Максимы Горькие о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Максима Горького
Максим Горький — логик, сенсорик, интроверт, рационал

Максимы Горькие о детстве
Андрей М.
Марина В.
Галина Т.
Татьяна Л.

Максимы Горькие о себе
Стихи Ирины Велиевой
Людмила В.
Оксана Л.

Галина Т.
В подростковом возрасте было очень важно, чтобы мне кто-то помог научиться общаться. Были очень глубокие интровертные (я жила «в себе») отношения самой с собой. Хотя в раннем детстве такой проблемы не было. В детстве с новыми людьми знакомиться мне было трудно. Но родителям надо не просто самим вводить ребенка в новый круг знакомств, не упрощать ему ситуацию, а, наоборот, почаще создавать ему такие ситуации.
У меня в жизни произошло событие, которое поделило мое детство на два периода. До десяти лет я жила в Краснодаре, после десяти лет мы переехали в Нижний Новгород. Если рассматривать эти два периода детства – они очень разно эмоционально окрашенные. Краснодарское детство – это, по сути, был рай, а переехав в Нижний Новгород, меня вынули из этого состояния рая, и оставшееся детство прошло в какой-то тоске. Это ощущение разных пространств я пронесла через всю взрослую жизнь. Как оказалось, я очень часто думала об этом.
Не так давно я посетила места своего детства и поняла, что меня там держало: там мне было уютней, это был другой воздух, другая температура, другая энергетика пространства, а в Нижнем Новгороде мне этого категорически не хватало. Здесь бедную девочку поставили на лыжи и заставили бегать какие-то дистанции. Началась какая-то жуть. У нас в Краснодаре снег выпадал два раза. Мальчишки доставали валенки, прикручивали к ним коньки, и было весело и экзотично.
Сейчас мне здесь комфортно. Возможно, что привыкла. Возможно, что с возрастом не настолько нужны комфортные физические состояния: я привыкла преодолевать.
В детстве присутствовала какая-то тоска. Все время кто-то давил, хотелось все время из этого состояния сбежать. Я убегала во двор. Во дворе мы чувствовали себя на свободе.
Мама у меня была достаточно жесткая. Было очень много запретов, это угнетало. Все время присутствовало слово «надо». Надо это, надо то. Надо надеть вот эту шапку. До сих пор помню ситуацию: мне купили шапку с помпоном, который был чуть меньше моей головы. Мне было лет пять. Я уперлась: «Не надену эту шапку и все!». Мы сидели в коридоре и скандалили, препирались – я никак не хотела надевать эту шапку. Все-таки я победила.
Помню в старших классах меня мама заставила на какой-то субботник надеть платок, который мне жутко не шел. Мне кажется, этот момент внутри меня что-то сломал, выработал у меня какой-то пофигизм, в плане своей внешности – я могу пойти, допустим, неказисто одетой. Сейчас могу.
Такому человеку, как я, интересно работать с формой одежды для кого-то, и не очень интересно для себя. Если человеку удастся реализовать себя по этой профессии (модельер), то на себя можно уже как-то не обращать внимания. Такому ребенку глубоко не все равно, во что он одет. Я была младшей сестрой, жили не очень богато, и я все время донашивала после сестры и все время чувствовала, что сестра одета лучше. Было состояние собственной недоделанности, ущербности. По этому поводу я часто огорчалась, было состояние тоски. Этого ребенка нужно одевать красиво, так, чтобы ему нравилось. Меня очень часто хотели одеть в то, что мне не нравилось, эта была катастрофа. Даже неважно, хорошая эта вещь или нет, главное – как я в ней себя чувствую.

На одежду родителям стоит обращать внимание, ребенку важно, как он одет. Главное – воспитать вкус, у меня вкус воспитывался как-то самостоятельно. Я видела людей на улице. Остались яркие впечатления от красивых взрослых девушек. Даже с течением времени, потом, моделируя какую-то одежду, я повторяла некоторые вещи, которые восприняты были лет в шесть. Все время был интерес к красиво одетым женщинам, хотя я и тогда понимала, что их не так много. Очень редко можно было увидеть такую женщину, которая бы понравилась. Я воспринимала одежду как-то скульптурно, по форме. До сих пор помню одну вещь: там была драпировка, это вызывало ощущение скульптуры, жестко выстроенной формы, это было очень красиво.
В Краснодарском детстве очень хотелось общаться. Я просто выходила во двор: «Ну, кто тут у нас сегодня?». Во дворе у нас была своя жизнь. Мы собирались кучками, учились танцевать твист, модный тогда. Одевали всякие вещи, пытались сочинять прически. Это было задорно, весело, но больше для игры.
У нас был двухподъездный двор, очень уютный, закрытый, много детей. Этот дом был заселен молодыми специалистами. У нас там была совершенно замечательная компания, общались мы взахлеб. Были игры подвижные и неподвижные, и в песочнице, и на асфальте, со всеми асфальтовыми болезнями. Много бегали, вечно коленки в зелени. Лазили по заборам. У нас был клуб во дворе, там показывали фильмы, очень любили показывать старый французский фильм «Три мушкетера». И эта была у нас основная игра. В нашем дворе было две команды. Моя старшая сестра была Д’Артаньяном в одной команде, я была Д’Артаньяном в другой команде. Романтика этих отношений, она просто у нас теребила воображение. Вся жизнь проходила на улице.
Вспоминаю клумбу за домом с множеством цветов, самых разных. С тех пор, когда я вижу эти цветы, особенно когда приезжаю на юг, возвращается ощущение детства, ощущение счастья. Некоторые цветы до сих пор телом ощущаю: цвет, форму.
Моя мама сама боялась быть плохой для окружающих и нас выстраивала всегда быть хорошими в общении, в отношениях. Все внимание в отношениях было направлено не на нас, а на гостей, на окружающих. Мы были неким второстепенным звеном. Мы должны были совершать правильные действия: убираться, кому-то что-то принести, вовремя прийти из школы.
Очень часто, что меня напрягало – меня наказывали, не объясняя за что. Объяснения, иногда, у мамы были нелогичные. Это меня убивало. Начиная с того, что когда-то, совсем маленькая, года в три, я пришла и спела песенку, и меня отшлепали очень сильно. Я настолько не поняла за что, что даже сейчас не сохранила обиды. Прелестная песенка была, мы все хором ее распевали во дворе. Очень часто бывало, когда меня наказывали, а я не понимала за что. Иногда был кто-то виноват, например, ко мне приходили подруги, что-то разбрасывали, а взрослые заставали нас в этом состоянии, и, естественно, вваливали мне. Физически меня наказывали редко.
До сих пор помню одну обиду. Выпал снег. Мы сидели на санках, казалось, что пространство вокруг нас бесконечно. Оно все было покрыто снегом, была такая экзотика. Я своей подружке сказала: «А давай представим, что это мороженое и будем есть». И мы стали есть снег. Кто же мог подумать, что рядом пройдет мама. Она взяла ремень и ввалила мне. Попало по ноге, у меня долго болело. Обида осталась на долгие, долгие годы.
За двойки, бывало, мне в горячке доставалось. Мне не помогали учиться, я училась сама. Если бы мне в детстве, в начальных классах, помогли, объяснили чуть-чуть… Я просто знаю себя. Если такому ребенку чуть-чуть помочь на каком-то этапе, где у меня затруднения, дальше меня уже не остановишь, дальше я могу уже состояться фактически в любой деятельности. Вначале мне необходимо чуть-чуть помочь, дальше я бегу сама, а потом мне становиться скучно, если я понимаю, что здесь все интересное для себя выбрала, могу эту тему бросить, она уже мне неинтересна.
Но в какой-то степени, наверное, это было и хорошо, что меня поставили в такие условия, в которых я научилась самостоятельно преодолевать этот начальный порог.
Иногда было: что-то не получалось – писать какие-то крючочки, закорючки. Ну, не получается… Чуть-чуть показали – пошло. Или мне объясняли: «Ну, что ты пишешь такие длинные предложения? Надо же короче». Умненькие ребятишки писали короткими, а мне все время надо было завернуть такое… Русский язык давался тяжело. Он на меня наводил скуку смертную, хотя учителя дали культуру письма достаточно прилично. Получала я по русскому «трояки». Сочинения не любила писать. Сейчас я могу оформлять свои мысли на бумаге очень хорошо.
К родителям я никогда не обращалась за помощью, даже мысли такой не было. У меня бабушка была достаточно суха, дед не очень обращал на нас внимания. Сестра могла легче попросить о помощи. Мне вообще просить о помощи очень тяжело, фактически нереально. Если бы мне пришла в голову такая мысль, возможно, я бы ею воспользовалась, но мысли такой у меня в голову не приходило.
Мама в каком-то педагогическом журнале вычитала мысль о том, что к своим детям надо относиться хуже, чем к другим, дабы их не испортить. Настолько эта мысль показалась ей теплой, по ее мироощущению, что мы прожили все детство в таком фоне.
Иногда к нам приезжала родственница из Волгограда, она излучала приятное тепло, относилась к нам очень радушно. Это было очень приятно. Родители этого, в принципе, не делали. Ни от бабушек, ни от дедушек тепла особого не было. Все было достаточно жестко и никак…Мы не особенно на этом зацикливались, просто убегали во двор и там вовсю наслаждались общением. Мне общение было очень нужно – общение со сверстниками.

Совсем маленькой девочкой я ходила в одну избушку в деревне, там жила женщина, которая делала венки из искусственных цветов. Я очень любила к ней ходить, а она любила меня принимать. Однажды даже испекла мне колобок, было все очень романтично. Я ходила к ней без всяких приглашений, была там своя, она меня поила чаем, было очень уютно, и главным для меня была ее доброжелательность. Это место для меня было «медом намазано».
Я помню ощущение, когда нас привозили к бабушке в деревню: не хватало матери, в какой-то момент безумно хотелось, чтобы мама приехала.
Я потом стала понимать, что мать у меня достаточно мягкая была, по своей сути. Маму все очень любили, вспоминают ее с необыкновенной теплотой. Она была, в принципе, душевная женщина.
Возможно у меня самой было ощущение, что мне надо было систематически уходить в какую-то раковину, к себе. Залезть в себя и немножко отсидеться. Мне всегда по жизни надо уйти, закрыться, отсидеться какое-то время, очень недолгое, а потом обязательно опять общаться. Я ухожу, когда у меня слишком много общения, когда от меня многие чего-то хотят, вытаскивают меня на общение, которое мне не очень интересно. Мне надо отсидеться, побыть самой с собой, при чем, когда я сижу в своей раковине, то готовлю себя к выходу в свет. Я все время помню о тех, кто остался там, у меня за бортом, фактически я пытаюсь как-то реализоваться, что-то сделать и опять к ним туда. Мне надо иногда побыть одной: я читаю какие-то книжки, занимаюсь чем-то. Может быть я ухожу, когда меня пытаются «закрутить» на какие-то дела, интриги, втянуть в какую-то игру, а мне там – никак. Из этой ситуации я ухожу.
Я очень люблю общие дела, когда они меня захватывают. Раньше я помыслить не могла, что могу работать не в коллективе. Мне безумно нравилось работать в коллективе. Чувствовать себя винтиком большого процесса – мне очень нравилось. Мне очень нравилось, что я вхожу в этот коллектив, где люди такие разные, у них разные отношения. С кем-то можно поговорить о каком-то третьем, можно просто помолчать, потому что мы оба понимаем, о чем идет речь. Я очень любила в коллективе работать, другое дело, в каком коллективе.
Мне обязательно надо, чтобы люди были какого-то определенного уровня развития. Как-то я попала работать на фабрику, и вот, сидя в столовой, я физически почувствовала, что не могу находиться в компании тех людей, с которыми там работала. Просто не могу, потому что мне нечего там делать. Там определенный уровень развития был у людей. Уже во взрослом состоянии я тоже к этому прихожу: иногда мне физически плохо с кем-то, если у собеседника не развиты мозги. Для меня это некое страдание.
Когда я поступала в институт, там была девушка, очень красивая. А потом, когда она открыла рот, я поняла, что надо быстренько сбежать, было ощущение, что мне душно.
Я совершенно спокойно отношусь к людям, которые могут сделать подлость, заводят интриги. Внутри себя оформлю некое осуждение, но мне не бывает так плохо с интриганами, как с теми, кто туп. Если человек может говорить только на одну тему – это тяжеловато. Все время ищу человека, с которым будет интересно поговорить. И в детстве так же было. Мне не столь важны знания человека, больше – уровень культуры. Человек может вообще ничего не читать, я общалась с пожилыми мудрыми женщинами, с которыми могла сидеть, открыв рот, и слушать, слушать, слушать. И в то же время знаю людей, которые начитались умных книжек, а я чувствую в них пустоту. Нужно, чтобы человек какую-то интересующую меня тему очень хорошо развивал логически. Если есть у меня такая отдушина, если такой человек есть, то все, я могу и со всеми остальными общаться. Если такого человека нет, то и общение с остальными мне как-то неинтересно. Мне интересен диалог, потому что внутри копится очень много мыслей, прямо роятся, и мне их надо кому-то передать. Я начинаю говорить с одним, он меня не понимает, другой не понимает. И, наконец, я нахожу того, кто… И мы с таким человеком можем проговорить долго, взахлеб. Мне нужен взаимообмен мыслями, чтобы мысли пошли дальше развиваться, и, возможно, во что-то серьезное вылились. Мыслей возникает часто много и, если они никому не высказаны, получается ощущение затора, а мысли бывают очень ценные. Я ношусь с ними, как с писаной торбой... Голова работает все время, все время мыслит. Часто мысли холостые – ну, пронеслась мысль и пронеслась, и никому она не нужна. А иногда бывают такие, которые надо обязательно реализовать, кому-то донести.
Логику у меня забили в начальных классах. Потом поняла, что в логике сильна, а в школе требовалась просто аккуратность. Я мыслила быстро, поэтому, естественно, ошибалась, и результат получался у меня не тот, но структура решения задачи у меня всегда была.
Мне была нужна от родителей помощь, чтобы они меня развивали в разных направлениях. Нашли бы, где у меня могла быть успешность, в какой сфере деятельности, и тогда я бы почувствовала вкус успеха. Вот чего мне не хватало. Сейчас я понимаю, что он мне был нужен, раньше его не было. Родители должны всегда смотреть, где у ребенка потенциал: я рисовала потихоньку, танцевала потихоньку. Очень хотелось бы, чтобы родители помогли реализоваться, нашли сильные стороны. Просто поинтересовались бы, а что эта девчонка может? Нужно посмотреть, а вдруг я не такая, как другие. По сути, я была белой вороной дома, потому что все социально правильно себя вели, а мне было скучно в этом. Мне надо было почитать какие-то книжки, посидеть порисовать, когда все смотрят футбол. Внутри у меня был потенциал, но его никто не видел.
Для такого ребенка самое главное, чтобы им заинтересовались взрослые и посмотрели, что он может.
Я была глубоким интровертом с одной стороны, с другой стороны очень много общалась, мне это нужно было, как воздух. Я всегда верховодила, но как-то очень незаметно для себя. Запомнился один эпизод: мы в каком-то чужом дворе, с какой-то компанией. И тут у меня начался кураж: я стала руководить в игре, всех выстраивала, всем было весело. Мы замечательно поиграли, но у меня осталось ощущение какого-то неудобства. Я вышла за какую-то черту. Мне было неудобно, что я руковожу, а они все у меня в подчинении. Руководить мне было в детстве несвойственно, хотя с возрастом такие состояния попробуешь несколько раз, и это становится твоей сильной стороной. Мне сейчас организовывать народ легко. В тех компаниях, где я бываю, за мной знают эту черту. Такому ребенку надо разрешить командовать, но до определенного предела, потому что такой человек может «заиграться» в это. Если мне дать армию – я буду командовать, но на вторых ролях. На вторых ролях мне комфортно. На первых ролях я все время буду оглядываться: «Туда ли я пошла? Может мне надо в другую сторону?» А вторые роли, это когда уже основная генеральная линия определена, и известно, куда направлять движение – вот тут я как бы беру в энергетический объем все то, что мне надо куда-то переместить и начинаю действовать. Допустим, мне надо решить задачу, я ее как будто в охапку беру. Ощущение такое, что я ее как бы отграничила и уже точно знаю, что эту задачу решу. У меня есть внутренняя уверенность в этом.
Такому ребенку важно объяснить, что кроме его мнения, есть другое мнение, а то он может другое мнение-то и не услышать. Мне это объяснили с самого детства.
Когда в детстве у такого ребенка защитные механизмы слабы, то там очень много сомнений.
Когда я кому-то что-то объясняю, могу начать предложение и закончить, выпустив середину. Типа, зачем говорить, если и так понятно. Вот это у меня есть.
В школе для меня была очень жесткая ситуация. Я все время испытывала страх. Этот страх меня парализовывал. В школе я могла состояться, как сейчас понимаю, вплоть до золотой медали, но страх парализовывал меня капитально. Я не могла толком учить уроки, не могла чувствовать себя уверенно. Вызовут к доске, вот встала я перед классом – страх. Была одна у нас мудрая учительница по физике, при ней у меня страха не было. Женщина достаточно жесткая, но мудрая и внутри себя очень правильная, талантливая и с чувством юмора. Моложавая, смелая, слегка над нами издевалась. От нее у меня очень теплое впечатление осталось, и физику я с тех пор принимаю. Остальная школа была, это, в основном, когда нас там строили на всех уроках, и у меня были страхи. А на физике я выходила решать к доске и решала правильно, не боялась.
Очень трудно мне давался пересказ текстов из учебника. Это всегда было тяжело. Я пыталась себя в этом плане тренировать, может быть память была не самое сильное мое место. Математика мне нравилась больше, в математике была логика. По математике я соображала. Она для меня до сих пор королева наук. Это было здорово. Когда объясняют, и ты понимаешь логику того, что происходит – это интересно.
Людей боялась, в школе общалась с девочками, которые меня точно не обидят, в компанию нашей блестящей молодежи я не входила. Была потребность тишины, диалога. Очень тихо вела себя в школе.
Такой ребенок – супер обязательный. Когда я уходила гулять, меня все время мучила мысль: «А вдруг я что-то забыла?» Мне что-то поручили, а я забыла? Это было место страхов.

Если я что-то забывала сделать, дома начинался скандал. Ругали постоянно. Уберешься – не так убралась. Это был принцип – все плохо, от этого у меня было постоянное напряжение, сжатость, постоянная внутренняя собранность.
Такого ребенка за работу надо хвалить, но делать это очень искренне, потому что фальшь я слышала очень чутко.
Мама у меня была авторитетом. Для меня родители, учителя, начальник – это была некая внешняя сила, против которой не попрешь, эти люди были у меня в авторитете. Я потом смотрела, как девчонки общаются с педагогами в институте, и думала: «Ничего себе». У меня была позиция отстраненная – мне лучше пройти мимо, смыться из-под опеки взрослых.
Самое страшное было для меня, когда в каком-то деле мне показывали пальцем, где и как надо что делать. Например, когда меня заставляли мыть пол, и мама показывала мне, где еще вытереть. Вот тут я могла уже зарычать в любом возрасте.
Ребенку надо разрешить делать что-то, когда ему это нравиться, когда у него будет настроение. Хорошо, если взрослые назначат срок, к которому должно быть сделано дело. Когда я начинала делать то, что мне хотелось: мыла пол и мне нравилось мыть пол, но подходила мама и говорила: «А вот ты почему здесь не так сделала?» Я готова была грохнуть это ведро с водой об пол. Мне хотелось в это время сделать какую-нибудь гадость, но воспитание иногда не позволяло, иногда позволяло. Мне надо было все разрушить.
Был период, когда я вертелась на кухне, а мама готовила суп. Мне все время хотелось, чтобы она меня научила. Она толком меня не учила. Есть особый детский период, когда ребенку интересно учиться чему-то новому. Если этот период пропущен – все, дальше меня учить уже нельзя было, а в пять-восемь лет научить можно. Дальше вступают другие, какие-то противоречивые черты – все, дальше учить нельзя. И получается: либо ты уже научился, либо дайте возможность человеку жить и реализовываться как есть.
В детстве меня очень мучила совесть. Нет смысла таких детей еще больше призывать к совести, потому что дальше у них вырабатывается низкая самооценка, и они просто вянут потихонечку. Человек должен быть активной социальной единицей, а совесть у такого ребенка уже встроена, она его мучает. Если какая-то ситуация: ребенок что-то не так сделал – нужно разобрать эту ситуацию и закрыть ее. Самая страшная ситуация та, которая не закрывается, а тянется во времени. Я перестану переживать, если что-то произошло, но уже не тянет душу. А если все длится и длится, я так и буду переживать и таять, таять. Слава Богу, мне не вспоминали прошлое. Помню, однажды мы жили в деревне, было холодно. Мы с сестрой были одеты в ситцевые платья, а я еще в кофту. У нас была речка по колено. Что-то упало в речку, надо было идти по холодной воде. Сестра говорит: «Я полезу! Давай мне кофту!» Я говорю: «Не дам!» До сих пор меня это мучает.
В детстве я страдала самоедством. Угрызения совести: когда ты не то сделал, не правильно поступил, и, в конце концов, вырабатывается ощущение, что ты не достоин того, чего ты хочешь – лучшего. Счастье – это добиться того, чего ты хочешь. У такого человека есть состояние постоянного мазохизма.
Максиму Горькому обязательно нужно дать возможность помечтать, это его сильный конек. Мечтать о разном. Мечта о себе: ты сегодня принцесса, вот такая, завтра – другая. Мечта о социальном статусе каком-то. Ты читаешь романтические книжки в детстве и тебе надо помечтать. Проходит время, ты понимаешь, что эта мечта реализовывается, тебе становится страшно, ты думал, что это мечта, она никуда не выйдет, но то, о чем ты мечтал, реализовывается, и вот тут срабатывает состояние мазохизма: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Ты не веришь себе, что ты можешь быть настолько счастлив, что осуществится твоя мечта. Не разрешаешь себе сделать последний шаг к этому, развить какую-то ситуацию, это все подсознательно. Проходит какое-то время, и понимаешь, что все-таки ты можешь это сделать, привыкаешь к этой мысли, что можешь и делаешь. Сделать ты это мог на несколько лет раньше, но сам себе не давал, сомневался, упрекал себя в чем-то.
Я бы могла по жизни убежать дальше. В детстве надо было дать помечтать – ребенок создает себе тот образ себя, который хочет иметь. И человек всю жизнь потом реализует себя, имея в виду вот этот образ.
Не зря у Максима Горького первыми были романтические произведения. Детство у Горьких в романтике, ему романтика нужна, как воздух. Возможно, когда он уходит в свою раковину – это чтобы помечтать там. Ему обязательно надо создать тот образ, который он хочет из себя вылепить, а дальше идет жизнь, когда он лепит этот образ. Но подсознательно этот образ у него должен уже витать.
Когда приходят люди и говорят, что ты должен быть не таким, тогда ты имеешь полное право послать человека туда, откуда он пришел, потому что у тебя есть твой образ, и ты идешь четко, создавая себя вот такого, и тогда жить интересно.
Таким детям нужно объяснять, что они достойны самого лучшего и могут достичь самых высоких вершин. Но, в то же время, надо объяснять, что для достижения целей, необходимо прикладывать усилия. Нельзя их настраивать на «халявные» достижения.
Очень хорошо в детстве чувствовала свое тело. Мне нравилось бегать быстро, прыгать. Обожала все эти дела. Изнутри чувствую ощущение пластики классического балета, когда смотрю на балерин, ощущение такое, что тело как бы подхватывается.
Я боялась со стороны родителей психологического садизма, упреков в мою сторону, что я не такая. Физического наказания я не боялась.
Ребенку надо объяснять, что родители бывают недовольны не им самим, а его поступком. Мне все время объясняли, что не довольны мной. Мои сильные стороны оставались не у дел, оставались невостребованными. Я потом стала понимать в чем моя сила.
Сильная сторона таких детей – способность к анализу. Расчленить проблему на составляющие, собрать, сложить свое мнение. В школе требуется память, аккуратность и послушание, а анализ там не нужен, он становится востребован в старших классах и на определенных предметах. Нужно развивать способность к анализу. При решении задач желательно, например, рисовать схемы. Моментально мозг схватывает. Объяснить, как пройти куда-то – это элементарно: взял, на бумажке нарисовал схему.
Надо развивать язык, разговорную речь. Фишка в том, что способность к анализу, это такой глубинный процесс, он не связан с оформлением языка. Язык, он как бы вроде и не нужен. Язык цифр, язык схем, его достаточно. Поэтому речь, как бы не развивается. Очень важно ребенка правильно научить выражать свои мысли. Не так все это просто, но необходимо.
Было бы хорошо, если бы он занимался в театральной студии. Кружки нужны обязательно. Дети начинают общаться на разные темы. Ребенок сам выберет себе кружок, надо предоставить такую возможность. Мне, в свое время, не предоставили. Мне очень хотелось заниматься балетом. В балет отвели мою сестру, а мне тоже очень хотелось. Надо дать возможность везде попробовать, а ребенок сам выберет. Мне не хватало реализации, у меня был какой-то хаос.
Очень нужна и важна своя территория. Мы делили комнату с сестрой. Одной мне было бы менее весело.
Надо научить ребенка учитывать свой интерес. Я свой интерес учитывала, убегая куда-то в одиночество. Я все время свой интерес подчиняла школе, семье. В результате, какой-то период своей жизни провела абсолютно для других, но не для себя.
В детстве интерес реализовывался в общении, мне нужно было общение взахлеб, оно у меня было.
Маленький Горький не говорит о своих проблемах, он не умеет о них говорить. Родители должны как-то об этом догадываться, видеть, где радостно у него загораются глаза, где лицо безразличное, то есть, нужно наблюдать за таким ребенком. Я знаю, что некоторые дети говорят открыто: «Мне надо вот это, вот это и вот это» или: «Здесь мне некомфортно». Этот ребенок будет молчать, просто терпеть и страдать.
Его можно спросить: «Тебе нравится?» Причем надо спросить так, чтобы это не было формально. Он может сказать: «Да, нравится…», а на самом деле ему по барабану.
Был один эпизод в моей жизни. Когда я оканчивала школу, мама меня спросила: «Кем ты хочешь быть?» Я еще серьезно об этом не думала. Я не хотела ей говорить, так как у нас отношения были не такие откровенные, а потом сказала, что хочу быть археологом. На что мне сказали: «Да ты что, с твоей-то сутулой спиной, куда тебе в археологи?» Обида до сих пор. Про себя я клятвенно пообещала, что больше маме ничего рассказывать не буду.
Когда ребенок открывается, ни в коем случае нельзя относиться к нему с сарказмом. Если чувствуешь, что ребенок откровенен, то ни в коем случае «камни в его огород кидать» и насмехаться нельзя. Это все. Ребенок закрывается навсегда.
Как-то мама мне сказала вгорячах: «Ах, какая ты!» Я до сих пор не могу понять, почему на меня подействовала эта фраза. У меня было такое ощущение – просто мир перевернулся. Было ощущение того, что как вообще люди могут радоваться жизни, улыбаться? Мир страшен, невообразимо страшен: любой человек может сказать такую фразу когда-нибудь. Это было один раз, а я до сих пор не пойму, что меня так зацепило. Для кого-то это совершенно ничего не значащая фраза, а такому ребенку надо все объяснять. Оставлять такого ребенка в полной неясности, неопределенности – опасно. Очень много переживаний. Меня не устраивает намек, нужна конкретность. Ему надо говорить: «Я огорчена, что ты вот так сделал, так поступил…Плохой не ты, а твой поступок».
Мне легко, когда мне предъявляют конкретные претензии. Хуже, когда мне говорят комплементы, а я не чувствую, что здесь состоялась. Мне кажется, что это фальшь. Или иногда ничего не скажут, но я могу почувствовать, что мной не довольны, и тут я теряюсь и не знаю, что делать. Если я представлю себе, что эти люди завидуют или еще что-нибудь, тогда я успокаиваюсь.
Горький ведь внутри мягкий, белый и пушистый, но получив несколько раз в свой огород какие-то камни, он закрывается и всю жизнь потом выглядит жестким, суровым. Жесткость и суровость – это защитная реакция, с ней очень легко жить.
Такой ребенок очень чувствителен, сентиментален, он – романтик. Он сентиментален невообразимо как, пока его не забьют этой суровой жизнью. Психика постепенно вырабатывает защитные механизмы, и тогда он уже становиться маленьким солдатиком.
Горький может отдать последнюю рубашку. Но, если от него начать требовать, чтобы он отдал последнюю рубашку, он пошлет, это точно.
Я обожала читать романы. Представляешь себя кем-то, какие-то отношения, любовь.
Что касается тех ситуаций, когда неожиданно кто-то меняет мои планы, то, чаще всего, я к этому отношусь спокойно. Правда кроме тех случаев, когда я чем-то увлечена или мне куда-то очень хочется пойти, чем-то заниматься, а мне предлагают какое-то дело, которое кому-то кажется очень важным, а мне это совершенно не интересно. Тогда я выстраиваюсь очень жестко, насколько позволяет воспитание.
Раньше я очень любила неожиданных гостей. Мне нравится, когда планируется одно, а там – раз, и другое. Для меня это нормально. Я вспоминаю: иду в зубную поликлинику, и, если врач смотрит и говорит: «Тебе этот зуб надо удалять», и тут же меня берут за руку и ведут в соседний кабинет. Для меня это просто. Я – раз, и пошла удалять зуб. Но, если это назначили на среду, я все это время буду думать и переживать, как там будет. Мне надо сразу.
Я очень не люблю, когда возникает зависшая незавершенная какая-то ситуация, которая от меня не зависит. Когда я в состоянии все сделать сама – довожу ситуацию до конца. Но, когда от меня не зависит, я терпеливая, поэтому долго терплю, состояние, конечно, бывает очень депрессивное.
Очень болезненные ситуации у меня в детстве были, например, когда подруга уехала. В нашем дворе жила моя лучшая подруга и уехала навсегда. Это была большая трагедия. Были связи, а потом они разрушились. Отношения у Горького строятся сложно. Это еще надо найти подругу и все утрясти. И когда это рушится – переживание огромное.
В десять лет я уезжала из Краснодара, где прошло мое детство , где мне все нравилось, где было ощущение счастья. И вдруг мы переезжаем в другое место. На новом месте мы с сестрой долго ни с кем не общались, даже в своем дворе. Был стресс. Абсолютно другое, незнакомое пространство. Эту неизвестность даже не хотелось как-то исследовать.
В детстве было ощущение, что я не рождена для счастья. Жизнь идет и идет. Кто-то бывает счастливым, кто-то несчастным, а ты как бы вот между. Я вырастала и мне казалось, что когда вырасту, тогда будут другие отношения. Но в глубине души как-то не верилось в это. Возможно не были выстроены отношения в детстве, у меня не было такого опыта – что такое быть счастливым.
Счастье представлялось очень романтичным, представлялся какой-то мужчина – принц, который найдет меня, совершенно идеальный (идеальный в моем представлении). Отношения представлялись совершенными, но это настолько идеализированно было, что самой не верилось в это. Внутри себя я уходила от реалий. Часто вспоминаю первые романтические рассказы Горького – вот это мир моего детства.
У меня было ощущение, что, если я в себе чуть-чуть что-то исправлю: что-то во внешности улучшу, что-то в успешности улучшу, стану социально более интересной для окружающих, и тогда будет счастье, народ ко мне потянется, и тот самый принц появится.

Мне хотелось, чтобы я была окружена людьми, которые хотят со мной общаться, которым я была бы интересна. Вот это было бы счастье. Причем ни с какими-нибудь людьми, а с теми, которые, естественно, меня устраивали бы, чтобы они были мне интересны. Я хотела стать такой, как они: успешной, умной, энергичной. Это какие-то близкие, интересные отношения, уважаемые люди, имеющие какой-то статус.
Один раз, в молодости, я поехала на турбазу, по нынешним временам условия там были жуткие, но это было необыкновенно. Там были такие люди, они меня приняли на ура, мы общались. С некоторыми из них мы до сих пор общаемся. Это было супер! Приходили неожиданно, утаскивали в какие-то кафе, купаться, гулять, общаться. Уровень общения был на высоте.
Был период общения с артистами, с поэтами. Это было очень интересно. В детстве я этого была лишена. А когда я с такими людьми пообщалась, поняла: «Вот мое!» Они просто талантливые. Я в последнее время поняла, что мне очень интересно общаться с филологами. Раньше мне нравились точные науки. Я боялась русского, литературы. С течением времени я поняла, что это мое, просто не довелось в детстве эту сторону у себя раскрыть. Хотя было ощущение, что я могу писать стихи.
Мне часто говорят, что я жесткий человек. Когда мне это говорят, меня, честно говоря, это удивляет, потому что внутри у меня совершенно другое. И я вижу людей, которые белые и пушистые внешне, а у них суровости внутри гораздо больше, чем у меня. Если мне что-то не надо: общаться с каким-то человеком, делать то, что меня заставляют делать – я могу выстроиться очень жестко. Сейчас я это себе позволяю, раньше боялась. Сейчас я очень долго терплю, очень долго, и мой собеседник расслабляется, а когда он «вешает на меня последнее ситечко», тут я начинаю взрываться, ломая все отношения.
Что меня не устраивает в отношениях? Все что угодно: гадости в мой адрес, дерганье какое-то, заставляют чего-то делать, чего я не хочу, идти куда-нибудь. Мне не нравится выяснение отношений, это для меня категорически неприемлемо, это просто взять пистолет и застрелиться. Я не умею выяснять отношения и ненавижу это. Мне кажется, что в отношениях все на полутонах. Это и так понятно. Можно по взгляду, по мимике понять: доволен человек – не доволен, хочет – не хочет. Мне непонятно, почему надо сесть и выяснять отношения. Мне это, в принципе, не понятно. И поэтому я долго терплю, терплю, и, если люди заигрываются со мной: «Ну, эта все стерпит», в какой-то момент возникает буря, которой я очень сильно удивляю собеседника, потому что он этого никак не ожидает.
Я могу наброситься на человека и трясти: «Ты мне сказал…». Причем я не буду объяснять ему, за что и как, мне кажется, что и так все понятно. Если какой-то человек за мной ходит, ходит, цветы носит, но видит, что не надо мне этого, ну, если ситуация не совсем красивая, то я не буду ему говорить: «Ты пойми, что ты делаешь – это некрасиво и т. д.». Я просто долго буду пытаться сделать вид, что ничего не происходит, уходить как-то от этого. Потом, в какой-то момент, я начну орать, закрывать дверь и все.
Очень часто эти люди меня прощают и через какое-то время они ко мне возвращаются.
Ребенком я многое долго-долго терпела. И тоже так же взрывалась: «Оставьте меня!» В детстве терпенья больше было. Я, в какой-то момент, сама себе разрешила эти взрывы.
Подруга приходит, говорит глупость какую-нибудь. Я терплю, терплю, потом: «Что ты мне говоришь все время эту глупость!!!»
Прихожу на новую работу, там сидит человек, который терроризирует весь отдел. Я ему даю работу, и начинаются наши терки. Она: «Вот это делать нельзя!» Я ей: «Ну, как же делать нельзя? Это вот так». Она: «Нет!» Я долго терпела. В конце концов начала разговаривать с коллективом: «А чего вы терпите все?» Они: «Да, она всех достала…» Все терпят, я тоже терплю, хотя она работает как бы под моим началом. Когда в очередной раз на мое: «Сделайте вот это». Мне она ответила: «Да иди и сама сделай». Вот тут Остапа (меня) понесло. Я стояла посреди комнаты и орала, чувствовала, что все, кто сидел там, просто в стену вписались. Я даже не слышала своего голоса, как орала.
Дочь меня очень часто «зеркалит», она не дает мне командным голосом разговаривать. Сейчас я научилась сразу чуть-чуть ставить людей на место, потому что это действительно удобнее. Но, в принципе, природное мое – долго, долго терпеть.
Нужно ребенку объяснить, что люди не понимают, что они неправильно поступают. Я все время смотрела на таких людей и думала: «Дураки». У меня не было другой мысли. Они странные вещи делали, когда хотели со мной общаться и мне же какие-то «шпильки» вставляли. Для меня это было непонятно, объяснить им это я не могла, как мне казалось, объяснять не было смысла.
Ребенку надо объяснять, что все люди разные, что есть соционика – шикарная наука, которая объясняет, что люди на самом деле разные. Я – то смотрела на людей и думала, что они все в общем-то нормальные: только есть дураки, есть не дураки.

Сейчас друзьям приходится тонко объяснять, в чем они не правы. Одним словом, Горькому очень важен такт. Я считаю, что Горький тактичен. Во-первых, мне нужно почувствовать другого, и какие-то правила игры соблюдать: «Ты меня не бей, и я тебя не буду». Неприлично говорить другому такие вещи, которые его расстроят. Если ты чувствуешь, что ты пришел, а тебе не рады – уйди. Почувствуй, что ты пришел не вовремя. Японки мне рассказывали про их обычаи прекрасные. Если человек пришел не вовремя, то хозяйка выходит и как-то незаметно ставит швабру щеткой вверх. Это означает, что гость пришел не вовремя. То есть, они не обижают человека прямо в глаза, а дают понять это знаком. Гость, по их канону, обязан понять, что он пришел не вовремя.
Как было интересно жить в эпоху студенчества! Ко мне можно было завалиться в два часа ночи, очень было весело!
Если ко мне приходит человек и объясняет, что у него дело гораздо интереснее того, чем я собиралась заниматься, да ради Бога, я его приму с распростертыми объятиями. Но, если ко мне пришел человек и говорит, что зашел просто потому, что делать нечего, что он скучает, а у меня дела, которые очень для меня важны, это меня бесит страшно.
В детстве мне нравились игры с продолжением, с каким-то развитием событий. Однажды в деревне мы начали играть в игру, типа «дочки-матери», по какому-то сюжету. Потом девчонки сказали: «Надоело, бросаем эту игру и убегаем». Я сказала: «Не буду я с вами общаться!» Мне надо было игру с продолжением, какой-то развернутый роман подлиннее.
Я в детстве не думала, что когда-нибудь начну писать стихи, а потом так рвануло, что не могла остановиться.
У меня много переживаний за Родину. Я чувствую, как люди связаны с окружающим пространством, где они выросли. Россия – это, в первую очередь, люди. Мне очень близка фраза Ушинского: «Русская душа, ушиблена ширью». Это наше генетическое. Мы рождаемся и уже чувствуем, что у нас безграничная территория. Но эта одна сторона медали, с другой стороны, русские люди мне гораздо интереснее, чем другие. То есть, есть такой патриотизм, какая-то внутренняя принципиальность: кинематограф родной, фильмы родные.
В детстве очень сложно было произносить речи, грамотно и обстоятельно что-то объяснять. Иногда от этого я попадала в комические ситуации. Люди меня не понимали. Мне сложно объяснять собеседнику какие-то вещи, если я их считаю само собой разумеющимися нормами.