давления. Считаю, что было бы неплохо попробовать через игры. «Так, будешь сегодня капитаном. Выучишь уроки, поплывем в Персидский залив. Персидский залив на кухне будет. Там будем нападать на пещеру дракона…» Ребенок моментально сделает уроки. Воображение в этот момент играет очень сильно. У меня были свои миры, я там мог долго ходить. Это была целая жизнь. Если на меня давили, заставляли что-то делать, то я сразу – не могу. Естественно, я затыкался, сопли свои на свой кулак наматывал. Чтобы выйти из этого состояния дурацкого, я уходил мечтами в какой-то свой мир, где я мог драконов погонять, на корабле на древнем поплавать, на танке погонять, пострелять. Воображение очень разнообразное. Поэтому, задав момент необычной игры в жизни ребенка, вы сделаете его более послушным. «Сегодня у нас испанский день. Говорим на испанском, едим испанскую еду, ходим по-испански, смотрим испанские фильмы. Все. Шикарно. Дон Педро быстренько уроки сделал, и играем. Пока я делаю спагетти – ты делаешь русский, а потом переходим на испанский».
Еще можно что-то делать с мотивацией, объясняя, зачем надо делать какое-то дело. Мне нужно четко понимать конкретную пользу. Например. Зачем изучать русский язык? Ну, прежде всего для того, что мы все разговариваем на русском. Если вспомнить правила русского языка, каким языком они написаны – помереть и не встать. Правила порой надо шесть раз прочитать, чтобы понять очередность слов, а потом еще шесть раз прочитать, чтобы понять смысл. А ребенок, там, пятый – шестой класс, ему трудно в этом разобраться. Я прочитал, я не могу разобраться, много непонятных слов: аллегория и т.д. Сначала объясните их смысл, а потом ставьте их в примеры. Ребенку нужно все объяснять проще.
В тридцать пять лет мне объяснили, чем глагольные прилагательные от деепричастий отличаются. Объяснили обычными словами, а не вот этими учебниковыми дурацкими предложениями. Объяснили простым, понятным русским языком. Я все понял.
Поговорим про Жуковский натурализм. Это просто протест. Мне очень нравились и нравятся аля-матные стишки. Там вроде идет стихотворение, а матерных слов не произносится, но по рифме они все предполагаются, и понимается, о чем речь. Это тот самый протест. Почему нельзя читать эти стихи? Меня не за что наказывать, я ничего не сказал, я не произнес ни одного матерного слова. То, что вы подумали – это на вашей совести, а я просто прочитал стихи. Но я-то знаю, для чего я это делаю. Я дразнил так вот окружающих. Вам нельзя, а мне можно. Запреты – это не для меня. Что значит нельзя? А почему нельзя? «Обязательно носить сменную обувь в школу!» Да пошли вы со своей сменной обувью. Эту дебильную котомку со сменной обувью я всегда забывал в школе, или я в сменке уходил, ботинки забывал. Это же корапец. Зачем эти условности, кому они нужны? Кто тут выиграет? У Жукова всегда протест против установленных правил. А кто эти правила устанавливает? А он вообще авторитет? Кто правила писал? Кто он такой?
Родителям надо знать, что такие дети могут ругаться матом. Это дает им свободу, ощущение полной своей свободы. У вас вот такие правила, вы живете забитые этими правилами, а мне плевать на них. Как хочу, так и скажу, и мне все по барабану, как ко мне после этого будут относиться. Это протест против четко выстроенных правил. Правило – это бред. В каждом правиле есть исключения. Я – как раз это исключение. Я за исключения.
Часто такие дети используют слова типа «жопа». Так проще. Если говорить «попа», то оно какое-то правильное. Говорить правильными словами как-то мне неудобно. «Жопа» – это как-то по-свойски, это понятно, это просто, это без правил, это доходчиво. Я должен быть правильным, чтобы произносить слово «попа». Я не буду правильным. Нарушая правила, я ощущаю себя свободным.
Когда я немножечко начал понимать что к чему, класс пятый – шестой, я думал: «Если милиционер – правильный всегда, то почему гаишники взятки берут? То есть он пользуется тем, что я-то должен быть правильным. Будь тогда и ты сам правильным! А если мы все неправильные, то уж давайте, ребята, быть по-честному».
«Вы должны построиться по росту». С какого перепугу мы должны построиться по росту? Мне вот неприятно с кем-то рядом стоять, а с кем-то приятно. А почему мы в линию должны построиться? Я вот посидеть хочу. Ну почему эти вот моменты, которые никто не может объяснить. И самый простой ответ: «Так заведено, так правильно, так нужно». Кому нужно? Мне не нужно. «Вы должны!» Я никому не должен. И вот это «я никому не должен» и есть протест – матерные частушки; скажу, как хочу.
Меня всегда бесили пафосные слова. Да пошли вы в жопу так разговаривать! Вы сами-то понимаете, что вы сказали? Если у меня есть уважение, серьезное уважение, я никогда не скажу плохого слова, никогда не скажу что-то против этого человека, перечить не буду, если я человека уважаю. Мне не надо громких слов, обычно так говорят лживо. И меня это всегда возмущало. Если хочется передать уважение, восхищение, это можно сделать проще, более приземлено. Если я люблю – я люблю, я не буду говорить пафосные слова об этом. Я что, дебил какой-то? Нет.
Говорить правильными словами – это вне моего пространства. Вне моего пространства – говорить пафосно: «Здравствуйте, дети! Я ваша тетя Мотя!», в моем пространстве: «Привет! Я тетя Мотя! Из Африки приехала». Это проще. Тетя Мотя привет сказала, значит, она своя, значит, она в моем пространстве.
Расскажу опять о внутренней ответственности. У такого ребенка есть какое-то глубинное понимание: хорошо – плохо, нужно – не нужно, правильно – неправильно. Вот эти вещи непоколебимы. Если что-то вписывается в правило правильности для меня, значит, оно так и будет.
Я учился у своих родных, как у них это было заведено в семье: полотенце мы вот сюда вешаем. Я понимаю, что можно полотенце и не повесить, но это будет неудобно. Это лично мне принесет неудобство. А чего его туда вешать? Но если я согласился, что, пожалуй, вот это оптимальный вариант, именно здесь мы будем вешать полотенце, сюда ставить кастрюли, это не мешает ни проходу, ни общему виду, и достать можно быстро, и положить есть куда. Вот с этим я согласен, это правильно. Но если какой-то предмет или вещь лежит не там (я так считаю), почему они не там лежат? Я это замечу. Это неправильно.
Вот закрывают дверь. Почему двери должны быть закрытыми? Мне простор надо, я обязательно открою все двери. И полузакрытую дверь я тоже замечу – это не вписывается в мое «правильно». Очень важно, какое «правильно – неправильно» заложат родители в ребенка.
Высокомерие родителей, учителей, одноклассников меня тоже всегда напрягало. Я очень четко ловлю настроение. Иногда кто-нибудь приходит, совсем тебя не знает, но у него настроение против тебя, хотя он тебя совсем не знает, не видел ни разу. Можно улыбаться мне, но я же увижу, фальшиво мне улыбаются или нет. Четко это пойму. В школе меня возмущало это до глубины души. Даже еще не спросили, как меня зовут, кто я такой, но мне уже заведомо навесили бирку, и я уже должен быть вот таким, по их мнению. Меня это всегда возмущало, я это вообще ненавидел. Был протест вообще против литературы, я мог совсем забросить литературу, в принципе. Я чувствовал от учительницы надменное, неуважительное отношение. Это было все. Все, до свидания.
Если учитель ко мне был с расположением, что было редко, то у меня всегда пятерки были по таким предметам. Я обязательно старался, когда интерес ко мне проявляли преподаватели. Если один раз мне давали авансом, что я молодец, то я этот аванс отрабатывал по полной.
У нас в техникуме было конструирование. Я один сдал его на пятерку, меня однажды похвалили авансом, сказали, что у меня талант, что я очень неординарно вижу, как можно что-то сконструировать. Все. Да я за эту похвалу… Я стал лучшим. Я реально был лучшим. Мне же это нравилось. Ко мне проявили интерес – я проявил интерес. Я понял, что тут мне можно себя проявить, и я себя проявил. Меня похвалили за то, что я увидел неординарный подход. Нам дали очень простое задание, и я нашел оригинальное решение – сконструировал необычную панель управления, такого раньше не было. Я нарушил устоявшиеся правила. Я не пошел стандартным путем. У меня был некоторый протест – почему я должен делать, как написано, как всегда раньше делали? Меня похвалили, я понял, что тут преподаватель незатюканый человек, который меня будет учить слева направо, белым по черному и т.д. Где есть момент для творчества, возможно изменение каких-то устоев, а уж в этом мне равных нет. У меня всегда много идей, если бы их поощряли… Жуковы гениями могут быть. Стоит только чуть-чуть похвалить их – и все!
В пединституте я учился на физмате. Мне физика давалась легко, учиться было неинтересно, я все там знал. Быстрее бы закончилась учеба, я получил бы эти корочки и пошел бы по жизни дальше. И вдруг поступает предложение. Есть колледж с физико-астрономическим уклоном, который предложил нам поиграть с ними в КВН. И тут мои однокурсники решили, что лучше меня для такой команды никого нет. Это был бальзам на мою душу. И мы с таким триумфом выиграли КВН, что о нем говорили на факультете еще года два. Вот это было событие. Это событие сделал я. Мне дали развернуться. Все шутки, неординарные выражения, идеи – нужно было все, чтобы разбавить чисто технические задания. Считаю, что на мне и выехали. Я получил огромное удовольствие.
Развивать в ребенке надо все: я ходил и на плавание, и занимался лыжами. Мне очень не нравилось бегать на длинные дистанции, но на коротких мне равных не было. А по мышлению мне очень нравились разные задания в журналах. В «Мурзилке» нужно было найти десять отличий в двух картинках. Я ждал с нетерпением каждый журнал. В журнале «Наука и жизнь» было много интересного. Разные логические головоломки. Там давались еще более интересные моменты, например, из плоского увидеть объемное. Это вообще башню срывало. Это меняло полностью мое мировоззрение. Слава Богу, дома выписывали журнал «Наука и жизнь». Я его очень любил.
Помимо всего этого мне очень нравилось волшебство, сказка в любом действии. Любое действие должно быть наполнено каким-то смыслом. Если нет обычного смысла, значит должен быть сказочный смысл. Что это такое? Мне нравится на банальном месте найти какое-то удивление. Вот совсем недавно, например, в магазине стоит рекламный плакат кофе. Какая-то замученная девочка стоит с чашечкой кофе, написано: «Ваш любимый кофе». У нее выражение лица, как мне показалось, ужасное, прямо вот ужасное. С таким лицом кофе не пьют. Мне тут же пришла в голову идея рассказать жене сказку про эту девочку. Я специально отвернул плакат, чтобы жена не видела, и говорю: «Представляешь себе, жила была девочка, и ее в плен взяли фашисты. В гестапо она провела несколько месяцев, ее пытали, мучили, били. Потом она необычным способом попала в совершенно другое время. И какое ты думаешь время? Время инквизиции. А так как она только что из гестапо, то не походила на всех людей, которые были в то время. И она тут же попалась как ведьма. И там ее мучили, избивали, на дыбе растягивали, различные пытки применяли. И снова она прыгнула во время. И попала в плен к нашим пиарщикам. И они сказали: «Мы сделаем всего одну твою фотографию». И они сделали вот эту фотографию». Я поворачиваю плакат, показываю жене. Ее удивление – это было то дорогое, ради чего это все придумывалось. Мне нравится удивлять. В чем-то замороченном увидеть какую-то необычность. Все необычное, все, что не может быть, мне очень нравится. Я считаю, что все может быть. И даже лучше, чтобы это было, потому что это делает ярче нашу жизнь. Нет этой серости и гнили.
Мне нравится романтика, романтические чувства. Любовь – это мое самое тонкое, самое неприкосновенное место, которое нельзя трогать ничьими крысиными лапками, ничьими! Если есть хотя бы малейшая вероятность, что кто-то узнает, или кто-то выскажет что-то, или подумает, этого нельзя допустить, так как это самое святое, это то, что никому никогда нельзя трогать. Это вот сказка особая, особенная сказка. К ней допускать никого нельзя. Вот это ни за что. Но она всегда есть. Она есть в каждом возрасте.
Есть реальные чувства, настолько сильные, сказочные… Я могу из своей жизни рассказать историю, она очень интересная. Это был 1987 год, лето. Я от радиокружка на халяву уезжаю в пионерский лагерь. Я в пионерских лагерях с 81-го года. Уезжаю руководителем радиокружка. Попал в первый отряд, самый старший. Так как я девочек-то не больно рассматриваю, как-то этим всем надо заниматься или не заниматься вообще. Проще не заниматься вообще. Париться о чем-то там, думать… У меня есть радиокружок. Рядом с нашим корпусом был корпус второго отряда. Там была девочка необыкновенная, которая мне сразу понравилась. А вот как к ней подойти, как с ней заговорить, как с ней задружиться… Вот это вообще я не представлял как. Мне было четырнадцать лет. Ну кто я такой? Руководитель радиокружка. Здрасьте… Я не умею с девочками разговаривать. Она же была необычная, если я с ней заговорю, я же испорчу всю сказку. Я представлял себе, что она скажет: «Да ты кто такой, да ты рот закрой, иди отсюда». Нафига мне портить мою сказку. Я лучше не узнаю, что могло быть лучше, лишь бы хуже не было. Я с ней не разговаривал. Она меня тоже заметила. Мы из окон корпусов смотрели друг на друга. Когда я играл в бадминтон, она выходила смотреть – когда она играла, я выходил смотреть. Но мы не общались. Практически весь лагерь знал об этом. Это было что-то невероятное. Видимо, настолько там этими вибрациями волшебными своими заразили весь лагерь, что весь лагерь знал, что у Димана есть подружка, и она вот в том корпусе, и у них необычные отношения. И вот последний вечер, последняя дискотека, и я решаюсь ее все-таки пригласить на танец. У меня ноги свинцовые были, тяжело было подойти. Я еле-еле пересилил себя. И мы молча протанцевали один танец. Просто молча. Даже не смотрели друг на друга. И все. Но зато какая история осталась, сколько народу знает о ней, сколько завидовали, и вот это подпитывало сказку. И такая сказка у Жукова есть в каждом возрастном периоде. Любовь у Жукова должна быть обязательно.
Если родители лезут в твою сказку, интересуются отношениями, это хуже нет. Это то сокровенное, к чему я никогда не допущу. Никто не сунет сюда свой нос. Если про мои отношения родители спросят, я отвечу: «Какое твое дело: нравится тебе, не нравится – это мое». Это настолько табу… Туда нельзя входить вообще никому, нельзя трогать своими ручками ни в коем случае.
Серьезная проблема: «А как вообще с девочками общаться? А как управляться с физиологией, собственной физиологией? Что с ней делать?» Читать об этом стыдно, да и, собственно, откуда? Один момент могу рассказать. Неожиданно, среди журналов я нахожу журнал. Не помню, как он назывался, или «Медицина», или «Медработник», не знаю. В общем, медицинский журнал. И он был посвящен полностью, весь журнал, сексу, мужской физиологии, женской физиологии, психологическим проблемам в разных ситуациях. Я его читал очень долго. Несколько лет это была моя настольная книга. Я ее заныкал, спрятал. И вот, пожалуй, так вот можно. Так меня никто не достает: «А вот как у тебя?» Не надо мне ничего говорить, я сам разберусь. Я технически должен быть подкован, информация должна быть. Как ребенку подать эту информацию, не знаю. Может быть, мне подкинули этот журнал. Но я допускаю, что я нашел его случайно, и это меня успокаивает. Я хочу, чтобы не лезли в мою жизнь, но, тем не менее, я эту информацию нашел дома.
Отношения между мужчиной и женщиной – уважение, доброжелательность – должны быть подсмотрены ребенком у своих родителей, как они ведут себя. Родители - пример для подражания.
У нас было принято ужинать всем вместе. А по выходным обязательно завтрак, обед, ужин всем вместе. Это у меня осталось. Это пример для подражания. Мы всей семьей собирались за одним столом. Это круто. Это хорошо. Это у меня было в разделе правильно. Если бы я видел реальные, правильные, хорошие романтические отношения родителей, я бы их однозначно перенял, и даже ничего не надо было бы объяснять. Я бы увидел: мужик женщину уважает, любит. Хорошо, если бы это ребенок видел на положительном примере.
Такой ребенок внутренне доброжелательный. Я был маленький, и мне очень нравилось со всеми здороваться. Я выходил во двор и каждому «здрасьте» говорил. Я какой-то кайф получал от этого, чувствуя, как получаю ответное внимание. Мне нетяжело было перевести бабушку через дорогу. Идем с друзьями, и я вижу, что мечется там какая-нибудь старушка. Кто-то и не увидит, но я же не могу не увидеть, я-то увидел. И сразу порыв: «А ну-ка все остановились, сейчас бабуля перейдет – поедете дальше».
Я даже помню, что однажды отчитал водителя трамвая. Мы ехали в трамвае, и бежала за трамваем бабушка, а вагоновожатый закрыла перед ней двери, и только потом увидела ее. Бабушка еле-еле влезла. Я подошел и начал на весь трамвай орать прямо в кабину водителю, что она ничего не видит, могла бы уважение иметь.
Родители должны приветствовать добрые поступки ребенка. Важен пример родителей, и это не должно быть формально. Вот мои родные, когда они здоровались, они как-то искренне здоровались. Вот любая фальшь, она четко подчеркивается, я ее слышу.
Ребенку нужен свой угол или своя территория. Однозначно. У меня такое место было, это был мой «сарай». Туда могли войти, но я сделал себе тайник. Я притащил штуку, типа сейфовой двери, и сделал себе ложный сейф. Я закрыл этот сейф этой дверью. И если все думали, что секреты были за дверью, а на самом деле секреты все были в двери. Дверь была с двойным дном, и об этом никто не догадывался. Вот таких вещей мне было достаточно. Если у меня были секреты, я хранил их там. Лучше Жукова никто ничего не спрячет. Попробуйте, вот у вас есть голая комната и одна табуретка, и вам надо ножик спрятать. Где вы спрячете нож? Нужно воткнуть лезвие в низ табуретки. Кто догадается, что он там? Никто.
Прятался я лучше всех. Если был кто-то сильнее и проворнее меня, я всегда наблюдал за этим человеком и делал это в конечном итоге лучше его. Когда мы играли в прятки, всем надоедало меня искать. Я читал книги про ниндзей, об искусстве быть невидимым. Они на самом деле невидимыми не были, но умели так слиться с ландшафтом, что были невидимыми. Я делал то же самое. Если, например, вечереет где-то, садится солнце, оно бьет прямо в глаз, неудобно смотреть против солнца, ничего не видно. Значит там и надо прятаться. Казалось бы, открытое место, а ничего не видно.
Жукову необходимо, чтобы родители искренне интересовались его увлечениями. Мной надо было заниматься. Если я рисовал дерево, то научить меня, например, листья рисовать и т.д.
Я придумывал очень необычные вещи, такие вещи редко приходят в голову. Надо это поощрить, этому удивиться, подогреть воображение ребенка. Можно, например, сказать: «А ты знаешь, что Ломоносов думал так же, как ты?» Вот это круть! Я уже завелся. Это вызов.
Если близкий человек не поддерживает Жукова в его начинаниях, это полная трагедия. Я неинтересен. Мои представления неинтересны. Главное не прокомментировать это отрицательно. Отрицательный ответ мне не нужен. Мне нужен рождественский ответ. Мне нужно, чтобы взрослые удивились и приняли мое начинание. Вот если удивились: «Слушай-ка, а в этом есть что-то. Попробуй-ка покачать эту тему дальше». Ты, допустим, знаешь сам, что эта тема утопическая, но когда тебе говорят: «Ты дурак, это не то, это не так. Иди, думай дальше!», я вообще думать не буду больше на эту тему. А если скажут: «О, слушай-ка, да, классно. Давай-ка, давай-ка, поразвивай-ка эту тему». Я поразвиваю, я сам догадаюсь, где ошибся.
Нельзя Жукову говорить: «Нет, это не пройдет, тут столько опасностей». Да, если бы я не знал, что там опасности… Я прекрасно оцениваю степень риска. На неоправданные риски я никогда не пойду. Я в своей жизни переживаю за любую боль. Драки драками, но я не люблю боль. Я, например, зубы боюсь лечить. Поэтому любой риск я оцениваю. Если я его нахожу приемлемым, значит, я уже о нем подумал. Вы только подумаете, что что-то там опасно может быть, а я уже десять раз об этом подумал и понял, что это мне не больно будет. А раз это не больно, значит, мы через это перейдем. Вот это очень важный момент, потому что всякие тетки любят драматизировать: «Ой, да вот там, там бандиты, там башку отрежут… Накудахчут...» Я и так знаю, что бандиты, и что башку отрезают. Уж раз я это знаю, значит, я предпринял какие-то меры безопасности, я же не полный идиот. Неоправданного риска у меня никогда нет. Никогда.
У меня не было ни разу желания на спор: «Айдо-хо!» Я сначала оценю свои возможности: «Айдо-хо или нет». Если я чувствую, что я это сделать могу, пусть это будет одна из крайностей этих возможностей, но я понимаю, что у меня еще зазор останется. Я только в этом случае пойду. Я поворачивал на большой скорости, практически на двух колесах на автомобиле. Все, кто это видел, думали: «Все, перевернулся!» Но я-то контролировал ситуацию. Я люблю такие эффекты. Да, я люблю показать, что то, что вы, слабаки, не можете, я могу.
Я хорошо чувствую расположение собственного тела: как я сижу, могу ли я пораниться. Если будет удар, чувствую, куда надо уйти от удара, вправо или влево. Вот эти моменты до удара – доли секунды, но оказывается, я продумываю за них очень много.
Чтобы было понятно, как у меня мозг работает в критической ситуации, я могу рассказать пример – падение с лошади. Было соревнование, я плохо подготовился и упал с лошади. Падая, я летел с высоты метр двадцать. Я лечу и понимаю, что повода у меня в руках нет, лошадь я не держу и вижу, что мимо меня пролетает этот повод. Мысль: «Схватить!» Потому что если я упаду и в руках не будет повода, лошадь будет неуправляема, и я буду бегать за ней. Я хватаю повод, поворачиваюсь к зрителям, вижу зрителей. Кто-то удивлен, кто-то испуган, там Анечка была. Аня смотрит, и мне стыдно. Она смотрит на мой позор, как я падаю с лошади. Еще я вспомнил, что лучше упасть перед передними ногами лошади. В этом случае лошадь никогда не наступит на всадника, она остановится. Вот только после этих мыслей я упал. Вот так оперативно у меня мозг работает. Я все эти ощущения, которые испытывал в тот момент, четко помню, я даже положение тела помню.
Если говорить о том, что отдавать ли ребенка-Жукова в военное училище – прежде следует подумать. По-военному – это определенный устав, четкие правила, действия, которые меня раздражают. Если я не управляю ситуацией, значит, я подчиняюсь правилам. Я могу избежать правил в армии, только будучи командиром, но чтобы стать командиром, надо пройти вот эти все уставные дела. Меня это напрягает. Я боюсь, что вот эти уставные дела просто испоганят мой мозг. Они мне своими правилами просто зашьют всю мою неординарность. «Как надену портупею, так тупею и тупею». Поэтому перспектива с армией меня немножко пугает, именно из-за этого четко выстроенного устава.
В критических ситуациях мое внимание очень сильно обостряется, мне кажется, что я вижу все и сразу. Мне кажется, что я даже ощущаю тактильно все. Когда я что-то вижу, у меня сразу включаются ощущения. Вижу чашку – знаю, какая она на ощупь. Если есть предметы оранжево-красного цвета или что-то необычное, что вообще не вписывается в эту рамку – это привлечет мое внимание, мне обязательно надо будет потрогать это. Если что-то новенькое – тоже надо обязательно потрогать.
Многие думают, например, что на столе, на общем фоне, ничего не заметить. Я все замечу. Мне поэтому не нравится, если приходишь в какое-нибудь кафе, там подают отличные блюда, но маленький скол на тарелке есть. Казалось бы, ерунда, но я это замечу. Официант пришел, а на рукаве маленький волосок. Откуда он на рукаве? Если он на рукаве, значит, он в еде может быть. Абсолютно все до мелочей, до тонкостей вижу.
Когда я выбираю продукты, я как бы их пробую через упаковку. Я могу попробовать напиток, не открывая бутылки.
Если у меня родители друзья, значит они у меня не в авторитете. Если я их уважаю, значит это авторитет. Если это авторитет, я буду ему подражать, копировать, изучать положительные моменты. Я смирюсь со всеми его недостатками, если это будет уважаемый мной человек. Он будет мной уважаем за проявление ко мне искреннего интереса, за принятие моего увлечения, за поощрения меня в каком-то начинании. Если я что-то сделал и для меня это важно, а меня еще и похвалили в этот момент – все, это хорошо. А если мне еще совет нужный дали, значит, человек разбирается в этой теме. Он проявил ко мне интерес, он знает больше меня в этой теме – он для меня авторитет.
Стоит только авторитету меня унизить, он может потерять свой авторитет. Как же так, это предательство! Я поверил человеку, я его в кумиры, в авторитеты ставил, а он позволил себе так опаскудиться. Все, он никто, и в следующий раз вера-то, не знай, будет ли ему. Второй шанс, возможно, я и не дам ему никогда. Это серьезная штука. Это прям вот трагедия.
Если человек для меня авторитет и чуть-чуть давит, это не страшно, если он не унижает. Унизил – это значит отругал, особенно публично, не за дело. Если я неправ, меня можно отругать. Я сам знаю, что я неправ, я готов к замечанию. Но если я вины не чувствую, а вы меня отругали – вы можете получить обратку очень серьезную. Первое желание дать в глаз – как ответ. Но как родителям дашь в глаз? Никак. И начинается тогда с моей стороны: не хочу, не могу, нельзя. Начнется противостояние. Давить можно, унижать нельзя. Если я виноват, но вины не чувствую, вы мне объясните популярно, в чем дело. Не надо говорить: «Ты, говнюк…» Не надо оскорблять. Надо объяснять все просто, четко, нормальным языком. Нужно просто расставить все приоритеты, а я сам сделаю выводы, я сам себя этим накажу. Я пойму, что я неправ. А это минус на мою самоответственность.