Максимы Горькие о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Максима Горького
Максим Горький — логик, сенсорик, интроверт, рационал

Максимы Горькие о детстве
Андрей М.
Марина В.
Галина Т.
Татьяна Л.

Максимы Горькие о себе
Стихи Ирины Велиевой
Людмила В.
Оксана Л.

Андрей М.
Я рос в деревне. Маленьким родителей практически не видел: днем они работали в колхозе, вечером для дома надо было что-то делать. Отец у меня вообще молчун, но скажет слово, каждое слово – золото. И даже сейчас, ему уже семьдесят восемь лет, а он не сидит, все время что-то делает.
Я приезжаю домой, бывало зимой, отец уже в пять утра встал, убирает снег, у нас свой дом, хотя сейчас в городе живем. А убирать там ой-ой-ой сколько, двор огромный, большой, он все вычистит – работяга. И все он умеет. И вот это у меня осталось. В Татарии есть такая поговорка, переводится она не очень складно на русский язык: «Для мужчины и семьдесят ремесел мало». Мой отец все умеет, не специально, просто он так жил, и меня учил своим примером.
Бабушка (мамина мать) была жесткая, она меня первые два года гоняла, и первые два класса я учился слабовато: тройки, четверки. Мне никак учеба не давалась, а с третьего класса дали мне полную свободу, и я почувствовал самостоятельность, ответственность. Учителя встретились прекрасные. С третьего класса я стал круглым отличником.
Однажды, после первого класса, родители отправили меня самого покупать книги. Мы жили в маленькой деревне, за восемнадцать километров до райцентра. Соседи собрались, взрослые уже мальчики – пятый, шестой класс, а я после первого класса. Мне дали пять рублей денег. Шестьдесят четвертый год, это громадные деньги были для того времени. Я этого не понимал, но на меня подействовало – мне оказали доверие. После второго класса мы с одним мальчиком поехали в Удмуртию на велосипедах, покупать мне сандалики. Родителям было просто некогда. Я не помню, какие деньги мне дали. И вот опять – доверие, оно укрепляло меня.
Помню, что мне не хотелось подвести родителей, обмануть их ожидание, их доверие. И вот это до сих пор у меня в голове сидит. Для меня кого-то подвести, кто мне доверяет нельзя, я лучше сам пострадаю, но человека подвести не смогу.
Мой брат на полтора года меня моложе. После пятого класса мы ездили за двенадцать километров в школу. Зимой, в сильные холода, осенью, когда слякоть, жили в интернате. Тоже деньги мне давали. Я их почему-то не тратил. Так вот, с пятого класса стали мы ездить в школу в другую деревню. Учителей не хватало. Меня, пятиклассника, учителя отправляли в восьмой, девятый классы вести уроки. Я сейчас это вспоминаю и обалдеваю. С седьмого класса я ходил к пятиклассникам и девятиклассникам уже с правом ставить оценки. Видимо такие были мудрые учителя, многие из них прошли войну. По истории был преподаватель, майор, он прошел три войны, у него боевые награды. Даже мои ровесники не все знают, что три войны было: финская война, против немцев и против Японии, а Иван Савельевич прошел три войны.
Экзамены все в институт я сдал на пять. Готовился так, что во сне решал задачи. В последний день перед экзаменом я никогда не готовился. Когда меня спрашивали: «Почему?», я объяснял: «Я специально не забиваю голову». То, что я освоил, оно за этот день у меня укладывается по полочкам. И когда я сяду на экзамене, все знания у меня аккуратно по полочкам. Беру билет – мне сразу открывается полочка, которая нужна. Если бы я учил в последний день или ночью, это было бы бесполезное дело.
Все идет от родителей: они меня сделали таким, какой я есть. Думаю потому, что все доверяли.
Моя бабушка вообще была неграмотная, она очень хотела, чтобы мы были грамотными, поэтому заставляла: «Сиди, учи! Учи и все, чтобы получил высшее образование». Вот у нее такая мечта была. Тем более, у нас сосед был, я только учился еще, а он был офицером, мы его все называли генералом, а, оказывается, он был капитаном. Он был моряк, приезжал в отпуск раз в три-четыре года. У моряков такая форма красивая, да еще с кортиком, желтые погоны, тем более у него жена была, крашеная блондинка, в то время у нас вообще не знали, что это такое. Вот, в памяти осталось, как картинка. Было к чему стремиться.
Я начал читать с первого класса, библиотека была очень хорошая в деревне. Читал я, по-моему, по три-четыре книги в неделю. По ночам, еще электричества не было, с лампами сидели, керосин дорогой был и фонарики были. Под одеялом читал, а бабушка и мать ругались: «Испортишь зрение, нельзя столько читать!» Отец никогда не ругался. Читал я очень много. И жил я наполовину в жизни, наполовину в мечтах, в том, что я вычитывал.
Я знаю, что не лидер, я хороший ведомый и в командиры, к власти, не рвался, но меня ставили старостой класса, председателем отряда, совета дружины.
Взрослые часто насаждают страхи детям. Таких детей, как я, пугать нельзя. Помню, я был вынужден ходить в татарскую школу, в татарской деревне, с пятого класса. Там мы жили в палатках. Чтобы дети не убегали, вожатые нас пугали, что удмурты воруют детей, украдут нас, и мы никуда не уходили. И вот мне снится сон, сны я до сих пор вижу черно-белые, а тот сон был цветной, я видел его раз пять: приехали удмурты на автобусе с топорами, ловят нас. Вот страха я натерпелся!
Я в людях в детстве не разбирался и не разбираюсь до сих пор, для меня все были хорошие. Но, если кто-нибудь мне зло сделает или накричит, для меня было – мрак, но таких случаев мало было.
Читал много, постоянно с ребятишками игры организовывал новые. У меня все хорошо получалось: в лапту играть, попасть во что-то – всегда попадал.
Однажды начитался про индейцев. Не знаю, семь – восемь лет тогда мне было, сделал лук и с первого раза попал в воробья. Этот воробышек умирал у меня в руках, до сих пор помню. Я плакал, у него голова болтается, потому что попал в шею. Он рот открывает, я думал, что он пить хочет, даю ему пить. Он умер, больше лук я не брал в руки. Другие игры организовывал.
Я жалею людей, всех, кто рядом, кому плохо. В школе и взрослые, и дети ко мне относились с уважением очень. Я подрался всего раза два. Первый раз драка была такая: я начитался, и мы с братом начали изучать приемы. С одним пацаном сцепились, который старше меня на год, я при падении его перебросил через себя при помощи ноги, но не учел, что за нами был овраг, он улетел туда, чуть шею не сломал. Мальчишки знали, что я самбо изучаю, поэтому ко мне особо и не приставали, я и сам никогда не обострял отношений.
Летом я с удовольствием катался на велосипеде, зимой на лыжах.
Я до сих пор не представляю, как можно ударить человека в лицо. В деревне, когда дрались, видел. В те времена еще дрались до первой крови, как первая кровь появлялась – все. А если человек упал, никто его не трогал. Я до сих пор не могу боевики смотреть. Меня в лицо никто никогда не бил, такого я не помню. Я знаю, что это больно должно быть. Если я не могу, когда скотину режут, то не представляю, как можно человека ударить, особенно в лицо. В бокс такому ребенку однозначно не надо. Таким детям движение нужно: бег, лыжи, хорошо, если кто-то бы впереди тебя бежал, но не сзади. Есть интерес догнать.
И во время учебы, что говорить, было приятно пятерки получать, я на одни пятерки учился.
Когда было понукание, оно плохо на меня действовало. У меня жена прочитала про Паганини, что его родители заставляли сутками сидеть, пиликать, по рукам били. Я делал все сам – пришел из школы, мне надо уроки сделать, чтобы потом спокойно играть, чтобы на душе не томило, надо все сделать.
Когда мой сын пошел в школу, жена начала его заставлять делать уроки. Вот он пришел: «Все, сиди». Я ругаюсь, но она у меня непреклонная: «Нет и все!» Он сидел, у меня сердце кровью обливалось смотреть на него. Я приходил и знал, что он с двух часов смотрит в эту стену, не видит ничего кроме этой стены. В отношении меня такого насилия не было. Он плохо учился в школе. Я думал: «Все, человеком не будет!» Когда устроили его в институт, на бюджетный, говорю жене: «Все, отстань! Он – мужик, пусть сам думает». У него учеба пошла, он закончил два института сразу – насилие сняли с него. Когда он в школе учился, я пытался ему помочь, но видел, что он вообще не соображал. Просто у него сидело в голове – сделает он, не сделает, ему все равно до восьми часов сидеть. Мать не даст никакой самостоятельности, поэтому кое-как окончил школу на тройки.
В детстве, помню, дела, которые надо руками делать, у меня хорошо получались. В седьмом классе, мне было лет тринадцать, мы только начали изучать физику, отец сам срубил новый дом за два дня. Мужики собрались, дом поставили, в деревне это так делается всегда. А проводку, не зная еще электричества, я везде сам провел, потому что электрик был один на все село. Не смог только подключить к счетчику. Отец посматривал, как делаю, я два дня возился. Мне было интересно. Электрик посмотрел, отца спрашивает: «Вась, ты что ли сделал?» Отец отвечает: «Нет, Федот, сын». Тот удивился: «Да ладно, не может быть!» Я сделал более экономно, чем по науке, если бы науку я знал, то должен был больше проводов истратить.
И на тракторе работу отец мне доверял. После девятого класса мы все на комбайне работали, у всех права были. Для меня очень важно было доверие. Все понимали, что если мне доверить, я расшибусь, но сделаю, не могу подвести человека. Самое плохое для меня – это подвести человека, если особенно человек тебе доверяет. Поэтому я не понимаю, как можно предать друг друга.
Интересный момент, когда нас, мальчишек, ставили по линейке, выяснить кто виноват, видимо, когда на меня смотрели с недоверием, у меня сразу на лице появлялось выражение вины. Все: «Он виноват». В таких случаях я даже не говорил: «Нет».
Помню, один раз выпороли нас. Соседка увидела, что мы курили, пытались курить. После этого отец у меня бросил курить, хотя он курил, не знаю сколько лет. Никто пытки не устраивал, ничего не выясняли. Меня обвинили: «Он заводила, он сделал». Допросов никаких не было, родители не выясняли ничего.
Я не помню, чтобы меня мать наказывала. Один раз мать нас порола: сама ревет, а мы не плачем. Она розгами нас била, а не ремнем. Она плачет, у нас страх от того, что она плачет – мы ее подвели, подставили.
В моем детстве не было принято говорить детям, что их любят.
Отец хотя и мало говорил, иногда, бывало просто погладит по голове. Это тепло, по-моему, до сих пор держится.
Когда я сейчас стараюсь с сыном тоже теплоту проявлять, вижу, у него крылья вырастают. Ситуация складывается так, что погладишь по голове, и нам двоим тепло.
Когда меня в приказном порядке заставляли что-то делать, я весь взрывался, сразу якорь. Меня никогда не заставляли учителя, например, рисовать, они были очень воспитанные – просили. Например: «Валер, вот это надо бы сделать» или «Сделай, пожалуйста». А я в своей деревне не слышал от старших-то «пожалуйста».
Однажды в мусульманской деревне нам преподали урок. Мы познакомились с одним парнем, подружились, приехали к нему в деревню. У него отец был, ему сорок пять лет тогда было, здоровый такой мужик и дед ростом метра полтора и весом килограмм сорок пять. В мусульманской деревне старики – это самые главные люди. После школы мы чего-то копались, а дедушка за баней чем-то скрипел, он ходил с палочкой. Время около четырех, и слышим, что на улице мужики с работы возвращаются. И вот отец моего друга ругнулся, что у него комбайн сломался, и он одно слово употребил нехорошее. Входит он во двор, дед выходит из-за бани, подходит к нему и молча ему по башке палкой своей. Тот башку убрал, дед попал по плечу. Я думал, что мужик сначала палку сломает, потом дедушку, а он: «Отец, извини, комбайн сломался». Дед отвечает: «Я не знаю, что у тебя сломалось, ты пришел в дом, тем более дети здесь». Тот: «А я их не видел». Дед: «Я говорю тебе, все равно ты пришел в дом. Все это оставь». Мне было двенадцать или одиннадцать лет, это мне запомнилось: уважение к старшим.
Однажды я прочитал, как сделать копье. Я по всем правилам выкопал корень, выпрямил его, короче сделал копье. А где испытать? Отец, гляжу, погреб закрыл шифером. Раньше был шифер из картона, пропитанный смолами. Всю крышу погреба я измолотил, мне в голову не приходило, что этого нельзя делать. И брат, помню, это делал. Отец заметил, но никаких розог, никакой порки не было.
Меня никогда не унижали. Когда я был в пятом классе родители стали со мной советоваться.
От своих родителей и от бабушки ничего плохого про людей я никогда не слышал. У меня бабушка была резкая, один сосед про другого сказать мог что-то плохое, а она сразу обрезала. Это очень важно. Если бы при мне обсуждались люди и про них говорилось что-то плохое, сомнений, наверное, очень много осталось бы: «Какие люди на самом деле».
Куда бы я ни поехал, к людям отношусь с уважением. Соответственно, и они так же относятся. Ко мне прекрасное отношение со стороны посторонних, я права не качаю.
А с подчиненными, когда вижу безобразие, начинаю наезжать на людей, права качать, наору. Хотя знаю, кто-то ненавидит, кто-то боится, но уважают все, они мне так и говорят.
Однажды я выгнал одного мужика с работы. Это первый случай был у меня. Года через два мы встретились с ним на улице, он меня стал благодарить за то, что я его выгнал. Потом я снял начальника участка с работы за то, что он пытался меня обмануть. Я его послал проверить, чтобы не своровали люди, он мало того, что их не остановил, сам попытался то же самое сделать. Я его вообще перевел в рабочие. У меня такой человек не вызывает доверия, для меня он не существует.
Я наказываю в горячке, потом долго мучаюсь, а когда остыну: «Зачем я это сделал, не надо было». На тот момент, когда я принимаю решение, мне кажется, что я справедливый. Но, пока еще люди, которые пострадали, меня не обвиняли, ни разу не было, наоборот, человек как-то благодарен.
На своем участке работы я был очень жесткий, потому что, когда участок получил, много брака было. И я людей гонял, хотя не кричал, наоборот, начинал разговаривать с ними тихо. Когда кричишь на человека, он первый раз напугается, побоится, потом вообще перестанет на тебя внимание обращать, а когда говоришь тихо, так, чтобы ему надо было напрягаться слушать, это доходит быстрее и он понимает, что человек в гневе большом находится. За год мне удалось заставить рабочих исправить весь брак. Кто учился, несмотря ни на какие проблемы, я отпускал его на экзамены. До меня доходили слухи, что я согнул всех, но по-другому было нельзя.
Когда я уходил на новый участок, прибегает мой самый жесткий мастер, которого я заставил через неделю совместной работы саму на себя выписать претензию, штраф. Ей жалко, что меня перевели. Я отдал ей эту претензию: «На, держи на память».
Никому из начальников я не давал наказывать моих подчиненных: «Наказывайте меня, это моя недоработка». Когда я уходил, они купили и подарили мне бинокль. Я обалдел, думал, наоборот, они обрадуются, потому что после меня остается добрейший мужик. А рабочие говорят: «Вы что думаете, мы дураки, быдла? Мы же видим. Да, Вы нас гоняли, но Вы ведь сами работали от семи до семи».
Помню в одно время у многих были мотоциклы, у меня не было. Не плохо, если бы был мотоцикл, но не вот, прям, в усмерть надо, такого не было.
Я всю жизнь довольствовался тем, что есть. А чего не хватало, я просто дофантазировывал.
На такого ребенка, как я, давить ни в коем случае нельзя. Если бы заставляли, если бы не отстали от меня в третьем классе, я бы, наверное, так же плохо дальше учился.
Бабушка очень властная, но работящая была, и она дала мне пример. У нее прозвище было – «сама», потому что она всегда говорила: «Сама, сама». Муж ушел на фронт в сорок первом году, пришло одно письмо: «Мы завтра идем в бой». А потом пришла бумажка, что пропал без вести. И у меня всегда было бабушкино отношение к работе. А мама говорила: «Делать нечего? Работай, а если не хочешь – уйди, не мозоль глаза!»
Насколько я помню – доделывать до конца – это от бабушки пошло. Она властная была, меня заставляла все доделывать, когда у меня что-то плохо получалось. Она всегда приводила в пример соседа, который генералом стал.
Мне повезло и с родителями, и с учителями.
Жалость к людям у меня вообще гипертрофированная, мне себя не жалко, готов себя отдать, но чтобы человек не страдал, а тем более, чтобы из-за меня не страдал. Я лучше свою голову отдам.
Я могу надумать, что что-то сделал человеку плохое, нафантазировать. Страдаю при этом, очень тяжелая ситуация.
Когда приходилось сокращать людей, я ходил, ругался, доказывал, говорил: «Сокращайте меня. Если считаете, что в моей службе есть лишние люди, то тогда сокращайте меня. У меня все при деле».
Нельзя быть сволочью в жизни, это все равно скажется. Не тебе, так твоим детям скажется. Люди, которые совершают зло по отношению к кому-то, это зло обязательно вернется, только будут страдать обязательно дети. У меня такой бзик в голове есть.
Мне отец, мать и бабушка говорили: «Надо быть начальником!» И я был. Они хлебосольные были, никого не выпустят из дома, пока не накормят, или хотя бы чаю ни дадут. Осталось в памяти их понимание, что начальник не для того, чтобы командовать, он может и людям помочь.
Я сказал родителям, что пойду учиться в институт. Ну и все, на этом разговор закончился. На выпускном с ребятами обо всем договорились – все по домам, а завтра, в два часа, собираемся и уезжаем. Я пришел, сказал матери, что мы уезжаем в Казнь, поступать в институт. Она: «Да, ну ладно». Я сам вещи собрал, и до сих пор сам собираю сумку. Помню полное доверие ко мне было, никогда меня никто не контролировал.
За все детство была только одна стычка с родителями. У нас два раза в месяц привозили кино. Наговорили все: и пацаны, и взрослые, что интересный фильм будет. А мои собрались на сенокос ехать – я ревел. Все пошли в кино, а мы поехали сено сгребать. И больше я таких стычек с родителями не помню, потому что, чтобы я ни делал, все проходило без ругани.
У нас был один мужик – Николай, у него лексикон на девяносто процентов состоял из матерных слов, все было складно. И вот я понял, что одно из его слов обозначает — вещь исчезла, пропала. Оно мне очень понравилось. Когда я что-то потерял из отцовских вещей, говорю: «Вот, я играл, играл и вот… пропало». Отец на меня посмотрел и сказал: «Еще раз скажешь такое слово…». И он остановился на этом, что было бы мне, я не знаю. Я запомнил, что нельзя это слово употреблять. Отец до сих пор в моем присутствии матом не ругается.
Мы в первый раз с отцом выпили, сидя рядом, когда мне было тридцать лет. Я его никогда выпившим не видел, а он, оказывается, с работы приходил, пятьдесят грамм выпивал, на тракторе работал, зимой задубеет. Но мы не видели этого.