Максимы Горькие о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка – Максима Горького
Максим Горький — логик, сенсорик, интроверт, рационал

Максимы Горькие о детстве
Андрей М.
Марина В.
Галина Т.
Татьяна Л.

Максимы Горькие о себе
Стихи Ирины Велиевой
Людмила В.
Оксана Л.

Татьяна Л.
Я из многодетной семьи. Нас было пять девчонок и шесть мальчишек. Строгость была в семье очень сильная. За стол обязательно в одно время нужно было садиться. Завтракать, обедать, ужинать – чтоб все вместе. Никто не должен за столом говорить, это все наказывалось.
Отец был очень требовательным к нам. Если сказал в девять часов – должна в девять прийти. Сказал сюда не ходить – не должна ходить.
Я росла болезненным, эмоциональным, переживающим ребенком. Был такой момент в жизни, я помню, что приехала скорая помощь, и думали, что я умерла. Все кричали, голосили, но не суждено было – откачали, потом отец, уже видя ситуацию, взял меня и привел на стадион. Сказал: «Ты будешь заниматься спортом, чтобы закалить себя». И с четвертого класса я начала заниматься спортом. Я очень хорошо бегала, очень хорошо прыгала, стала вставать на коньки, на велосипеде кататься. С пятого класса стала серьезно заниматься легкой атлетикой. Мне это нравилось, потому что я это умела лучше всех делать, у меня получалось, и мне хотелось показать себя, доказать, что я могу это делать. Потом я встала на слаломные лыжи. Столько адреналина было, столько азарта!... А страха у меня не было.
Детство было активное. Мы занимались в драмкружке, танцевали. Нам не запрещали. Еще я играла на домре, очень долго, наверное, года три-четыре. У меня не было времени на какие-то глупости! У меня система была: школа, кружки…
Детство было просто замечательное! Не было плохих людей рядом с нами, были только положительные примеры. Мне хотелось всегда зайти, например, к нашему соседу и послушать, как он на фортепиано играет. К нему приходили студенты из консерватории, и он с ними занимался, мне было очень интересно, и нас пускали. Другие соседи всегда устраивали домашние праздники, и нам всегда: «Стук-стук-стук – приходите, дети!» Мы приходили. Все время жили дружно…раньше дворы же были, а во дворах всегда дети собирались, далеко не убегали, не было секретов между нами, все всех знали.
А жили-то после войны не больно ведь хорошо, у кого что было. Первый телевизор появился у соседей, и они выставили его на улицу, и, я помню, в первый раз увидела фильм «Гамлет». Я просто влюбилась в этот фильм, прочувствовала его трагизм… Смоктуновского увидела: «Надо же, как играет!»
С пятого класса я серьезно начала заниматься спортом. Уже серьезно выступала, и бегала, и прыгала, и везде ездила по сборам. У меня уже были успехи, я жила спортом.

Были еще пионерские лагеря: активная жизнь в этих лагерях, активная жизнь в школе – танцевали, пели… Детство у меня «на ура» было!
Строгость воспитания мне не помешала. Во всяком случае дисциплина: вовремя приходить домой, отвечать за то, что ты делаешь, за порученное дело… Я вообще по жизни человек такой: что мне сказали – сделаю.
Мне кажется, каждый должен знать, что он должен принимать в семье какое-то участие. У ребенка должны быть обязанности.
Я люблю, чтобы все лежало на своих местах. Чтобы такой ребенок что-то сделал, надо его попросить. Ко мне всегда подходили только спокойно. Допустим, говорили: «Тань, дома нет хлеба, надо сходить купить», и я шла и покупала. Для меня это было нормально. Или, допустим, если я бегала во дворе, у меня там были свои игры, меня просто звали и говорили: «Танюх, надо сделать это и это». Мне не приказывали, меня просили: «Вот это надо сделать». Так как я знаю, что это надо сделать, я не могу сказать «я не хочу». Я даже это слово произносить не могу. Что значит – не хочу? И кто пойдет? Не мама же побежит. Не другие, которые на работе. Я шла. Я многие вещи делала.
Родительские приказы нормально выносила, но старших сестер нет. Сопротивление какое-то внутри меня было. Помню, заставила меня сестра Аннушка мыть полы. Она на меня: «Давай это, давай так!» Она уже взросленькая была, у нее голос такой… И я сопротивлялась! Я могла взять галошу и кинуть в нее, сказать: «Ты что на меня кричишь?!» Она меня могла за косу поймать и просто ударить, потому что ей нужно было меня заставить.
Я чувствовала, как ко мне люди подходят. Если ко мне подходят и говорят: «Тань, это вот надо сделать, так и так». Надо сделать – я шла, делала. Попросили – это уважительное отношение. Это было очень важно, до сих пор у меня остается: ко мне с уважением, с теплотой – я готова навстречу идти. Как только чувствуешь, что приказ – внутри все сжимается. Мне просто везло по жизни, я общалась с людьми старше себя, умными, внимательными, доброжелательными, и я всегда чувствовала только доброжелательное отношение. Когда без приказов: «Танюха, ты можешь, ты умеешь». Все. Могу. На крыльях летаю. Как только начинают говорить: «Бестолочь, ты это не можешь сделать», – все, ступор. Действительно, ничего не получается, ничего не могу.
Три года: шестой, седьмой, восьмой классы – я прожила в интернате. Утром занятия в школе, потом свободное время для тренировки, потом самоподготовка, уроки сделать, вечер свободный – я опять на стадион. Не хватало только времени заниматься музыкой, мне бы хотелось этого. А без дела болтаться неинтересно было. Надо было все время что-то делать, двигаться, что-то познавать, людей узнавать, детей узнавать, физически развиваться…Я спокойно переносила все эти нагрузки.
Физическое напряжение в теле – удовольствие. Главное: рядом со мной всегда умные, взрослые люди. Тренер поставил на лыжи – она ведь не заставляла, она просто давала интересную игру. Сможешь или не сможешь, интересно – неинтересно…. Видя как другие делают, я всегда хотела сделать лучше. Или хотя бы также как они. Это у меня всегда было, мне этого хотелось. И если я вышла на стадион, то хотела быть первой, потому что я системно занималась! И когда мы бегали на улице, играли – нас много детей тогда было – я тоже хотела быть первой. И я знала, что выносливее многих. Остальные тренировались от случая к случаю, а у меня-то уже система была!
Бегала стометровку хорошо, прыгала очень далеко, по тем временам, на пять метров, когда прыгнула – все удивились. Такая маленькая, а такая прыгучая была. На лыжах хорошо каталась. Был у меня тренер, Юрий Саныч – теплый, большой, мягкий. Первостепенная задача для него была, чтобы все получили сначала образование. Он говорил: «Надо учиться, спорт – это хорошо, но вы должны учиться. Это ваше будущее». Он не заставлял ничего делать. Приходили люди умные на стадион, и мне всегда это нравилось. Я смотрю: у меня-то этого нет, слышу такие вещи, которые в интернате не узнаешь и не услышишь.
Потом я ушла на коньки, и вся жизнь прошла в коньках. У меня все потихоньку, постепенно накапливалось: база знаний, росли мышцы, голова приходила в норму. У меня уже и отношение к людям совсем другое было: я уже знала, с кем мне хотелось бы общаться, с кем не хотелось бы общаться. С кем мне интересно, туда я и шла, к этим людям, потому что они знали столько, сколько я нигде бы не смогла узнать. А общаясь с ними, мне было очень интересно, потому что тренер сажал рядом с собой старших, и мы садились в кружок и разговаривали. Мне было интересно, как они пробежали. Где они были за границей. Какие за границей отношения к нашим приезжающим, все оттуда я узнавала, все от спорта, все от этого тренера.
Когда я поступила учиться в строительный техникум, опять повезло! Там был такой преподаватель, который взял меня, как свою дочь, и опять я приросла корнями. Я говорю: отношения – это когда к тебе теплый человек тянется.
Почему я пошла в строительный?.. У жены моего брата Бориса приехала сестра, она училась в строительном техникуме. И я решила, что пойду в строительный, потому что там Валентина учится. Мне казалось, что это нормально, что и я туда пойду. Тем более, что у меня физика и математика шли неплохо. А с русским языком было не все в порядке. Училась я по русскому на «отлично» до четвертого класса, а в пятом классе – переходный возраст, со многими учителями переход из класса в класс, туда-сюда, а у меня уже возник интерес к спорту, и интерес к учебе пропал. И в этот момент не нашлось того человека, который бы мог сказать, что учеба-то должна быть! А у меня это все по инерции, еще когда база была набрана, я училась хорошо, а в пятом классе, где-то в середине, у нас был диктант, и мне за него поставили тройку. Я сказала себе: «Ну и наплевать на тебя! (на учителя). Поставил тройку – я теперь вообще учиться не буду». На принцип пошла. Все стала делать наоборот, и меня перестал интересовать русский язык, перестала интересовать литература, потому что этот учитель два предмета преподавал. Он поставил тройку справедливо, но нужно было объяснить: «Татьян, ты забыла за спортом учебу». Во всяком случае, мне это надо было сказать. И сказать: «Мы переживаем за тебя». Надо было сказать, как Юрий Саныч всегда говорил: «Смотри, это же на будущее тебе, ты должна базу делать на будущее». Мозги-то начинают работать, что это в принципе надо. А здесь поставил тройку даже без разбора, без всего, не сказал: «Тань, ты раньше так хорошо училась, что случилось?» И я хорошо помню: все, я перестала учиться и мне перестал быть интересен этот предмет. Я расценила его поведение как безразличное. Я ему была неинтересна, вот так я поняла. Я его не интересую, он не задал вопрос: «Почему ты так стала учиться, что случилось?» Нужно участие взрослого обязательно. Обязательно с теплотой. Не обижая, а именно подводя ребенка к сути происходящего.
В детстве нужно было, чтобы мне доверяли и полностью давали самостоятельность. Я сама, самостоятельно, училась четыре года, а пятый год у меня пошёл на другое. Надо было родителям обратить внимание, что я увлеклась спортом, а учеба ушла на второй план. Дети – натуры увлекающиеся, и, если им что-то понравится…Одно дело – заставлять, а другое – направлять.

Было бы лучше, если бы родители познакомили ребенка с разными специальностями. Я пошла в техникум – просто пошла. А если бы знала, понимала что-то другое, я бы, естественно, не выбрала этот техникум. Родителям нужно проявлять участие.
У меня было ощущение: «Я хочу в медицинский». Я очень хотела, потому что это чистота какая-то, общение с людьми. Мне казалось, что педагог и медик самые лучшие профессии. Одни лечат души, а другие лечат физически. Они в абсолютном авторитете у меня были.
Тех людей, у кого были твердые знания, и людей старшего возраста, которые говорили с высоты прожитого, я слышала. В остальных чувствовала доброту. Вижу, человек с добротой ко мне идет, он не просто хочет, чтобы я поменяла свое мнение, он не безразличен ко мне и говорит: «Тань, ты сама пойми».
Отношения такому человеку очень важны и в семье, и на работе, и где угодно.
У отца ко мне, как к ребенку, было замечательное отношение. Все говорили: «Тань, ты просто по жизни ласковый человек». И эту ласку отец чувствовал. Я к нему тянулась, при всем притом, что где-то он был груб. Я могла его попросить: «Пап, почитай мне вот это, сделай мне вот это». «Я хочу с тобой, возьми меня». И он меня везде брал с собой, мы с ним везде ездили, везде ходили. Он меня брал всегда на руки, прижимал, носил на руках.
В детстве у меня появился страх! Я боялась насекомых и до сих пор их боюсь, особенно пауков. У нас были крыши во дворах, мы бегали по этим крышам. И я наблюдала за насекомыми. И у меня возникало какое-то к ним отвращение, страх. Мне кажется, что и люди такие же. Сидит такая красивая, блестящая, и он сидит такой царственный, с крестом, такой здоровый… А попадет к ним что-нибудь, все это опутывается, опутывается. И у меня такое же ощущение – не дай Бог попасть, и кто-то тебя вот так: тыр-тыр-дыр-тыр-дыр. И все. Внутри есть какое-то опасение. Постоянно есть, оно у меня по жизни. Есть подозрительность к людям. Я всегда подозрительна.
Я человек открытый с детства к доброте, отзываюсь на доброту. Был такой случай: я должна была встретиться с одним молодым человеком, он приехал к нам в Нижний с трамплина прыгать, и мы договорились с ним встретиться у Чкаловской лестницы. А они жили в «России». Я пришла пораньше. Идет пожилой мужчина, а я жду. У меня состояние отвлеченности, я чего-то жду. Подходит этот человек с просьбой: «Вот мне надо вниз спуститься». Я ему говорю: «Вот здесь спуститесь, там, там и там». Он отвечает: «Я не спущусь, там снег, мне тяжело». Я думаю: «Господи, время-то еще есть. Надо помочь». Я говорю: «Ну, цепляйтесь за меня». Он держит меня. Я ничего не подозреваю! Идем нормально с ним. Дошли до места, как войти в аллейку. «Надо передохнуть». «Ну, давайте передохнем». А я жду, у меня там человек должен прийти. У меня рассеянное состояние, я уже переключиться не могу с одного на другое, чтобы быть сосредоточенной. И чувствую, что этот человек касается меня. И вот, как в паутине, сразу мне представляется: сейчас происходит такое, что просто может стать трагедией для меня. И я сразу начинаю сжиматься в комок, понимаю, что со мной происходит, что человек, он хоть в принципе старый, но он сильнее меня! Надо что-то предпринять, потому что темнота, зима, часов пять или шесть вечера. Меня охватывает панический страх, ноги у меня делаются ватные, я не могу сообразить, что мне делать. Смотрю, мальчишки катаются с гор, и я начинаю въезжать, что мне делать. Первое, что приходит мне в голову – я ему говорю: «Я сейчас позову своих мальчишек, сейчас я им крикну», и начинаю кричать. Просто: «Сережа, Ваня, Вася». Я не помню, что кричала. Я чувствую, что у него сразу страх возник и говорю: «Они тебе сейчас морду набьют». И он сразу обмяк, отпускает меня, и я на всех парусах в гору просто влетаю, и у меня истерика случается. Но попробуй скажи об этом дома! Скажут: «Ты такая дура, у тебя голова-то где была?!» И я теперь знаю, что всякое может случиться, абсолютно всякое. Мне сестра все время говорит: «Таня, ты что какая подозрительная?» Мне все время хочется сказать: «Ань, у тебя не было случаев в жизни таких? А у меня были».
Я люблю стадион. Пришла на стадион, увидела там радостных и веселых детей. На стадионе люди занимаются главным для них делом, и не надо думать: «Почему я так с тобой поговорила, почему он это сделал...» Там этого нет, там просто идешь на лед, работаешь. Я встраиваюсь в эту систему, начинаю заниматься, начинаю включаться. Когда прихожу на стадион, мне говорят: «Здравствуйте! Как вы сегодня хорошо выглядите!» И все такие доброжелательные… все! Вот я отвлекаюсь на это.
С незнакомыми людьми такой ребенок напуган. Сразу напуган. Он же не знает, что его ждет. И поэтому он весь в ожидании. Что же будет дальше-то? Так я все время.
Я хотела всегда, чтобы меня любили. Любовь – это когда тебе доверяют, когда и ты доверяешь людям. Когда ты можешь подойти и спокойно объяснить, что тебе нужно, не бояться, не скрывать свои чувства, а идти на контакт.
Родитель обязательно должен быть внимательным, открытым и доброжелательным к своим детям, простым в общении, незаносчивым. Заносчивость меня пугает. Я сразу себя дурочкой полной чувствую, думаю: «Человек или умный, или делает вид, а как мне вести себя в такой ситуации? Подыграть или промолчать?»
Боязнь спросить у взрослого – это очень большая проблема для таких детей. Я по себе в детстве помню – мои подруги, которые постарше меня были, говорили мне такие вещи, которые я могла бы узнать в семье, но в силу того, что у нас в семье все скрытные, все сами в себе, этого не было. Много информации человек берет на улице, а это в семье должно быть все! Открытость, доступность информации должна быть.
Чтобы не оттолкнуть ребенка, родители должны быть настроены на беседу. Не надо подходить к нему тогда, когда он занят. А если ребенок хочет что-то спросить, он же не может терпеть, ему надо сразу кучу информации получить. Родителям нужно на время оставить свои дела. Должно быть внимание к ребенку. И ребенок не должен бояться спрашивать. Мне нужно было, чтобы я не боялась подойти к родителям, и они могли бы дать мне доступную для моего понимания информацию.
У меня на все есть свое мнение. Иногда его жестко обрубали: «Нет, ты дура, ты неправа». Вы говорите: «Есть подход с разных сторон». Я вижу с одной стороны, а ведь можно подойти и с другой. Мне надо растолковать так, чтобы я въехала, что да, и моя точка зрения есть, но можно посмотреть и с другой стороны. Мне нужно распределить информацию так, чтобы я ее поняла.
Такому ребенку, как я, нужно к его пониманию предоставить еще доказательства других сторон. И это очень важно!
Нужно научить этого ребенка подходить к проблеме с разных сторон, тогда не будет обиды, не будет замкнутости, не будет своего упрямого Я – вот, я это вижу, и всё. Надо учить многогранному восприятию. Вот тогда не будет проблем, и человека рядом он научится понимать. И понимать, и принимать таким, какой он есть, с другим мнением. Если не научить человека этому, то так и останется проблема, что ты только так и никак по-другому не можешь думать. Видение, в основном, у меня с одной стороны.
Сколько ошибок сделано было, и я сейчас поняла, что надо многих выслушивать. Послушать, принять, и не одно свое мнение иметь, а все взять, и потом одно общее создать. И тогда бы проблем вообще не было.
С таким ребенком любой вопрос надо обговаривать. Поговорить спокойно, без обид, не повышая тона. Убеждать не надо, а просто разговаривать, рассуждая и подводя к тому, что: «Тань, твое мнение, конечно, хорошее, но можно и по-другому. Это можно сделать и так», и потом я сама по себе включаюсь и говорю: «Правильно». Я же переживаю за все. И такое упрямство… Думаю: «А почему тебя не поняли?» И так до сих пор.

Такого ребенка надо учить мыслить многовариантно, потому что он мыслит с одной позиции, и, в результате, плохо и ему, и окружающим.
Если такой ребенок сделал кому-то плохо, потом сам начинает пережевывать за это. Я начинаю анализировать: «А что же я сказала, зачем я это сделала, зачем обидела?» Думаю: «Ну, сделала и сделала. Потом опять совесть: «Тык-тык-тык-тык». Я подхожу, извиняюсь. А люди не понимают, почему ты извиняешься, значит, ты не права. Еще раз тебе делают больно. Думаешь: «Зачем ты подходила к человеку?» Тебя не поняли. Очень страшно это. И приходится свое «Я» уже настырно продавливать, понимая, что ты неправа. Идешь по своему «Я», делаешь наперекор другому. Потом об этом жалеешь. Я считаю, это неправильно. Опять себя корить начинаешь. Мне всегда делали замечание: «Тань, ты зачем у ребенка просишь прощения? Так нельзя с детьми. Наказала – значит наказала. Сказала – сказала». Я: «Я считаю, что погорячилась, сделала неправильно. Почему я перед ребенком не должна извиняться, если я неправа?!» Но ребенок тоже должен понять: раз я извиняюсь, то и ему надо пойти на какие-то уступки, надо вместе прийти к какому-то общему решению.
По жизни мной ставились какие-то цели. Обязательно. Когда я училась в школе, мне нравилось тянуться за лучшими. Хотела, чтобы я была не хуже кого-то, например в учебе. Было желание что-то узнать интересное у человека, когда у него какие-то увлечения. Мне хотелось познакомиться с интересными людьми, которые могут что-то дать, чего у тебя нет. В спорте, зная что я набрала какую-то базу, мне надо было получить высший разряд. Была цель – обязательно выйти замуж! Должна выйти – и выйду!
Когда я дома, когда все спокойно, когда все между собой ясно, понятно. Вот это – комфортно. Я очень сильно чувствую, когда со мной не хотят говорить. Я очень хорошо чувствую, когда со мной не хотят общаться. Мне говорят: «Да ладно, просто настроение такое сегодня было». А мне надо объяснить. Можно не говорить, а чувствовать, как к тебе относятся. Ведь слова – это только слова, они должны как-то подтверждаться – заботой какой-то, пониманием.
Иногда у меня бывают депрессии. Первая депрессия была очень большая – семь лет. Даже и дольше. Это осталось в памяти. Из-за чего была депрессия: бывает, когда человек, которому доверяешь, думаешь, что он тебя не предаст – предает. Я с этой болью жила, а надо было встретиться и обговорить, проговорить, и это бы отпустило все. Я этого не сделала.
Когда нет проблем в отношениях, все идет ясно и понятно – работоспособность хорошая. Самое главное – чтобы было все ясно и понятно в отношениях с людьми. Чтобы все знать, чтобы не было обмана, каких-то тайных речей, не люблю этого.
Сейчас я понимаю, что детям надо доверять. Слушать, что они хотят.
В одежде, в детстве, у меня было такое ощущение – не высовываться, не выделяться. Для меня яркие, красивые вещи были всегда проблемными. Я не могла выйти в них. Я чувствовала себя не комфортно, видела на себе взгляды. Мне этого не надо было. Мне достаточно было того, что я выглядела хорошо, но не ярко. Допустим модная юбочка, которая вошла в моду. Я сама выбирала себе и цвет, и фасон, все выбирала сама. Ребенок должен себе нравиться. Настроение зависит от одежды.
К шестнадцати годам я поняла, что надо одеваться более интересно, чтобы тебя видели, замечали. И настроение от одежды, конечно, зависит. Вот, когда сапоги покупались, я была в них самой красивой, шла и чувствовала прямо вот…, а туфли – это что-то просто… Мне казалось, что ножка такая красивая, и походка легкая, и сапоги у меня самые красивые, самые лучшие. Я не сравнивала никогда себя с другими. У меня по жизни не было никакой зависти. Смотрю на людей – мне нравятся красивые люди, красивая одежда, прически. Весь человек может нравиться. Я люблю красиво одетых людей. Красивые квартиры, красивые дома, красивые скверы. Меня тянет к красивому. Энергия идет, удовольствие. Такого ребенка надо одевать красиво, но так, как нравится ему, чтобы он уверенно себя чувствовал. Ему надо говорить: «Это красиво, ты самая хорошая девочка, посмотри». Надо быть красивой. Обязательно надо это подавать ребенку так, чтобы он чувствовал себя увереннее. А у меня этого не было, поэтому я с детства какая-то неуверенная.
Я шила и пошла на это сознательно, у меня было желание. Я записалась на курсы кройки и шитья, отлично получалось! У меня нет дизайнерского воображения, не развила я его. А ведь его можно было развить! Можно и нужно!
Родители никогда не говорили мне, что я болезненная. Если бы я это чувствовала, наверное еще больше комплексов вины во мне было бы: я болею и мешаю им работать. Комплекс вины еще был – у родителей в данный момент нет средств, а я есть, и я лишняя. Комплексы бывают еще, что мне не рады. Допустим я захожу и попадаю в новую обстановку, и не знаю, как себя вести, как поддержать общение… У меня сразу комплекс вины: «Зачем я в этот момент вошла?» Я виновата, что сунулась в такую ситуацию, не надо было. Еще комплекс вины у меня был: в срок надо было что-то сделать, а, в силу того, что я не смогла обзвонить людей, кого-то не было на месте, не смогла вовремя эту информацию дать и начальник меня ругал, а я не могла ему сказать, что человек меня задержал. Так как я ответственный человек, то думала: «Что же я раньше это не сделала, заранее не позвонила?!» Комплекс вины был, когда я не выполнила задачу, которую мне нужно было выполнить в срок. Комплекс вины у меня бывает, когда, например, меня пригласили на какой-то вечер, в баню, на какой-то праздник, я дала согласие, но что-то меня гнетет. Дала согласие, но не получается у меня прийти. Хотя я и позвоню, и скажу, что не приду, а чувство того, что меня ждали, а я не пришла, вот это чувство вины у меня остается. Какая-то неуверенность в себе.
Я вижу несправедливость с детства, потому что я росла в многодетной семье. Один раз у меня была такая ситуация. Шел моросящий дождик, а я в парадной стояла. Я могла просто стоять в парадной, смотреть на людей. И идет женщина с ребенком, моего возраста мальчик, и она говорит ему: «Сходи, дай ей конфетку. Она такая бедная, несчастная». У меня такое, вы знаете, состояние было… «Не нужна мне твоя конфетка. Что ты мне с конфеткой со своей!» Просто унижение какое-то. Родители хотят сделать для ребенка добро, научить его быть добрым, но при этом они унижают другого ребенка.
Многодетная семья меня задевала. Я чувствовала себя ниже окружающих. Это было тяжело. У нас во дворе были люди, которые все время говорили: «Что вы все время вот тэ-тэ, вас много, вы такие плохие», они просто гнобили нас, конкретно гнобили. Мне старались внушить это, а я сама: «А что у меня не так-то? Что во мне не так, что я совсем другая, допустим, по сравнению с вашим сыном?» Когда выросла уже, говорили: «Боже мой, из такой семьи, и никто бандитом не стал. Надо же, все выросли, и такие хорошие, а мы не многодетные, а сын такой-то».
Я всегда видела разницу в людях, как они живут материально. У меня с детства было точное, четкое определение: «Эти люди живут хорошо, у них есть достаток, и они могут позволить себе так жить. У нас этого достатка нет, мы не можем себе позволить». Это у меня определение такое было, но никаких обид и претензий.
Я люблю добротные, хорошие, качественные вещи. Если шуба – натуральная, сапоги – они должны быть хорошие, теплые.
Мои родители разрешали ходить везде, и я сама познавала мир. Сейчас я уже осторожнее стала, кабы куда не пойду. Я сто раз подумаю, в какое время пойду, в какое буду возвращаться, как буду возвращаться. Сейчас у меня это есть, а в детстве у меня чувства страха такого не было. Абсолютно не было, потому что знала, что улицы спокойные, люди все добрые, никто меня обидеть не сможет.
Надо ли говорить ребенку: «Никому не доверяй?» Нет, не надо. Надо не заострять внимание, чтобы чувства страха не было. Люди должны быть хорошие. Все хорошие. В моем понятии все были хорошие, добрые. И даже если при мне говорили, что у меня семья такая, такая, я это все откидывала, все рассеивала, просто думала: «Я вам не нравлюсь, а другим-то я нравлюсь».
Осуждать людей при детях очень опасно. Нельзя ребенку страхи про людей внушать.