Гексли о детстве. Михаил Р.

Профориентация
Гексли. Интуит, этик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Гексли

Гексли о детстве
Михаил Р.
Людмила М.
Елена С.

Гексли о себе
Аня М.
Татьяна С.

У меня было счастливое детство. В семье я был единственным ребенком, и все внимание я получал с огромным удовольствием и в большом количестве. Гексли всегда стремится быть в центре и привлекать внимание окружающих.
С самого раннего детства меня оставляли дома одного, и я гордился своей самостоятельностью. Мне с вечера показывали, что я должен утром поесть, и поэтому у родителей не было со мной проблем. Когда мама работала ключницей на стройке недалеко от дома, то иногда она брала меня с собой на работу. Поскольку я был воспитанным ребенком и всегда хотел внимания, я помогал строителям — возил на велосипеде раствор в детском красном ведерке. Я громко всем говорил, что хочу стать строителем, за это меня катали на тракторах, экскаваторах, дорожных катках. Когда однажды меня отец взял к себе на работу – я пришел на стройку на следующий день и всем заявил, что я стану, как папа — инженером!!! Все улыбались на мое заявление. Я любил внимание, и поэтому без всякого стеснения, как учила меня мама, когда я приходил в незнакомое место, например, на работу или к знакомым родителей, я громко говорил: «Здрасьте!» — чтобы все слышали, я мог наизусть читать детские стихи («Муха-цокотуха», «Федорино горе») — полностью, с выражением, в два года!
Я хотел походить на своего отца, и поэтому очень хотел уметь все, что может отец. Начиная с того возраста, как я начал ходить, меня брали в походы или на туристические слеты на несколько дней. Там было много народу, и очень было интересно, хотя я помню только пару картинок из того возраста. В два года батя начал учить меня кататься на горных лыжах. Я очень нервничал и злился, когда не мог сделать то, о чем меня просили — какой-нибудь поворот или остановку.
Мне никогда не было скучно одному, я всегда мог найти себе занятия: конструктор или рисование, смотрел телевизор. С мамой мы очень много гуляли. И, конечно, гуляли по советским магазинам игрушек. Она мне говорила, что денег немного, но отец с мамой каждую получку выделяли мне три рубля, и мы с мамой весь месяц ходили по магазинам, выбирая мне машинку или какую-то новую игрушку и таким образомнеосознанно развивали мою логику и принятие решений. Например: «Такая машинка у меня есть, такой я играю в детском саду, а этой ни у кого нет. Берем».
Потом меня повели в детский сад. Он был один из лучших в городе. Приходилось вставать в пять-шесть утра, чтобы приехать туда. В первый же день я поразил всех нянечек своим чтением стихов наизусть, после чего у меня были поблажки в еде, во сне и в играх с игрушками. Меня часто просили расставить игрушки, и я по несколько часов расставлял, рассаживал их, чтобы было красиво.
Гексли нужно быть всегда в кого-то влюбленным. В детстве у меня была первая любовь Ксюша, мне тогда было три года. Был друг Женя. Один раз мы вместе с Женькой сели в коляску для кукол, ну и сломали ее, конечно... Тогда нашу нянечку, знающую меня, заменяла какая-то другая нянечка. Она нас сильно наказала, поставив в угол и не разрешив пойти в бассейн. Так я в первый раз осознанно был зол и обижен на человека. И мне было очень стыдно перед родителями — я первый раз, около трех-четырех лет, скрыл правду, можно сказать, наврал.
Когда я пошел в школу, почти каждый день было что-то новое! Начиная с первого класса, я враждовал с одноклассником Ильей. Это проявлялось в постоянном соперничестве во всем — внимании учителей, количестве друзей, внимании девочки Юли. Между нами были постоянные драки, но это делалось так, чтобы нас не заметили учителя. Мне всегда и во всем надо быть первым и лучшим.
С учебой у меня были проблемы, зато я выделялся своей самостоятельностью. Ходил в школу и домой один!!! А поскольку дома я тоже был один, то я очень редко занимался учебой — целый день я развлекался и садился за уроки только за полчаса до прихода родителей. Гексли любят свободу. Домашние задания почти всегда были на три. Помню момент, перед школой мама учила меня читать. Это всегда были обиды и слезы, хотя это я забывал, все прощал в течение нескольких часов после ссоры с мамой. До отца наши ссоры никогда не доходили.
С первого класса я начал заниматься английским языком, игрой на фортепьяно, его специально купили для меня, и много гулял во дворе. Мы с ребятами лазили по деревьям, по крышам, обливали друг друга водой из бутылок. Зимой — хоккей во дворе, летом — футбол, с отцом волейбол. Я всегда с большим удовольствием возвращался домой, потому что дома меня ждали и любили.
Со второго класса я бросил фортепьяно, начал заниматься гитарой (полгода), пошел на волейбол и по субботам ходил с отцом в бассейн. Каждые выходные мы ездили в центр города — гуляли, шли в лес варить уху или делать шашлык, или просто кататься на машине по ночному городу — огни, узкие улочки старого Нижнего, постоянно новые впечатления — я очень любил эти вечера. Для Гексли очень важно, чтобы жизнь была наполнена новыми впечатлениями.
Я любил ездить к бабушке, туда приезжали два моих двоюродных брата. Маленький город, катание на велосипедах, лазанье за сараями, по деревьям, постоянные «штабики» в кустах. Но уже на второй день я хотел вернуться домой. Меня очень сильно раздражал постоянный контроль со стороны бабушки. Она выбирала, что мне одеть, забирала мои деньги со словами: «Скажи, на что потратишь, и я тебе дам нужную сумму». Заставляла меня очень много есть и отчитываться, где я был. Постоянно сравнивала с братьями — и всегда я был плохим. Меня никогда не надо ни с кем сравнивать. Когда я был там, я подчинялся, потому что меня пугали мамой, говорили, что ей расскажут, а я не хотел ее расстраивать. Но когда как-то, когда я подрос, мама узнала, как меня обижали там, то устроила огромный скандал, и я понял, что все мои обиды на бабушку были обоснованны, и начал биться за свою свободу. Свобода для Гексли – это святое. Не проходило дня без скандала с бабушкой. Две недели лета у дедушки с бабушкой стали для меня проходить гораздо легче, так как я знал, что я прав, и тылы мои прикрыты мамой. Я научился отстаивать свои права и независимость. Со мной не надо воевать, со мной надо договариваться.
Большое спасибо маме и папе за то, что они никогда не выносили сор из избы, чтобы на людях я не испытывал неловкость, но дома меня отчитывали за все. В эти моменты мне очень было обидно, что вспоминали не только эту проказу, но и ряд других проказ, предшествующих этой.
Начиная с третьего класса, у меня началось множество кружков и секций: бальные танцы, керамика, спортивная гимнастика, шахматы, волейбол, горные лыжи, рисование. Во всех кружках я не задерживался долго. Вот я такой, мне все интересно.
Очень сильно привлекает Гексли сцена, его можно считать петрушкой на сцене. На сцену всегда хочется. Если даже не участвуешь, ты душой там, если даже видишь, как кто-то что-то делает на сцене с твоей подачи – получаешь колоссальную энергию, как будто ты сам это делаешь. Если я играл что-либо на сцене — обязательно это должна была быть ключевая роль или роль с изюминкой или просто хорошо сыгранная...
 
С одиннадцати-двенадцати лет я начал привирать, но как я сейчас понял, это все было видно, но меня не изобличали, поэтому со временем я повысил свой уровень фантазерства и «лапшавешанья на уши». В школе у меня постоянно были проблемы по поведению — дневник просто горел красным. Я то дрался, то бегал, то мог уронить карту, катаясь на стуле во время урока. Я ничего не мог с этим поделать, и поэтому мне было по-детски обидно, когда меня строго наказывали родители. Я считаю, что мои фантазии и хулиганства были безобидными.
К нам в школу каждый месяц приезжали или филармонический оркестр, или литературные чтецы, или актерская труппа — я всегда с удовольствием ходил на эти представления, но приходилось держать марку среди сверстников: как и все остальные дети, я возмущался о «бездарно» проведенном времени. На одном из таких концертов я услышал звучание скрипки. Недолго думая, в течение недели, в октябре месяце, в возрасте двенадцати лет, я пошел и поступил в музыкальную школу по классу скрипки и проучился там аж три года, еще один год закончил экстерном и бросил. Потом записался на секцию волейбола, бросил, ходил на плаванье — участвовал в соревнованиях, занимался каратэ.
В детстве я часто общался с детьми друзей моих родителей: один был младше меня на три года, другой ровесник, а два других старше на три года. Постоянно все мне напоминали, что я младше, выстраивали возрастную очередность — из-за этого были постоянные драки. Я подговаривал ровесника и паренька помладше противостоять им, а когда я оставался наедине, допустим, с ровесником — всегда начиналась ссора... Я не любил проигрывать. Иногда даже заканчивалось кровью. Однажды под Новый год, когда мы играли в шахматы, я взялся за фигуру, но решил ей не ходить... Сначала была легкая ссора, а потом драка, закончившаяся разбитой губой у одного и разбитым носом у другого.
Ребенок боится физических травм, драк, боли. Он подвижный, ему все время нужно залезть туда, сюда. Вот, например, едет он на велосипеде, может проехать поворот, первый раз медленно, второй быстрей, а под конец он будет пролетать этот поворот на максимальной скорости, если он в себе уверен. Но поначалу он будет бояться. Бояться падений, боли. Когда идет драка неминуемая, он пойдет в бой, но до этого он всеми возможными путями будет избегать этого конфликта. Со стороны все будут думать, что он сильный, он такой весь из себя, но на самом деле он ничего из себя не представляет. Всегда работает голова. Всегда думаешь о последствиях.
Самое большое наказание от родителей было поведение отца. Он говорил: «Молодец!» Все, я понимал по интонации, что он мной недоволен, и он со мной не разговаривает. Он, конечно, разговаривает, но поверхностно: «Подай хлеба», – прошу я. «Да, конечно». «Объясни мне», – он тебе быстренько объяснит, но без душевного участия.
Я всегда чувствую не картинку на лице, а эмоции, которые исходят от человека, истинность. Мне легче, чтобы на меня накричали, поругали, отвесили пару подзатыльников и все. Так поступает мама. Через пару часов можно нормально общаться. С отцом же это надолго. Максимально было дня три. Это очень тяжело. Ты начинаешь прыгать на стенку. Я знаю, я чувствую, что меня любят родители. Я это вижу, и поэтому без внимания отца очень тяжело. Самое главное в отношениях – душевная теплота.
Я считаю, что вранье, фантазии и недоговорка идет как основа типа этого ребенка. Поэтому бить – бестолково. Я думаю, что когда в детстве родителям я врал, отец, может быть, и не замечал, а мама замечала, но делала вид, что она этого не видит. Она давала полет моим фантазиям. Но родителям обязательно нужно быть внимательными, есть места, где нужно одернуть, где вранье до хорошего не доведет, а есть, когда приврал чуть-чуть, приукрасил.
У меня мама говорила: «Я вижу, что ты хочешь, я не одобрю твой поступок, но делаю вид, что ничего не знаю. Если это мелочь, которую я могу пропустить через себя и меня это сильно не обидит, тогда почему бы нет». Допустим, я с детства слушал рок. У меня был друг, мы учились в третьем классе, и как-то в субботу у нас не было занятий. И был такой вариант: пойти с отцом в бассейн или втайне от родителей поехать на площадь Лядова и купить там какие-то кассеты, банданы с черепами. Я понимал, что родители не очень-то хотят этого. И при том я очень хотел пойти с приятелем без родителей, чтобы я спокойно мог купить все, что я хотел. Пусть я куплю некачественное, но буду доволен, так как купил сам. Я подготавливал почву, нафантазировал родителям, куда поеду, и уехал. Мама все поняла. А бабушка решила, что я где-то гуляю. Я бабушку провел, отца провел, а маму не получилось. Но она сделала так, что все осталось в тайне, а через какое-то время, когда все было видно, я говорю: «А я вот в ту субботу ездил…» Но время прошло, ругать-то уже поздно, еще бы вспомнили то, что я делал полгода назад.
У меня с родителями отношения в детстве были хорошие. Через какое-то время я сам себя раскрывал. Вся недосказанность по пространству тянется за тобой. Ты расскажешь – груз уходит, и всем хорошо, и все довольны, что все раскрыто. А у тебя уже новое что-то, что ты делаешь.
Если какие-то действия ребенка жестко ограничивать, то это надо обосновывать так, чтобы эти обоснования были авторитетными для ребенка. Ему надо показать какую реакцию вызовут его поступки на личностные отношения в обществе, так как ребенок хочет хорошего отношения к себе.
Ребенок не задумывается о том, кем он будет. Сегодня он прокатился в маршрутке: «Я хочу быть водителем маршрутки!» Через какое-то время он пошел с отцом куда-то и встретил там респектабельного бизнесмена… Хочет тоже таким стать. Чтобы выбрать направленность в жизни, нужно воспользоваться профориентацией и подтолкнуть его, помочь выбрать. Гексли может зажечься интересом, который может длиться недолгое время, а потом угаснуть. Он в любой момент может потерять интерес.
В детстве у меня всегда было много вопросов: «Как это работает и почему именно так?» На эти вопросы мне отвечал отец, и я никогда не сомневался в его авторитетности. Гексли очень важно многое знать.
Любая информация была для меня интересна. Я получал ее отовсюду: родители, телевизор, друзья, друзья родителей (правда, читать я не любил, читал только автомобильные журналы от корки до корки).
Я знал все слухи, которые ходили вокруг меня и даже о людях не из моего окружения. Я мог и могу использовать информацию как хочу, чуть-чуть изменяя, привирая, главное, чтоб не изменить основную суть и было бы интересно слушателям, публике.
У Гексли в голове выстроена определенная иерархия, он потенциально выставляет себе авторитеты среди людей. Если для ребенка человек авторитетен — он будет от него воспринимать любую информацию, без ее проверки. Если человек менее авторитетен, он тоже будет у него забирать информацию, а потом перепроверять — спрашивать у кого-то еще или открывать книжечку. Книжечка открывается только на определенной странице, прочитывается определенная глава, абзац – и не больше, только когда нужна информация — все. Если человек не авторитетен, ребенок не будет его слушать, ребенок упрямый. Тут главное правильно преподнести информацию. Например: третий класс, лето, мне надо перед школой купить портфель, но такой, чтобы и мне понравился, и родители были довольны качеством и безопасностью моего здоровья. Родители выбрали мне портфель, подвели меня к нему, разрекламировали (для меня важно красивый и индивидуальный). Сказали, что такого ни у кого не будет, и, последнее, самое главное, дали сделать выбор — его или любой другой. Конечно, я выбрал этот, с полной уверенностью, что это я его нашел и что он такой хороший. А такого портфеля я и вправду ни у кого не видел, кроме как у своего друга, но цвет был другой, да и друзьям я не завидовал. Много лет я думал, что сам выбрал эту сумку, а потом мама сказала: «Что ты?! Мы тебя специально подвели...» Сумели мои родители дать информацию в нужном русле. Объяснения такому ребенку должны быть даны в манере игры, но без сюсюканья. Все объяснения обосновывать надо, но чтобы родители не вдалбливали: «Вот смотри, вот какая хорошая сумка, вот ручка крепкая, она прослужит тебе много лет...»
На уроках я мог отвлекаться и не все понимал, когда объясняли. Были оказии, когда в школе по математике нам что-то объясняли, а я не понимал, спрашивал у отца, он в свою очередь открывал какой-нибудь учебник... Получалось так, что каждый учебник трактовал материал по-своему, так что я не знал, как сказать отцу, что он и учебник говорят не так, как мне надо, как меня учили. Мама говорит, что в этот момент мы походили на двух баранов. Ребенку следует ненавязчиво объяснять, что на уроках нужно слушать, иначе придется разбираться дома.
Гексли эмоционален, и ему самому бывает иногда сложно просто и логично объяснить что-то окружающим. Часто я сталкивался с ситуацией, когда я понимал что-либо, но сказать не мог, не мог объяснить людям — это очень тяжело, так как меня информация переполняла, готова была вырваться фонтаном, но меня не понимали из-за несвязности и обрывков фраз. Я всегда боялся этого и поэтому старался быстро сказать моим друзьям, чтобы они перевели все на человеческий язык, а потом мог просто сам дополнить и поправить.
Я всегда хотел быть лидером, но после ряда неудач, которые дались мне нелегко, решил для себя, что я теневой лидер. «Серый кардинал» больше мне импонирует.
Мы, Гексли, очень общительные. Самое главное для ребенка – надо уметь общаться. Начиная с шестого класса, я знал всех учеников в школе с пятого по одиннадцатый классы. А на первом курсе знал всех, начиная с первого по пятый курс на своем факультете. Плюс я знал еще кучу людей на других факультетах. Если надо что-то достать: курсовую, билеты по экзамену, контрольную – все идут ко мне, потому что через меня вся информация шла. Для меня никогда не было проблемой что-то достать, узнать, «открыть ногой» любую дверь и пролезть без очереди, отблагодарив за помощь (в детстве шоколадкой). Я всегда был и остаюсь незаменимым человеком. Даже когда от меня ничего не надо, я являюсь привлекательной личностью в коллективе — не создаю неудобств.
Гексли очень коммуникабельный. С детства я покупал все без очереди. Отец на меня в шоке смотрел, когда в «Орленке» показывали детские фильмы. Там была очередь, которая змейкой выходила на улицу, а я за десять минут брал билеты, и мы шли в кино. Я вижу, что перед этим человеком не стоит вставать, потому что он поднимет вой. А я маленький парень, что там, семь-восемь лет. Кто-то, вижу, просто не заметит. Я видел этих людей и пролезал. Папа всегда был в ужасе, в кого растет его сын, но я всегда был горд, что я это смог. Он не может в силу своих этических установок, а я могу.
В поликлиниках, когда я туда приходил, мне надо было для школы какую-то справку, еще что-то. Приходишь в регистратуру – там очередь жужжит. Ну, что ты делаешь? Спускаешься в буфет, покупаешь шоколадку, внаглую без очереди подходишь, кладешь шоколадку, говоришь, что надо, надо, надо… В каких-то местах сначала говоришь: «Надо!», а потом шоколадка. Иногда ты понимаешь, что если ты ее отдашь, то человека можешь обидеть, и шоколадка вообще не отдается, а несется друзьям или маме. Все это чувствуется, все это легко. Двери открываются просто ногой. Ты приходишь и говоришь: «Я вот такой-то, мне надо то-то, то-то, то-то…» Главное знать, что ты хочешь…
Когда куда-то идешь, не грех написать небольшие тезисы, что за чем идет. Запомнить, например, три плюсика: это, это и это надо сказать. А там уже куда кривая выведет. Двери открываются легко. Все, что надо – все берешь.
Иногда смотришь, стоят первокурсники, просят: «А вот надо бы узнать…» У меня: «Надо, сейчас сделаем». Открываю, захожу, все. Многие говорят: «Я так не могу!» Коммуникабельности надо обучать ребенка-Гексли, ему будет легче в жизни, это его функция. Его коммуникабельность строится поначалу на фантазиях, небольшой лжи и привирании, ведь всем надо по-разному преподнести информацию. Одному по факту выложить, другого главное заинтересовать, а факты потом всплывут. Если тебе надо, чтобы этот человек пошел куда-то, сделал что-то, но ты знаешь, что, если он узнает всю картину, то он скажет: «Ужас, нет, я не могу так! Это противоречит моим личностным установкам». Ты ему скажешь половинку фактов или вообще чуть-чуть, дашь ему пинка, и он пойдет, все сделает, а потом ты ему скажешь: «А знаешь, полная картина вот…»
В детстве ребенок начинает видеть в отношениях между людьми недосказанность или еще что-нибудь. Начиная с шести лет неосознанно с родителями и лет с двенадцати-тринадцати совершенно осознанно с одноклассниками и знакомыми, я «плел паутину»: смотрел за общением людей. Если мне человек был нужен, я наводил мостики, втирался в доверие — узнавал о нем многое, помогал ему встретиться, познакомиться с интересными (нужными) людьми. Но когда человек переставал быть мне интересным, я переставал с ним общаться. И для работы всего этого механизма надо было только дернуть за веревочку...
Самое кайфовое для меня быть пауком. Ты паук, у тебя такая паутина – это множество связей с людьми. Тебя дернут, ага, набежали другие маленькие паучки, ты пошуршал по сусекам и всем информацию нашел. Очень хорошо, если эта функция развита.
Нет никакой сложности сделать что-либо для кого-то. Но иногда думаешь: «А на фига я связался?» И в любой момент это легко переиграть так, что ты найдешь других людей, которые сделают это, и все будут довольны, и те, которые помогли – они или финансово подзаработали, или им спасибо сказали, или они нашли новых людей, которые потом помогут.
Жизнь непредсказуема. Знакомые нужны всегда в моем понятии. И ты можешь свести человека через третье лицо. Ты можешь легко действовать не напрямую, а через людей. Это очень облегчает жизнь, если надо что-то найти, узнать, взять информацию.
Для меня всю жизнь тяжело сделать выбор из равнозначных вещей — очень тяжело. Легче достать монетку — ах! И не думай. Очень сложно принять решение, даже простое решение: пойти гулять — не пойти гулять. У тебя с детства в голове сто за то, чтобы пойти, сто — против, и вот думаешь... Мама подходит, говорит: «Ну чего ты? Хочется — иди!» Я так: «А, ладно! Пошел!» Однозначное решение очень тяжело принимать. Это всегда было и всегда будет, хоть у ребенка-Гексли, хоть у школьника, хоть у взрослого человека. Это большая проблема. Взрослым надо его подтолкнуть, если ребенок сомневается.
Ребенок ищет одобрения, положительные эмоции на какое-то свое действие, он боится быть нехорошим. Он что-то хочет сделать, но думает: «А вдруг родители не разрешат?» А вдруг там тетя Клаша, если я буду не так делать, посмотрит и скажет мне: «Плохо». И иногда, если родители это видят, они должны дать ему одобрение, толчок, что за это не будет наказания, что твое желание, неплохое, а то даже будет поощрение какое-то.
Если ребенок изначально с родителем в плохих отношениях, он не всегда будет спрашивать: «Можно ли это?», или даже намекать как-то. Он пойдет в обход. Если мне что-то хотелось, я шел аккуратненько к маме и начинал тридевятимильный разговор, спокойно подводил к этому, спрашивал то, что мне надо, и сразу уходил. Она говорила: «Ну да, это возможно». Шел к отцу и, начиная совершенно с другого угла, подводил к этой проблеме, к этому вопросу. Допустим: «Можно ли мне (в шестнадцать лет) пойти на ночь к другу. Я-то знал, что там будет и алкоголь и все отлично, а они-то не знали. Я подводил к тому, чтобы один родитель был согласен, другой согласен, а потом за ужином говорил: «А вы знаете, я бы хотел пойти…» Они: «Оп!» А я говорю: «Ну ведь вы согласны!» Они: «А, ты еще до этого продумал все эти действия…» Я говорю: «Да, я продумал! Вы же согласны, я пошел, все нормально!» Гексли-ребенок может управлять эмоциями людей, желаниями, побуждениями, лавировать. Я считаю, что это неплохо.
Гексли нужна информация всякая разная: от устройства бытовых приборов, автомобилей, техники до строения мировой экономики. Потребность в информации наступает спонтанно. Это может быть какое-то непонятное слово в теленовостях, когда ты говоришь: «А это что?» Сразу идет цепочка вопросов по этой теме. Как было у меня. Я говорю: «Слушай, пап, вот смотри, по телевизору говорят: «Так, так и так надо делать», а я начинаю делать вот так и вот так» – я начинал думать по этому поводу. Он говорил: «Да, это может быть, а может быть, и нет…» Я говорю: «А почему?» Он мне отвечает. Информация ребенком набирается. Он, как губка, впитывает все. Чем больше он знает, тем ему лучше становится. Информация должна быть для него интересной. Если информация неинтересна, он будет слушать, но ничего не запомнит. Необходимо зажечь интерес в ребенке. Ребенок в зависимости от авторитетности человека берет информацию по-разному. Если человек авторитетный – берет много информации, не проверяя ее. Для меня в первую очередь были авторитетными родители и поэтому, когда я видел, что мои родители с уважением относятся к другим людям, им с ними было интересно, мне тоже становилось интересно: «А за что они этого человека уважают, ценят, любят?» — и я подходил, втирался в доверие к человеку, чтобы разобраться в этом.
Что нужно ребенку с самого маленького возраста? Любовь, информация, принимать его желания, развивать актерские способности, заниматься во многих кружках. Когда ты понимаешь, что тебе с радостью предоставляют какую-то возможность, ты ее берешь. Очень важно, когда ты видишь, как родители радуются за тебя.
У меня не было таких вопросов, по которым я бы не мог спросить у отца или мамы, и я все время видел в них поддержку, и тем самым они становились авторитетами для меня. Если сказали нет, значит есть какая-то обоснованность, надо узнать. Родители всегда объясняли. Думаешь: «Ну да, наверно, вы правы».
Чем проще ты ребенку объясняешь, тем ему становится лучше. Если ты ему сразу открываешь большой план – он теряется, а если ты скажешь просто: «Делай так и так», и он делает, ему становится интересно, как и что дальше, он сам начинает развивать эту тему. У ребенка все время должно быть пространство для творчества, кружки.
Сначала ребенку необходимо рассказывать много и подробно по интересующему его вопросу, потом уменьшать информацию, чтобы он учился находить ее сам для себя. Если ему все время выдавать на блюдечке – в итоге мало чего хорошего выйдет, он не научится добывать информацию сам. Необходимо отработать механизм получения информации. Отец много мне всего рассказывал, потом в какой-то момент сказал: «Вот эта книга, вот эта глава, вот эта страница …» Я открывал, читал, а если мне непонятно было – шел к нему. Под конец он говорил: «Вот эта книга, вот эта глава». Через какое-то время: «Вот эта книга». Или: «Сам найди в Интернете. Мне принеси, и посмотрим, обдумаем». Так во мне развивали механизм получения информации. Для Гексли очень важно научиться получать информацию.
Когда ты приходишь в любой коллектив, ты видишь сразу лидера и тех, кто наравне с ним, но которые отстранены, потому что не считают его за лидера. И вот ты видишь всю эту схему как на ладони. Через какое-то время видишь критерий – за что человека там ценят. И если то, за что его ценят, тебе импонирует, он становится для тебя тоже авторитетом.
У меня очень сложная градация людей, это когда человек занимает определенную планочку в моей иерархии. У меня даже друзья – там пять-шесть градаций идет: лучшие друзья, чтобы с ними работать; лучшие друзья, чтобы с ними отдыхать. Я не смешиваю: я не иду отдыхать с теми, с кем я хорошо работаю. Это по друзьям можно сказать, а в жизни систематизируешь людей: надежный, ненадежный… древо жизни такое.
Делать что-то такого ребенка надо приучать медленно, систематически. Это будет очень сложно для ребенка. Если ему даже надо убраться в комнате, на столе, он не видит все пространство в целом, он видит только один небольшой кусочек, другой кусочек не видит, и убраться сразу везде ему сложно. И так как он не видит весь объем, то и не знает, с чего начать. Он стремится все сделать хорошо, и это хорошо его очень сильно замедляет. Если надо убраться, нужно ему сказать: «Сначала сделай это, это, это и это, потом я тебе скажу, что еще». Он быстро делает, потом взрослый подходит и говорит, что делать дальше. Показывать объем работы ему лучше частями. Сам он не видит весь объем работы. Впоследствии, когда он наработает механизм, он будет легко справляться со всем объемом.
Когда я начинаю уборку в комнате, то знаю, что это на целый день. Я буду с полок снимать все на пол, на кровать, а потом все заново выставлять. Просто передвинуть и вернуть на место вещи не получается. Достанешь книжку, чтобы поставить на другое место, и зачитаешься – полдня уйдет с этой книжкой. Переключаюсь и отвлекаюсь я легко.
Очень нужно развивать руки. Руками ребенок плохо работает. Он может в теории знать, как это все делается, как обращаться с техникой, как обрабатывать дерево ножом, но он мысленно всегда в будущем и думает на два действия вперед. Поэтому ему сложно сделать что-то аккуратно, а потом перейти на следующее, он на это может махнуть рукой, и работа будет испорчена.
Я люблю работать руками изредка, но знаю, что не могу это делать хорошо. Мама говорит, что надо было в детстве заставлять чего-нибудь делать побольше руками. Я могу работать с деревом, с металлом. Мне это не сложно, но нет идеального качества, а я стремлюсь работать лучше всех. Поэтому часто становится неинтересно, есть страх, что ты не будешь лучшим. Ребенка надо учить все доводить в работе до конца. Он, допустим, идет, идет и вдруг встает: «Все, я не хочу, не буду!» Он боится проиграть.
Хорошо, если рядом будет человек, который ребенку будет помогать в деле, и в этом нужна выдержка взрослых. Ребенок часто копается, отвлекается. Его какой-нибудь вопрос может «утащить» в другое место, он его будет мысленно развивать, развивать, и в итоге в деле не уйдет далеко от начала, а мысль улетит далеко вперед. Указания по работе нужно давать абсолютно конкретные, так как у ребенка возникает постоянно множество вариантов, бесконечно много.
Если ребенок что-то сделал – его нужно обязательно похвалить. Не надо впадать в какую-то манию, доходя до сюсюканья – хвалить, умиляясь, за любые действия. Похвала должна быть обоснованной. Для кого-то хватает: «Молодец!»
Ребенку необходимо окружение положительными эмоциями, вниманием. Он зависим от этого, ему это очень нужно. Мама моего друга очень доброжелательный, эмоциональный человек. Она просто дарит положительные эмоции: «Ой, как ты красиво одет!» И я понял, что я начал зависеть от этого внимания. Я стал привлекать ее внимание. Мама мне говорит: «Ты ведешь себя не очень красиво, ты тянешь на себя внимание, хочешь положительных эмоций. Вот посмотри на этого ребенка, который сюсюкает, канючит, просит, танцует – ты вот так же себя ведешь». Мама начала мне показывать, как я себя веду, на разных примерах, именно в тех случаях, где я тянул внимание на себя. Она мне говорит: «Ну скажи, мы что, не даем тебе внимания? Мы тебя не любим, не говорим тебе об этом?» Мне тогда было лет семь-восемь. Я говорю: «Даете». «Тебе хватает нашего внимания?» – «Да, хватает» – «Ну, тогда не проси у других. Конечно, за то, как ты себя ведешь, никто слова тебе не скажет плохого, но все заметят, что ты привлекаешь их внимание. Зачем тебе это надо?» Через какое-то время я стал спрашивать маму, как я себя вел в разных ситуациях. Мы разбирали их. И вот так меня отучили от желания излишне тянуть на себя внимание. Ребенку нужно всегда объяснять, почему что-то делать не надо. Я понимаю, что я хочу быть в центре внимания. До восьмого класса я все время проводил на сцене, я участвовал во всех кружках, во всем, что можно: надо петь – пою, надо танцевать – я пойду танцевать, надо помочь – значит, я там буду. А через какое-то время это ушло. Я понимаю, что я могу энергию, если мне ее не хватает, достать около себя от людей и контролирую, чтобы не быть магнитом публики. Но это нужно ребенку объяснить все правильно.
Ребенок Гексли хочет и может понять очень многое. Главное не лениться и объяснять ему все, раскладывать все по полочкам, медленно, несколько раз одно и то же.
Документы, договоры, где все строго – для меня это сложно. Когда цифры надо запомнить – сложно. Когда оформляешь документ, надо просто сконцентрироваться, написать, по цифирке все записывать, главное, не спешить. Медленно, медленно, медленно. Три раза проверить, удостовериться, и все. Этому надо обучать.
Часто бывает, что понимание для Гексли – это как «по верхушкам нахватать», глубоко не вникаешь, прослушаешь, и когда это так, то многого не помнишь и, например, какие-то школьные задания сделать не можешь. Подходишь к отцу: «Пап, объясни». И отец терпеливо объяснял мне иногда очень просто, иногда сложно… И в какой-то момент я включался и все понимал. Родителям нужно быть терпеливыми, обладать выдержкой, чтобы привлечь внимание ребенка и просто на примерах ему все объяснять.
В детстве было очень сильно: как только ко мне с эмоциями кто-то подходил, я весь заводился. Родителям необходимо контролировать свои эмоции. Для Гексли нужна теплота чувств, мягкость в отношениях, а не будоражащие эмоции. У меня в окружении не было сильных эмоций. Единственные эмоции – это когда я сильно раздражал родителей своими действиями, тогда да. И то, если, допустим, родители расстраивались, у меня включалось: «Надо подойти и утешить».
Когда я на отрицательные окружающие эмоции начинал быть раздражительным – это уже была игра. Если тебе надо подыграть, ну хочется: пришел и всех завел. Это можно сыграть. Если считаешь, что это не надо, то можешь быть спокоен. Взрослым нужно знать, что эмоции Гексли использует, чтобы кем-то манипулировать, добиваться своего. Если ты видишь, что люди веселятся, ты приходишь и думаешь: «Все погано, надо повеселиться!» Идешь, веселишься, притягиваешь еще людей, заражаешь их своими эмоциями. Потом понимаешь, что насытился, повеселился, запала недели на две хватит. Мозги при этом работают очень хорошо.
Гексли очень активный, он всегда должен быть в действии, в движении, в какой-то работе. Я любил участвовать в соревнованиях. Первое мое соревнование было в три года в городе Тольятти — я участвовал в скоростном спуске на горных лыжах. Я опоздал на свой возраст и участвовал со старшими возрастами, причем проехал, не тормозя и ни разу не упав, по всем участкам, которые вызывали опасения и неуверенность.
Потом я соревновался во всем, что было около меня: футбол, волейбол, бег наперегонки, кто дольше в речке просидит под водой без воздуха. У меня всегда хватало разума не вестись на провокацию и не участвовать там, где было пятьдесят процентов, что проиграю. Все это сохранилось и по сей день, особенно, когда я на машине стою первым на светофоре... Я должен обогнать всех, и только так!!!
По поводу выигрыша никогда не испытывал эмоций. Для меня выигрыш был как приятное дополнение или доказательство (факт), что я первый. Но, может быть, в силу того, что у меня в детстве (семь-пятнадцать лет) было все, что мне надо, я не стремился за выигрышем как за материальной ценностью.
Для меня участие в любом соревновании должно было сопровождаться победой! Мне всегда нужно быть первым. А еще лучше, чтобы все знали об этом. Гексли сильно рефлексирует, осознавая те места, где он, соревнуясь, будет последним. Туда он не пойдет. Он может участвовать там, где он реально будет бороться и сможет «зубами выгрызть» – он туда пойдет. Какой-то момент он «работает на публику»: «О! Я первое место занял!» В каких-то местах он занял предпоследнее, но для себя он поймет: «Молодец! Я смог!» С трех лет я участвовал в соревнованиях по горным лыжам. Тогда я получил Сникерс, это 91-92 годы. Я был самый мелкий в пробеге, но вышел получать шоколадку первым. С ребятами мы все время катались на велосипедах наперегонки, бегали наперегонки.
На соревнованиях в первом классе я обжегся, когда забивали гвозди, я любил забивать гвозди. Еще любил пилить, пилил все, пока не распилил все вместе с бревнышком-козлом. Гвоздь отец забивал двумя ударами, а я десятью. И вот первый класс. Две команды, я набрал своих сторонников. Там надо выйти, забить по гвоздю, а я забил гвоздь около сучка, поэтому забивали его очень долго и из-за этого проиграли. У меня была жесткая истерика, ну, конечно, никто не видел. После этого я стал рефлексировать: если надо быть обязательно первым, но ты чувствуешь, что не потянешь, так зачем мне это надо? Не буду соревноваться, и все! Да пошли вы все!
Гексли во всем надо быть первым. Увещевание родителей, что «ты нам и вторым нравишься, и последним… Главное – не выигрыш, а участие…» Он-то знает, если он пришел вторым или последним – это все, конец! Иногда чувствуешь, что ты мог стать первым, но есть твоя ошибка, и ты стал последним из-за того-то и из-за того-то, это можно еще как-то пережить. А если ты шел наравне, и какая-то маленькая финтифлюшка, как в спорте иногда – было нарушение, но его не зачислили, очень-очень тебя больно бьет – внутри закипает вулкан, но этого никто не видит. Ему плохо, обидно за все. После этого легко может начаться состояние апатии.
Апатия может быть, если нет притока новых разных эмоций: положительных, отрицательных. Все превращается в серую рутину, изо дня в день ничего нового, только какие-нибудь проблемы, проблемы. Все! Он тогда может со зла, чтобы ему было хуже, иногда даже еще наговорить что-то неприятное одному, послать другого, нагрубить третьему, чтобы все были сплошь против него. Наступает момент, когда его никто не трогает, он сидит какое-то время в себе, полностью закрывается от мира, пережидает, накапливает энергию, силы, переосмысливает жизненные моменты. Затем начинает новую жизнь, какие-то новые действия, и моментально налаживает все прежние связи, которые он порубил.
Гексли рубит отношения всегда. Если ему интересен человек, он начинает с ним общаться, начинает постепенно узнавать его. И когда он понимает, что он узнал все от человека, выкачал всю информацию, которую ему надо было, человек ему становится больше неинтересен, он раз и все – отрубает его, отстраняет, отодвигает. А человек к нему тянется, но он нашел уже новую цель, нового человека. Он никогда не отбрасывает человека насовсем. Почему не отбрасывает? Потому что люди – это потенциальные возможности, люди – кладезь информации. Если в какой-то момент кто-то понадобится, даже если ты до этого с ним разругался, Гексли незазорно подойти к нему, извиниться за то, что было полтора года назад, и он будет использовать его для информации опять, для каких-то своих нужд, а потом опять может отстранить. Кто-то считает, что это нечеловечно. Но если механизм действий правильно отрегулирован, то человек просто не заметит, что его как-то использовали. Сам Гексли с радостью отдает информацию. Если у него есть идея, делится: «Бери, я себе еще придумаю». И самое интересное – придумает, еще лучше придумает.
Меня часто раздражало, когда кто-то незнакомый меня видел, как я общаюсь с одним человеком, по школе, например, с другим, с третьим, а потом о них забываю. И мне говорили: «Как же ты? Это твой друг, товарищ! Ты же с ним общался, общался, а тут прекратил? Как-то это нехорошо!» А у Гексли это так. Знакомых может быть очень много и они часто меняются. Допустим, родители спрашивают: «Ты куда пошел?» – «Да я пошел с Вовой». – «Кто такой Вова?» – «Да ты все равно не знаешь. Это по школе. Это в параллельном классе, на год старше». На второй день: «Ты куда пошел?» – «Я пошел с Лешкой, он из другой школы…» Поначалу, когда я был маленький, родители беспокоились за меня, пытались ограничить общение, а потом успокоились. Ограничивать круг общения ребенка не стоит. И то, что вот этот мальчик – хороший, а вот этот плохой – это ничего для Гексли не значит. Если ограничивать и запрещать, будет вранье.
Если такому ребенку что-то интересно, он что угодно сделает ради этого. Он все равно сделает по-своему, как он хочет. Он делает по-своему всеми правдами и неправдами. Если он захотел, он все равно сделает. Он идет на прорыв. Он очень тонко хитрит. Он подговорит людей. Сделает так, что комар носа не подточит, сделает все по-своему. Я не замечал, чтобы Гексли специально в своем стремлении мог кому-то навредить. Он сделает так, что всем будет хорошо. Он не идет, как машина, оставляя за собою выжженные села. Он всегда знает, что у него должен быть отход. У меня была точка отхода – дом. Я всегда возвращался домой. Дом – моя сила. Если у ребенка будет точка опоры – дом, тогда будет всем легче: и родителям, и ему самому. Многие дети скитаются по друзьям, не хотят идти домой. Гексли смелый, он, если знает, что напакостил, идет в открытую. Самое главное, чтобы наказание было справедливым, прямо пропорциональным твоей вине. Наказывать надо. Мне нравилось, когда экстренно выплескивалось много эмоций, пару подзатыльников – и я наказан. Все, вопрос исчерпан. У меня слезы. Все, я успокоился, они успокоились. Все друг друга простили и пошли доброжелательные отношения. Меня никогда не наказывали прилюдно. Я благодарен родителям за это.
Если наказывать прилюдно, то сразу идет унижение в обществе, ты в своей внутренней иерархии падаешь – тебя унизили прилюдно, и ты с этим ничего не можешь сделать. С детства я знал, что дома попадет, а на людях меня не унизят.
У ребенка должно быть личное пространство, угол, куда он может уйти, чтобы расслабиться, и его там никто не должен трогать.