Гексли о детстве. Елена С.

Профориентация
Гексли. Интуит, этик, экстраверт, иррационал
Рекомендации для родителей ребенка – Гексли

Гексли о детстве
Михаил Р.
Людмила М.
Елена С.

Гексли о себе
Аня М.
Татьяна С.

Помню, я была еще совсем маленькая, ходила в детсад, у нас в группе был очень большой аквариум с рыбками, их кормили рано утром, а меня приводили в садик, когда они обычно уже были накормлены. Мне так хотелось покормить рыбок, но никогда как-то не удавалось. И вот однажды, ну совершенно как-то случайно получилось – меня привели очень рано, и народу в группе было: я и еще два человека. И вот будут кормить рыбок при нас, и у нас есть возможность их покормить. Я, прям, такая вся в предвкушении, стою около аквариума. Я уже не помню, то ли я уже набрала корм, то ли только пододвинула его к себе, и сейчас уже возьму и посыплю, а их перекармливать нельзя было, то есть не двадцать человек могли сыпать. И вот прямо перед моим носом просовывается рука и сыпет рыбкам корм — это другая девочка, которая тоже пришла, их кормит. Я вижу перед собой эту руку — прошло несколько секунд, я даже не успела ничего подумать, и я ее кусаю, я прямо вцепилась в нее и укусила. Она там, конечно, в слезы, плач, воспитательница просто в шоке, я же ребенок послушный. «Лена, да что же это такое? Что с тобой? Как это ты смогла?» Я помню, у нее на руке остался розовый след от зубов. Ну, конечно, я не до крови укусила. Этот случай говорит о том, что, если Гексли задумал что-то сделать такое, что ему очень хочется, то лучше палки в колеса ему не совать, себе дороже будет. Гексли свое будет отстаивать.
Самое раннее детство я не помню, мне рассказывали, что я считала себя собственницей жуткой. Я очень ревностно отношусь, когда трогают мои вещи без спроса. Если бы у меня спросили, я бы разрешила, пожалуйста, для меня это нормально. Но если без спроса врываются на мою территорию: берут вещи и еще что-то такое — у меня жуткое раздражение и злость.Папа рассказывал, что, когда я была маленькая, ходили гулять в песочницу – я не давала никому свои игрушки, какие-то совочки, формочки. Мне говорили: «Лен, ну вот там мальчик, дай ему эту игрушку». А я не давала. И сейчас это тоже проявляется.
У меня дома никогда не было своей полноценной комнаты, у нас двухкомнатная квартира. Одна большая комната была бабушкина, другая поменьше мамина и папина. А я жила сразу в двух одновременно, сразу две и ни одной в то же время, потому что ни одна из них моей полностью не была. Ребенку нужен свой, хоть какой-то уголок, огороженный, отделенный. Этого действительно не хватает. Я не чувствовала, где именно мое место, где я могу быть хозяйкой. Это очень тяжело. В детстве я очень хотела, чтобы у меня был свой угол, своя, допустим, маленькая комната, чтобы никто туда не заходил без моего разрешения. Я была бы там спокойна.
Для меня всегда проблема была держать вещи в порядке. Меня за беспорядок в детстве ругали. Бабушка ругала, и родители тоже замечания делали. Когда я выросла, они как-то отступили, у меня своя комната теперь появилась, они старались меньше замечаний делать. Твоя комната, что-то там раскидала, не убрала – твои проблемы, в мусоре можешь погрязнуть, в хламе. Я не говорю, что у меня там грязно. Просто вещи хаотично слегка разложены. Например, вот я что-то делала, и у меня по всей кровати разложено, чтобы было видно. Могла одно взять, другое, а потом вечер, собираться спать пора, я их не кладу на место, а как-то сгребу, запихну куда-нибудь, а потом, на следующий день, еще куда-то могу переложить. Но когда-нибудь я, естественно, уже вижу, что сама ничего не могу найти – я соберусь и глобально все переберу, по местам разложу, но это не совсем надолго. Потом что-то сдерну откуда-то и снова не могу сразу положить на место. Мне сложно вещи сразу класть на место.
В школе у меня было мало друзей, потому что я была отличницей, мне завидовали многие, и я чувствовала, что мною часто пользуются. Вот эти мои подруги постоянно просили списать, что-то помочь. Вот не настоящая дружба, когда не на равных, когда от тебя постоянно что-то надо, надо. И если я выделяла кого-то действительно – подружка появлялась, мы как-то общались. Я очень ревностно относилась к тому, если у нее еще была какая-то близкая подруга. Делить ее с кем-то было очень обидно, ревность какая-то возникала — куда-то она с ней пошла, а не со мной. Я старалась никогда не обострять отношения, не ругаться, чтобы не потерять подругу, как-то не обидеть. Больше терпела, поскольку, я говорю, что друзей было мало и потерять вдруг то, что имеешь… Переживала внутри себя, очень тяжело было. Вот эта вот ревность, что она с ней, а не со мной, было тяжело.
Если была возможность, я пыталась ограничить ее общение с другими, чтобы она со мной была, при мне. А потом, когда я уже выросла, в старших классах, и я стала ходить на подготовительные курсы, у меня появились действительно несколько подруг. И у каждой помимо меня еще были друзья. За счет того, что друзей моих близких подруг стало больше, я гораздо терпимее к этому стала относиться. Вывод, который из этого напрашивается, на мой взгляд, что чем больше друзей, тем спокойнее. Если одна подруга куда-то пошла не с тобой, то у меня всегда есть другая, и уже как-то осознаешь, что человек не твоя собственность, что у нее, может быть, помимо тебя еще кто-то есть, ведь у тебя тоже есть несколько подруг. Ты же не все время с ней ходишь, и она тоже не все время должна с тобой ходить. И когда я это начала понимать, то гораздо легче мне стало, приятней, жизнь наладилась.
У меня теперь чувство ревности к подругам отсутствует. Я совершенно спокойно отношусь к тому, что мои подружки могут любить не одну меня. Это я к тому, что круг знакомых, конечно, надо расширять, друзей новых заводить, потому что это очень важно. Это очень-очень важно. У такого ребенка должно быть много знакомых и друзей. Родителям надо это знать. Друзей и подруг надо привечать. Нужно стараться, чтобы ребенок как можно больше времени проводил в детском обществе.
Про то, как я стала отличницей. Я с шести лет пошла в школу, на первый урок пришла с родителями. Мы сидим за партами, естественно, наша классная, она с родителями предварительно общалась, узнавала, что за семья. И вот на первом уроке она начала что-то там говорить о детях, все шебутные, мелкие, ну что там, шестилетки. У меня сосед по парте мальчик, я с ним то ли говорила, то ли баловалась — неспокойно сидела, так скажем. Помню, как учительница меня поднимает, я встаю. Она мне говорит: «Как же ты так себя ведешь? Балуешься на уроке. Вот папа же твой с золотой медалью закончил школу, а ты чего себя ведешь не подобающим образом?» Ну и все, меня посадила. Она не ругала меня, ничего. Я села, как в воду опущенная, очень загруженная этой мыслью. И вот каким-то образом настолько во мне это укоренилось, я поняла, что хуже, чем папа учиться я не буду, я их не опозорю, им за меня стыдно не будет, что если я буду вести себя плохо, по учебе не успевать – такого никогда в жизни не будет! Я тоже получу золотую медаль, и меня никогда не упрекнут, что я чего-то недостойна, недостойна своих родителей. В общем, с тех пор училась я на отлично. С первого класса по четвертый у меня даже четверок не было, а если и были, то очень редко. Все годовые пятерки, за каждый год похвальная грамота. То же самое с пятого по одиннадцатый класс. Естественно, родители радовались, гордились, какая умная девочка. Мне надо было быть лучшей.
Конечно, приятно было, что мной гордились. Это была такая великая цель, для меня она была на первом месте – получить медаль. В начальной школе мне было как-то интересно, весело, несложно, было здорово. Потом, когда я перешла в старшие классы, там уже программа усложнилась. Для того, чтобы учиться на отлично (может быть, у меня способности не слишком выдающиеся), лично мне приходилось тратить достаточно много на это времени. Плюс ко всему я очень легко отвлекаюсь: я вот сажусь что-то писать и что-то делаю, делаю, а потом вдруг начинаю думать совершенно в другую сторону. И могу так просидеть долго. Раз, какая-то музыка, и у меня под эту музыку совершенно что-то другое в голову лезет, может быть, потому что мне было скучно учить. Учиться я не очень любила, но я знала: мне надо золотую медаль, и я себя заставляла. Что-то я не сделала – снова возвращаюсь, надо вдумываться, поэтому времени тратилось много, я никуда не ходила гулять.
Кроме школьных моих подруг, которые пользовались мною и которыми я была вынуждена дорожить, у меня друзей-то не было. Я никуда не ходила, по кружкам меня не водили. Родители за меня очень боялись – девочку одну отпускать куда-то. Вблизи нашего дома не было кружков, надо было куда-то ехать на автобусе, на трамвае. А такому ребенку очень важно многогранное развитие и общение со сверстниками.
Для меня очень важен был преподаватель. Если я люблю эту учительницу, мне она нравится, мне с ней интересно, то и предмет ее мне будет интересен. Вот, например, история. Я не люблю даты, плохо запоминаю цифры. Но учительница интересно рассказывала, мне интересны были по факту сами события, она так захватывающе рассказывала какие-то приключения. Фактор учителя очень важен для такого ребенка. Если интересный учитель, то любой предмет, который я, может быть, в жизни и не любила бы, я буду слушать очень внимательно.
Математику любила я не очень, но сидела, не отвлекалась, слушала, потому что, если я это сейчас не пойму, никто другой не объяснит. Не пойму сейчас, не сделаю домашнее задание, контрольную не смогу написать. А мне же нужны были пятерки. Если интересно дает учитель информацию, тогда будешь сидеть. В моем случае – у меня была такая сверхответсвенность, самосознательность. Я знала, ради чего я здесь сижу, что мне нужно медаль получить, то есть мне нужна пятерка за четверть, пятерка за год. Мне нужно быть лучшей.
Ребенка можно смотивировать учиться тем, что окружающие его будут принимать умным, во многом разбирающимся. А вот не так: «Если ты не будешь математику учить, то, как же ты станешь экономистом?» Не навязывать профессию, может, ему это и неинтересно. Надо говорить, что, если будешь изучать математику, все увидят, какой ты умный, тебя будут уважать, принимать. Ты будешь интересным человеком, эрудированным.
Нужно читать много, чтобы много знать и разбираться во многих областях, чтобы было, что сказать. Я очень люблю остроумных людей, я себя считаю тоже остроумной, и мои друзья тоже так же думают обо мне. И мое личное глубокое убеждение, что человек, который мало в детстве читал, не может быть интеллектуально остроумным. Может просто тупо пошутить, поржать, а именно что-то такое сказать изысканное у него не получится. Для примера, Гарик Мартиросян настолько выдает «вкусный» и интеллектуальный юмор, прямо вот, преклоняюсь, великолепно, и нужно вот именно на это мотивировать ребенка. Ребенку необходимо привить любовь к чтению. Для этого маленькому ребенку надо много читать интересных ему книжек.
Надо ребенка водить в разные кружки и секции. Но если, например, он походил куда-то месяц и ему стало не нравиться, то не надо заставлять и говорить: «Ты даже года не походил…» Не нравится – ушли оттуда. Для чего кружки нужны: во-первых, много знакомых, ему интересно общаться, он может себе друзей там найти, а это важно, чтобы был большой круг общения; во-вторых, я сейчас настолько чувствую во многих вещах себя ущербной, потому что я их не знаю. Это нужно было все в детстве, в свое время давать. Например, скажем, вот танцы. Не надо для этого обязательно учиться шесть лет в хореографическом училище, но ребенка надо поводить на танцы хотя бы для того, чтобы у него остались воспоминания, тогда у него не будет страха потом идти записываться на танцы взрослым, если он захочет танцевать. Он вспомнит: «Я в детстве когда-то ходил, там было весело». Он уже будет чувствовать себя уверенно, это ему не в новинку. Это очень важно. Например, я не умею кататься на коньках, а сейчас стало очень популярно массовое катание на стадионах с друзьями. Я не могу идти учиться с ними кататься на коньках, я не переживу, если они все катаются хорошо, а я буду как «корова на льду». Надо было в детстве этому учиться.
Многому надо учиться ребенку, именно у профессионалов. Мальчиков обязательно я считаю, нужно в спортивные секции отдавать, для любого мальчика это важно. Девочку – куда-нибудь на рисование. У меня были способности к рисованию, я рисовать очень любила. Если такому ребенку нравится рисовать, его нужно обязательно этому учить.
Мои родственники вспоминают, когда мы куда-то с ними вместе ездили в моем детстве, я им постоянно пела песни. Они говорили, что я буду артисткой. «Ты вместо радио у нас была. Машина едет, а ты все поешь какие-то детские песни». Петь я любила, но больше для себя: вот я одна дома, постоянно сочиняю какие-то мелодии, какие-то слова по ходу. Как-то себя развлекала, и мне нравилось. Было бы хорошо, если бы меня обучали пению.
Еще про мои таланты. Ко мне приходила моя прабабушка в гости, она жила в Сормове. Дома были я и моя бабушка, родители на работе. Мы приходили в зал, садились, и я устраивала представления. У меня была игрушка-лошадка, сбоку какой-то барабанчик, лошадка едет, барабанчик крутится. Я усаживала куклу, какие-то еще другие игрушки и, как в цирке, представление устраивала. Я по кругу возила лошадку, то одного посажу, то на дыбы подниму лошадку, что-то такое… Разыгрывала целое представление, мне это безумно нравилось и нравилось моим бабушкам, они меня хвалили, я помню. Мне очень нравится, когда меня хвалят. Мне было приятно, когда все обращали на меня внимание.
Я любила как-то себя показать, быть в центре внимания. У Гексли природный артистический талант. Возможно, если есть артистический кружок, что-то такое театральное, пожалуй, стоит ребенка туда отдать. Если вдруг есть какой-то страх перед выступлением, перед публикой, все постепенно проходит.
Про школу. В средних классах я училась в литературном классе. Классным руководителем была учительница по русскому языку и литературе. Специального театрального кружка у нас не было, но она, тем не менее, периодически ставила какие-то пьесы: то перед родителями на собрании, то на какой-то праздник, то прямо перед другими классами, иногда для малышей… И мне всегда давали главные роли, потому что я была ответственная, все выучу, память на стихи хорошая, читать очень любила, и на меня можно было положиться. Для меня самое главное было то, что всегда у меня были главные роли. Когда мне давали роль, мне не хотелось учить текст, мне было лень. Я не говорила, конечно, об этом, не нудила учительнице. А думала про себя: «Больше всех текст учить надо, вообще-то лень, честно говоря». Я учила, естественно, все это идеально. И когда у нас было выступление, у нас там был закуток за зановесочкой, где мы могли в кучке стоять перед выходом на сцену. Пока вот там стоишь, вроде как волнение, а выходишь на сцену, и спокойно уже, и хорошо, и приятно. Смотришь, люди сидят перед тобой и, прямо, видно их глаза, когда они горят, значит им интересно, блестящие такие глаза. Так здорово! Мне это очень нравилось. Мне нравится, когда я нахожусь уже на сцене — не репетировать, не учить роли, а когда уже все, ты вышел, и страха нет, как будто ты профессионал уже с рождения, совершенно спокойно включаешься в образ. Гексли – артист от рождения. Такой вот прилив энергии после выступления, это очень классно, очень это я люблю.
У нас были конкуренты из параллельного класса, у них тоже была учительница по русскому и литературе, они тоже пьесы ставили. Эта учительница очень дружна была с директрисой, грубо говоря, подлизывалась к ней. И у нее дочка училась в ее же классе, и тоже вся была отличница, но пятерки ей ставили только потому, что она дочка классной, а та ходила и выпрашивала. Чуть что, она ее отпросит, куда-то там пошлет на какое-нибудь выступление, она не бывает на занятиях, и ей все сходит с рук, ставят хорошие оценки. Вот эта вся жуткая несправедливость… И мы дружно все их не любили за это. Между нашими классами была вражда и соперничество.
А потом в десятом классе нас перемешали так, что я оказалась в этом классе, то есть, основной костяк – их класс и классная, вот эта учительница по литературе, у которой дочка учится в этом же классе. У нее были свои звезды. Я помню, что она ставила за это время всего два выступления. Мне и моей подружке дали настолько незначительные роли, я не знаю, как и сказать – пару реплик. А все главные роли – дочке и ближайшим ее подругам. И настолько это было обидно. Я не хотела делать вообще ничего, бросила бы этот листок ей: «За кого ты нас принимаешь, женщина?!» Неуважение какое-то, просто насмешка, издевательство, лучше вообще ничего не давай, чем давать вот такое. Просто смешно и ужасно. И, конечно, после первых ролей быть вот так вот на вторых, это уже неприятно, здесь кайфа нет никакого выступать. Это две большие разницы. Мне важно быть первой и главной.
Я за собой замечаю, что у меня, скажем, двойные стандарты на поведение людей. То, что я могу простить своим близким, друзьям, людям чужим или просто знакомым я не прощу или сделаю им выговор. С друзьями я смолчу просто: «Ну ладно, бывает», – извиню их, найду им оправдание. Другим я «вставлю», скажу, что я думаю насчет того, что они сделали, как поступили. Себя я тоже научилась оправдывать, найду оправдание даже плохому поступку. Оправданием всегда может быть цель. Если действительно цель великая, то все средства хороши, так скажем. Я не любила и презирала классную руководительницу и ее дочку, это уже давно тянулось, и было явно, что это нечестно. Как вкалываю я для того, чтобы получить пятерку, я вынуждена отказаться от того, сего, другого, и как гуляет она и получает то же самое, и что она звезда вся такая, везде ее выдвигают на первые позиции. Но я была вынуждена вести себя корректно очень, где надо как-то улыбаться и здороваться и все такое прочее, и во всем участвовать, и помогать, если меня просили. Откажу – я знаю, что мне это аукнется, и это мне помешает. Поэтому, можно сказать, что ради своей медали мне пришлось наступить на горло своим определенным принципам. Это, конечно, было неприятно, но моя великая цель, естественно, оправдывала даже такое мое поведение.
Я так была рада, когда окончила школу, это было такое счастье. Школу я не любила. Медаль в итоге я получила, но медаль получили также и дочка классной, и моя подружка, которая тоже гулять успевала, списывала у меня всякие домашние задания — я же не могу ей отказать, это все-таки моя подруга. Ведь если ее не будет, то с кем я буду в классе дружить и общаться. Моя подруга все-таки не все время «паразитировала» на мне, но факт есть факт – я ей помогала, и многие оценки за счет меня ею были получены. В общем я могу сказать, что медаль за время моей учебы обесценилась для меня по факту. Когда я ее получила, просто отдала родителям: «Вот, смотрите, у меня медаль, я все выполнила, гордитесь». В общем я свое дело сделала, и больше ко мне претензий нет.
На выпускном вечере торжественная часть была в актовом зале, медалистов как-то надо было похвалить. Нас вызывали, директор стала говорить про каждого пару слов. Про дочку классной разлилась соловьем, какая у нас молодец Аллочка. Про мою подружку сказала, что какая девочка хорошая. Когда дошла очередь до меня, наша директриса не смогла сказать ничего лучше, чем просто: «Да, вот Лена – хорошая девочка. Они вот всегда с Таней вместе». И в общем-то как–то все. Она не нашла ничего такого, что можно было сказать про меня. А то, что я ради них на олимпиады ездила, когда не хотела. Они меня просили: «Лен, ведь честь школы, кто кроме тебя?» И я ехала, конечно, старалась. Если я что-то делаю, то делаю хорошо. Это мой принцип: если берешься, то делай, чтоб, прям, превосходно было.
Я ждала, что меня похвалят. Отдача должна быть, а здесь ничего. Это настолько было обидно. Этой школе я отдала одиннадцать лет, реально пахала там, и вот такое отношение в конце: не найти, что про меня сказать, пару слов. Это было настолько обидно. Ну, ладно, это просто еще одна рана в моем сердце.
Про множество интересов. После школы я поступила в университет. Когда я шла в университет, у меня был совсем другой настрой. Я знала, чего я хочу. Я хочу, чтоб у меня там такая группа была, которую я прямо любила бы. Я все для нее сделаю, чтоб были замечательные люди, чтоб мне было бы с ними комфортно. Учеба? Уже плевать на учебу. Я сказала родителям, что красного диплома уже не будет, я не хочу. Вот у меня есть медаль, куча грамот за каждый год, уже можете гордиться. Все.
Я могу сказать, что моя мама меня очень любит и любит меня совершенно безусловно, и любит меня любой, то есть больная ли я, здоровая ли, четверка, пятерка или что-то другое. Ей главное, что я ее дочь, что я есть. Я думаю, что для любого ребенка важно, чтобы его любили безусловно, успешен он, не успешен – это для родителей не должно быт главным.
Я хорошо разбираюсь в людях. За внешним проявлением любви я чувствую истинность, как ко мне относятся люди. Меня просто подарками не купить. Не купить просто ласковым словом, восхищением. Я достаточно настороженно к этому отношусь и не поведусь на это.
Гексли тонко чувствует людей. Если человек ко мне доброжелателен, то я чувствую, что мне с ним уютно, комфортно, мне хочется поближе как-то к нему встать. Ему открываешься. Из глаз этого человека какая-то лучистость идет, энергия, искренность, глаза у него раскрыты, он мне как-то рад, видеть меня рад. Мне просто хорошо становится, как будто я распускаюсь и могу ему что-то доверить. Я чувствую, что он ко мне хорошо относится, и мне с ним нестрашно, комфортно, можно что-то рассказать, поделиться, лишний раз себя не ограничивать, не продумывать: сказать или нет. Я вижу, что он меня воспринимает адекватно, положительно, как-то мне, прям, хорошо становится рядом с ним.
Если человек со мной холоден, то я сама не буду к нему лезть, разговаривать. Безразличие, холод, взгляд не лучистый, меньше флюидов каких-то, они более колючие, если что-то такое негативное. Если просто сдержан, то как будто стена перед глазами, как будто он не дает мне эмоцию какую-то нужную, хорошую. Я чувствую, что нет отдачи, не поступают эмоции, он закрылся. А если какой-то негатив, то я чувствую, что что-то скверное, грязь, гадость какая-то на душе. Мне неприятно. Что-то такое мерзкое. С людьми, с которыми мне неприятно, я стараюсь не общаться, ограничить с ними свое общение.
Если мне плевать на кого-то, они мне не нужны никак, не полезны, и мне вот их не жалко, я им могу сказать все, что я думаю про них, ударить словом. Мне все равно, что он подумает и почувствует, от него идет негатив, я ему тоже позитив не буду давать в таком случае, если он мне реально как-то неприятен.
Я берегу отношения с теми, кто мне дорог. Со своими друзьями, и даже с людьми, с которыми мне просто приятно, я стараюсь трепетно и бережно себя вести.
Интересов у меня достаточно много, и это даже в какой-то степени проблема. Когда загорается какая-то идея, она поглощает всю меня, я не могу сосредоточится на чем-то другом. Когда мной владеет какая-то идея, то мне нужно найти то, что я «вбила» себе в голову. Для этого я не пожалею ничего: я не пожалею своих сил, своего времени, денег не пожалею, ничего не пожалею. Мне так кажется, что, в зависимости от цели, людей не пожалела бы, переступила бы через кого-то, соврала бы, не знаю, что еще бы сделала. А потом бы себя оправдала: ну, вот это ради этого.
Про цели. Например, надо найти какие-то книги к зачету. Можно почитать пару статей, но у меня есть какая-то жадность до информации и одержимость. Я нашла одну статью, другую, я найду сотни статей, мне мало всего этого, я хочу еще, пока мне это интересно. Я знаю, что не успею все это прочитать, но я беру их про запас, вдруг потом не найду. Надо к зачету книги заказать – «лезу» на сайт. Много книг, я понимаю, что и прочитать-то я их не все смогу, но я заказываю. И когда я это все закажу, мне спокойно. Хорошо, у меня есть, буду смотреть, буду изучать.
С детства я люблю что-то клеить своими руками. «Мурзилку» выписывали, там была такая страничка что-то склеить, сложить, всегда вот это обожала, куча всяких поделок была. Урок труда я обожала очень, еще в детском саду что-то руками сделать, какую-то красоту, новое создать самой. И вот, допустим, какая-то идея – увижу в интернете какие-то цветы сплести из бисера – прямо все, хочу! Так, у меня нет того, того, того. Нужно, значит, бисер купить, сразу много цветов. Нет бы взять только такой и такой цвет, сплести бы один цветок, посмотреть, понравится ли. Сходить потом еще докупить, а я сразу куплю много, мне надо сразу много, куплю много проволоки, потому что про запас, на всякий случай. Бисера куплю разных оттенков. У меня так руки и не дошли до плетения цветка, это все лежит, потому что через какое-то время у меня интерес пропал, или мне лень, или что-то другое уже больше волнует. Зажигаешься быстро, и интерес быстро пропадает.
Раньше я думала, что нужно все дела доводить до конца. Раз взялась, то надо сделать. У меня есть вышивки, над которыми работа тянулась много-много лет, потом я все-таки взяла себя в руки и заставила ее доделать. Я пришла к выводу, что с одной стороны лучше не начинать, если не сможешь доделать, а с другой не надо доделывать, себя насиловать. И такой тошняк, если чего-то неинтересно делать, настолько скучно и долго. Когда горишь, быстро все делается – раз, раз, раз, и времени не замечаешь просто. А здесь, прям, время тянется, никак работа не идет. В общем, сплошные затраты с таким огромным количеством интересов. Нужно тормозить как-то себя. Я за собой подметила эту переменчивость и себя стараюсь тормозить: подожди, тебе не надо все это сразу, может быть, только вот это и это для начала? Начнешь делать, то потом еще докупишь. Я пытаюсь это себе внушать, но получается плохо.
Не стоит с таким ребенком слишком глобальные проекты затевать. У ребенка, я думаю, еще меньше силы воли, чем у взрослого человека. Поэтому если, скажем, он что-то вышивает, не надо сразу огроменные вышивки, лучше, может быть, какие-то мелкие варианты, чтобы он мог сам все доделать. Чтобы не слишком много и муторно было. А что-то такое суперсложное вряд ли стоит начинать.
Когда ребенок чем-то заинтересовался, родителям важно участвовать в его интересах, идти навстречу ребенку. Надо хвалить его работу. Вот он делает что-то, вышивает, или лепит, надо обязательно похвалить, как получилось: «Вот ты молодец!» Даже если, быть может, не очень-то хорошо что-то вышло, все равно надо отметить. Не вот разливаться соловьем, откровенно врать, но, тем не менее, подбадривать. Или в следующий раз предложить что-то вдвоем нарисовать, показать, как какой-то элемент делается. Но ни в коем случае не отбивать желание ребенка к новым интересам.
Я в детстве мечтала стать учительницей. Когда мы с подружкой играли, я всегда была учительницей, потому что мне нравилось ставить оценки. И когда она говорила: «Надоело, давай поменяемся», – мне этого не хотелось. Будучи учительницей, ощущаешь какую-то власть, возможность отыграться над кем-то, почувствовать, что от тебя кто-то зависит. Я люблю власть.
Потом я хотела еще быть журналистом. Я вижу по телевизору, кто-то ведет программу, какие-то корреспонденты. А потом я даже не могу вспомнить почему, то ли я сама до этой мысли дошла, то ли родители «вбили», то ли где-то услышала – не знаю. «А вдруг меня пошлют в горячую точку и там со мной что-то случится? Могут убить, и как же мои родители будут без меня, они же расстроятся, я же у них единственная дочь». И я решила, что не надо мне быть журналистом.
Я боялась огорчить своих родителей в учебе, в поведении или если что-то они плохое про меня узнают, или что-то я не так сделала. Они меня очень любят, и я их очень люблю. Всегда была такая мысль, что родители – это те люди, которые всегда рядом с тобой, помогут, поддержат, и, конечно, как же я могу таких людей огорчать.
Больше времени я проводила с бабушкой, у нее был очень тяжелый характер. Она делала мне замечания, я всегда гуляла под ее присмотром, никогда не гуляла одна. Меня не пускали бегать, гулять, где до меня нельзя было докричаться. Я должна была через определенное время отзываться или показываться: «Бабуль, я тут». Ребята, девчонки бегут куда-то, а мне нельзя. Это было печально, грустно, когда я не могла с кем-то пойти побегать, поиграть во что-то, потому что это было в не зоны видимости. Свободы хотелось. Такому ребенку свобода очень нужна.
Для девочек очень важно ведение домашнего хозяйства. Когда я была маленькая, мы делали что-то совместно: пельмени лепили, пирожки пекли, но, по большому счету, меня ни к чему не привлекали и мне как-то не доверяли. У бабушки терпения не хватало. Я делаю медленно, тщательно: конечно, она сделает быстрее. Она говорила: «Так, давай, все! Ладно, иди, ты медленно делаешь! Я сама быстрее сделаю». Я в этом себя чувствовала неполноценной. Очень много вещей, которые упущены в моей жизни. Я до сир пор переживаю по этому поводу. То же самое – почисть картошку, мама за меня очень боялась: «А вдруг она порежется? Лучше давай мы все сами сделаем, а ты там иди порисуй, почитай, поиграй». Мою я пол, и вот обязательно я в бабушкиной комнате это делаю. Скажем, мне тряпку удобно складывать определенным образом, мне так удобно по определенным соображениям. Она говорит: «Ты не так держишь тряпку, не так складываешь. Смотри: вот так, так же мыть удобнее, так правильнее». Мне кажется, что это не настолько принципиально, главное, чтобы было чисто. Разве у меня будет какое-то желание и стремление что-то делать, когда говорят, что ты делаешь неправильно, твердят, что ты делаешь не так, как надо. И поэтому, чтобы не мыть, я как бы дистанцировалась от этого мытья: «Вам не нравится как я мою, какие-то претензии, мне расстройство, вы нервничаете, ругаетесь, так лучше я и не буду это делать». Это я к тому, что в таких вещах не стоит родителям навязывать свою волю, нужно дать свободу как что делать – это как показатель доверия.
Я очень люблю, когда мне доверяют. Это вот касается всего, например, каких-то секретов. Я читала в книжках, что Гексли ненадежные. Вот лично я – очень надежный человек, я не расскажу какой-то важный секрет. Мне человек рассказал, и я горжусь тем, что он со мной поделился, что он мне доверяет, да никогда в жизни я его не предам. Я за этим очень слежу. И меня обижает, когда мне не доверяют, когда я поздно что-то узнаю, мне это как-то странным кажется, я реально надежная, надежный человек.
Когда что-то не дают делать, когда контролируют, я расцениваю это как недоверие ко мне. Я терпеть не могу, когда «стоят над плечом», грубо говоря, смотрят на любую мою работу: мыть, готовить, резать. Это настолько раздражает, что я ничего не могу делать, у меня даже нож может валиться из рук. Не люблю контроль: «Вы, что мне не доверяете? Думаете, что я тупая, сделаю что-нибудь не так?» Нужно с детства приучать ко многим вещам, ребенку потом будет жить легче. И нужно подбадривать ребенка. Вот он плохо, медленно сделал, нужно говорить: «Все хорошо, а будешь чаще делать, знаешь, как будет получаться? Быстрее, чем я, будешь делать, если вот так натренируешься. Не переживай, не расстраивайся, все у тебя хорошо!»
Вообще я еще слышала, что дети любят есть (кушать), что сами приготовили, пусть даже тяп-ляп. Все это обязательно надо делать, особенно с девочками. В детстве необходимо получить как можно больше навыков, даже если поверхностных. Какие-то вещи надо делать с детьми обязательно, это настолько в жизни нужно.
Я не хозяйственная и ничего не умею. И мне за это очень стыдно. Я даже думаю с ужасом, что у меня появится парень, надо будет жить вместе, я ничего не умею, мне страшно, мне плохо. Мне стыдно, что я не умею вести хозяйство, в моем-то возрасте. Это такая проблема, такая рана, поэтому я прямо очень бы на этом акцентировала внимание родителей. Ребенка надо учить всему, и как можно больше, пусть сначала понемногу. Это дает ему больше уверенности в себе. Хорошо, если какая-то игра была бы заведена. По принципу, ты – наша хозяюшка. И через эту игру я училась бы и суп варить, и убираться, и постельку стелить. Я думаю, что когда девочка совсем маленькая, то стоит не пожалеть денег на умные игрушки: утюжки, плиты и т.д. Когда страшно что-то доверить, пусть на кукле тренируется. Это важно проиграть. У меня тоже такие игрушки в детстве были, но как дошло до дела, сказали: «Вдруг порежешься, медленно делаешь, неаккуратно. Давай мы сами, а то мы так и не поедим, не успеем, кино начнется».
Я любила читать книжки. Поскольку гулять не могу, друзей нет – читаю. Читать было очень интересно. Домашних животных у меня не было. Мне на это говорили: «А кто с ней (собачкой) будет ходить гулять? Кто там убирать за ней будет?» По большому счету, я брезгливая. Один раз были рыбки, которые умерли благополучно. Но животных я любила как бы абстрактно, читала книги про них, журналы у меня были с наклейками. Мне очень было жалко, что где-то они гибнут. Я решила стать экологом, чтобы спасать диких прекрасных, красивейших животных. Это было интересно. Но в течение нескольких лет папа умудрился меня от этого отговорить: «Ты же боишься животных! Ты не сможешь!» и т.д. Я плохо переношу высокие температуры, не люблю жару, не люблю духоту, я не люблю баню. И вот он говорил: «Так, пойдем в парилку». Я отвечала: «Не хочу, не буду». Он говорит: «Как же ты хочешь стать экологом, их посылают в Африку спасать бедных крокодилов, страусов. А если ты не выдержишь, как ты будешь?» Это было ужасно. И вот тысячи таких случаев.
С одной стороны отговаривали, а с другой какие-то были манипуляции. капали на мозги, что действительно я не могу этого, не могу того… Нельзя в ребенке усиливать его проблемы. Мне говорили: «Босиком походи по траве». Но я не могу, я не люблю, потому что она колется, это мне неприятно. «Как же ты? Экологов куда только не посылают, в разные походы приходится по разным местам ходить. Какой из тебя эколог?» В результате я пришла к выводу, что не надо мне быть экологом. Мне доказали, что какой я там эколог?! Я точно не смогла бы им быть, потому что я люблю комфорт, а там действительно нужно ехать, лазить, и не всегда удобная постель. Таким образом отговорили.
Мне важно быть совершенством. Одна из граней этого совершенства – все делать хорошо, на высшем уровне. В аспектах, которые лежат в сфере моих интересов, очень тяжело чувствовать, что кто-то превосходит тебя. Например, у меня есть представление об идеальной фигуре. И моя не дотягивает до таких параметров, это тяжело, обидно, и такие моменты вызывают зависть. В детстве я не была завистливой, но с возрастом, это прошло, зависть к внешнему виду. Внешний вид – это действительно важно. Это и одежда, и фигура, и лицо, и волосы, и прически. С одной стороны, я понимаю умом, что идеальных людей, совершенных нет. В то же время я должна стремиться к идеалу. И вроде я понимаю, что идеал не достижим, кто-то есть лучше тебя. Есть некоторые вещи, которые не изменить с рождения. Например, у девушки длинные ноги, они такими и будут. Если бы была мода на короткие, она же не обрежет, ну, будет без каблуков ходить, но данность же не изменить. Есть некоторые вещи, априори уже, с ними ничего не сделать. И тем не менее мне не мешает себя критиковать за то, что в чем-то я не дотягиваю, завидовать тем, кто в чем-то меня превосходит, и отравлять жизнь себе. Мне это очень-очень тяжело. А уж если в плане фигуры – у нас столько красивых девушек в Нижнем.
Еще нужно совершенствоваться в одежде, в хозяйственности, в плане готовки. Мне тяжело, но в то же время я понимаю: если чаще это делать, этим заниматься, то можно научиться. У меня есть несколько близких подруг. Одна из них вот точно умнее меня. Ее превосходство я внутри себя признаю и совершенно спокойно к этому отношусь, что она вся такая умная, правильная, сдержанная, рациональная. Очень хорошо, что она такая, я очень ее люблю. Но вот, например, в плане внешности — я не хочу никого обижать — но считаю, что я симпатичнее, чем она. И мне как бы спокойно в этом плане. Другая подруга говорила мне, что я умнее ее. А фигура у нее лучше, чем моя. Я смотрю на нее, и такая зависть! И мне неприятно, потому что я испытываю чувство зависти к ней, которое не должна испытывать. Это плохо, и это так меня разрывает: с одной стороны, я себя ругаю за то, что чувствую, что ничего не могу с собой поделать, прям вот тяжко. В такие моменты я стараюсь прекращать общение, стараюсь не видеться с ней, не звоню. У меня происходит кризис самооценки. Когда все хорошо и я чувствую себя уверенно, то на эти вещи стараюсь не обращать внимания, не зацикливаюсь.
Насчет уникальности. Это тоже очень тяжелая вещь. Например, я не могу быть на кого-то похожей, делать как кто-то, повторять за кем-то. Вот, скажем, мы все вместе выехали на экскурсию, и там какое-то место такое: фигурки, скульптурки, и с ними все фоткаться ломанулись. Я выбрала вот крокодила, он деревянненький такой, миленький, прикольный. Фигур много, но моя подруга на него присела, прилегла, и я не могу, я очень хотела такую фотку себе, но я не сделаю такую, потому что она уже это сделала, я повторять не буду ни за что. У меня нехорошо на душе, потому что я планировала и не сделала, а вот она взяла и это сделала.
Кроме того, я замечаю за собой, что мне плохо, когда кто-то в неформальной компании эмоциональнее меня, бурно выражает свою радость. Я не могу в полной мере радоваться точно так же. Я сразу становлюсь какой-то угрюмой, замыкаюсь в себе, потому что меня это жутко злит, обижает, ранит. Я вроде понимаю, что это какая-то тупость, патология какая-то, я не знаю, как это объяснить, но мне это жутко некомфортно. И я не могу получать удовольствие от поездки, от компании, я не могу в полной мере эмоцию выдать, потому что кто-то уже блещет, фонтанирует вот этой эмоцией, все внимание на себя собирает. Мне хочется этому человеку испортить настроение, подгадить, и вообще хочется уйти, лучше не видеть этого источника, не видеть этой ситуации, лучше одной все это пережить. Очень это тяжело, очень. Проблемно для меня.
В детстве меня папа был горазд мотивировать через какие-то сравнения. Например, он хотел, чтобы я пошла на курсы английского языка. Я языки изучать не люблю, мне неинтересно это было. Троюродная сестра пошла на курсы. Папа говорил, что у нее есть перспектива, будут посылать в командировки за границу. Постоянные сравнения: «А Таня как написала контрольную? Почему у нее пять, а у тебя четыре?» Меня это ужасно бесило. Маленькая, я не просекала, что это для того, чтобы меня мотивировать. А когда для меня стали очевидны эти уловки, когда при мне начинают про кого-то рассказывать, не перенося на меня, а я знаю, для чего это говорится – для того, чтобы я подумала, другие делают то-то, а я-то нет. Тоже должна бы так делать, ведь он – молодец, а ты, нет. Очень мне это не нравилось. И так я периодически себя с кем-то сравниваю: вот, я и подруга, кто лучше одет на этом празднике. Мне нужно быть лучшей в том, что меня волнует, что лежит в сфере моих интересов. В той теме, которая мне интересна, я должна быть лучшей, это точно. Родителям надо знать, что Гексли никогда ни с кем не надо сравнивать.
Не люблю, когда мной манипулируют. Я чувствую, что это делается для того, чтобы меня заставить. Если есть возможность уклониться и не сделать то, что мне неинтересно, я не сделаю. Я люблю, когда мне честно говорят, что хотят или просят по-нормальному. Шантаж – не вариант для воспитания. Даже если я сделаю что-то, это так неприятно, что тебя так заставили. У некоторых людей это один из любимых способов.
В садике у нас была девочка, такая симпатичненькая, и мальчикам она всем нравилась, все хотели с ней дружить, и я в том числе. Она была о себе достаточно высокого мнения. У нее была одна девочка, как верная служанка, она за ней на цыпочках ходила. Я помню одну картину: мы гуляем в детском саду. Людочка залезла на лестницу, дернула ножкой, туфелька слетела и она попросила подать ей туфлю. Та девочка принесла туфельку и надела ей на ногу. Я смотрю. Потом Люда снова, уже специально, еще дальше бросает туфельку. Снова эта принесла. И еще раз. Потом Люда ко мне обратилась: «Подай, принеси!» Я посмотрела и ушла, больше с ней дружить не пыталась, общаться не хотела. Такое использование, такая манипуляция — кто она такая? Мне и девочку было жалко, скорее я больше была возмущена, как она позволяет с собой так поступать – использовать себя в наглую. Это принижение чувства собственного достоинства. Со мной такой фокус не пройдет, кому-то прислуживать – увольте!
На первом курсе университета я начала встречаться с парнем, потом мы рассталась, было болезненно, не очень-то хорошо. Я очень долго переживала. В общем я достаточно скрытная. И я не люблю о себе рассказывать, как будто эту информацию могут использовать против меня. Я очень избирательна в плане того, чтобы кому-то что-то серьезное рассказать, довериться. Подруги делятся, и я понимаю, что тоже должна что-то рассказать о себе личное, потому что они потеряют ко мне доверие. Я мучительно думаю, что бы такое не суть важное рассказать про себя, но чтобы была какая-то обратная связь. Например, какие-то мелочи, но я их рассказываю с выражением, делаю специально трагедию, чтобы они чувствовали, что я им что-то важное рассказываю. Но ничего действительно серьезного и важного я не рассказываю. Это только мое. И, естественно, я дома этим ни с кем не делюсь. С мамой если только могу поделиться, но она такой переживательный человек, мне ее жалко.
Когда я была маленькой, что-то сделаю не так, и мне было обидно, неприятно, что мама расстраивалась, лучше бы она накричала на меня, отругала. Я бы это пережила, но чтобы она не расстраивалась. Я вижу, что ей грустно, и мне так стыдно, неприятно очень. Хотя я и крики не люблю, но тем не менее расстраивать близкого человека — это просто очень тяжело. Поэтому я предпочитаю с ними не делиться, чтобы они не эмоционировали. Бывает, что родители сочувствием особо не выделяются, а мне надо, чтобы с чувством ко мне подходили.
С папой мне важно, чтобы мы с ним молча посидели, и он мне ничего не говорил. А он почему-то так не может, он чуть посидит, начинает о чем-то говорить. У него бзик, что у человека должна быть мечта. Он меня все эти годы долбил: «Какая у тебя мечта, какая великая цель, к которой ты должна идти?» Ну не было у меня этой мечты. Просто надо тихо рядом со мной посидеть. Нужно больше понимания в отношениях, какой-то мягкости. Я всегда была сознательным ребенком, и мне не нужно было указывать на какие-то мои недостатки, промахи. Я сама их внутри переживу, я расстроюсь в тысячу раз сильнее сама по себе, внутри себя. Я вполне сама себе могу отдавать отчет своим поступкам.
Что касается страхов. У меня бывает страх показаться неинтересной. Столько есть интересных людей, я хотела бы с ними общаться, а вдруг я не буду им интересна? Во мне же ничего такого нет, чем я могу их заинтересовать. Я никому не рассказываю, что у меня есть золотая медаль, если только случайно всплывает эта информация. На мой взгляд, это ярлык, что я ботан. Я боюсь, что, узнав про медаль, со мной вообще перестанут общаться. Близкие друзья считают меня остроумной, говорят, что со мной интересно. Но ведь это близкие, а вдруг незнакомым людям я не покажусь остроумной? Не смогу пошутить, не смогу показаться интересной? Такая неуверенность бывает. Нужно в этом месте добавлять ребенку уверенности в себе.
В средних классах, на родительском собрании, маму попросили: «Охарактеризуйте своего ребенка». Мама сказала: «Лена девочка сознательная, умная, и на нее нельзя кричать, с ней надо разговаривать нормально, по-человечески, не ругать». Я совершенно согласна, крики – это неконструктивно абсолютно. Ничего нормального этим не добьешься.
Бабушка говорила, что чем-то выделяться, хвастаться — это нехорошо. Поскольку я была отличница, меня часто хвалили при всех. Я вставала и чувствовала себя с одной стороны как-то очень глубоко приятно – я старалась, я заслужила, а с другой стороны я себя чувствовала некомфортно, потому что вот сейчас все смотрят, они, наверное, завидуют, я не как все, опять я как-то выделяюсь. Тяжело было принимать похвалу почему-то, хотя я ее заслужила.
Дома говорили, что нужно просто хорошо делать свою работу, а уж если похвалили, то не хвастаться и не гордиться, я с этим согласна.
Я ревностно отношусь к информации. Когда я чувствую какую-то конкуренцию, лишний раз ничего не скажу. Если что-то я узнала, то это я не расскажу даже своей подруге. Я боюсь, что она как-то может использовать это быстрее, раньше, чем я, как-то лучше воспользоваться этой информацией, чем я. Мне не надо конкуренции, я хочу быть просто лучшей. Я замалчиваю какие-то факты, которые могут быть интересны другим. Могу вот прикинуть, что моей подруге это тоже, может быть, было бы интересно, но я молчу, потому что вдруг она в этом будет лучше меня и лучше себя покажет. Я не люблю ходить в какие-то места, где можно получить новую информацию, с подругами. Для меня каждый раз новое место – это шанс себя по-новому зарекомендовать: как ты туда придешь, как ты себя поставишь, потом у тебя может быть тут новая роль, потом можно будет самому измениться, а если ты вживешься в эту новую роль, то можно реально поработать над собой. Я не люблю ходить в какие-то новые места со своими подругами, потому что они знают старую модель моего поведения (они же давно меня знают), и они будут воспринимать меня в новом месте «в старом поведении», а я хочу себя видеть новой в этом месте. Я не могу при подругах меняться так, как мне хочется. А мне хочется в разных местах быть разной. Я же уникальная, я должна быть на голову выше своих подруг.