Драйзеры о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка — Драйзера
Драйзер – этик, сенсорик, интроверт, рационал

Драйзеры о детстве

Татьяна Р.
Наташа М.
Татьяна В.

Драйзеры о себе

Нина Л.
Наталья В.
Маша Б.

Наташа М.
Драйзеры – дети очень совестливые, очень переживательные. Если такого человека часто усовестливать, то он или может стать пофигистом или в его поведении будет слишком много высших точек эмоций и переживаний, таких, что «чекнуться можно» — ребенок может себя в чем-то завинить. Я не могла ничего себе позволить плохого, потому что: «Что скажут родители?» Я всегда пыталась быть лучшей, по крайней мере всегда находиться в первой десятке лидеров, чтобы маме не стыдно было за меня на родительских собраниях. Мне нужно было постоянно быть наверху. Мама говорила: «Завоевывай уважение учителя, потом будет легче». Нужно «головой стучаться», учить все, чтобы заметили, что ты человек ответственный, можешь работать, можешь выполнять поручения, задания. Для меня было главное, чтобы не было стыдно перед старшими, перед родителями.
Я не помню, чтобы я была плохой — плохой быть стыдно. У меня вообще не было в голове, чтобы что-то сделать наперекор родителям, наперекор тому, как что-то заведено. Допустим, положено, чтобы этот стул стоял вот так, и он будет так стоять, и я его всегда так поставлю. Я человек внутреннего порядка и организации. Сколько я себя помню, класса с четвертого, просыпаясь, я знала, что мне нужно встать в семь, успеть позавтракать, идти в школу, после школы успеть сделать уроки и после этого ехать на тренировку. Легкоатлетический манеж был далеко за городом. Я все время выстраивала план на день.
Я не могу сказать: «Да наплевать на все! И пусть вот тут будет грязь, и пусть вот этот стул стоит не здесь». Я не могу так. У меня тогда начинаются какие-то внутри противоречия. Я становлюсь сама у себя плохая. Я все время стараюсь быть очень правильной. Я не боюсь, что мне кто-то скажет, что я такая-сякая. Именно мне комфортно самой, когда я себя построила, подравняла, в какие-то рамки вставила, и я тогда очень спокойна. А когда, например, я думаю: «Надо это сделать», а потом это не делаю, то начинаю себя пилить: «А зря ты этого не сделала». Пилю, пилю, пилю. Сама собой недовольна.
Я училась хорошо, всегда на пятерки. Если я не могла решить какую-то задачу, то, мама рассказывала, что она приходила ночью, а я сидела, решала. Я не могла что-то не доделать, у меня возникало чувство вины перед самой собой, а ни перед кем-то. Раньше мне хотелось, чтобы родители гордились мной.
Я не могла нарушить дисциплину, была всегда очень положительная и обязательная. Со мной никаких проблем у родителей не возникало. Я в школе всегда была то старостой, то председателем совета дружины.
Помню, после восьмого класса мы должны были ехать со школой в Ригу, и меня по какой-то причине не взяли. Как потом оказалось, взяли ребенка завуча. Я пошла к этому завучу и сказала: «Почему? Я такая хорошая, председатель совета дружины, на конкурсе чтецов заняла первое место в районе, у меня одни пятерки». Я потом с этими учителями не здоровалась, а мама мне говорила: «Нельзя, воспитанные люди всегда должны здороваться». «Нет, меня обидели!» Я это долго-долго вынашивала, я была злопамятная, ходила и сама себе говорила: «Я хорошая, я вот такая, вот такая…»
Я борец, у меня было много проблем до тридцати лет, позже я помудрела. Когда была перестройка и началась безработица, я ушла служить в армию. Вот это было весело. Когда приходил каждый новый начальник, в течение полугода у меня с ним был конфликт. Причем были жесткие конфликты, и офицеры не могли понять, что происходило, они же привыкли командовать, а если он говорит не то, что надо — я не буду этого выполнять. По слову «Фас» я ничего делать не буду. Или ты мне аргументированно объясняешь, для чего это надо, или … Если я сама вижу, что это делать не надо, я буду доказывать свое! У меня было очень много конфликтов, и первые два моих начальника жаловались супругу: «Мы не знаем, что с ней делать!» Я столько слез пролила!
После тридцати я уже не высказываюсь так резко, подумаю, как это завуалировать, хитро сказать, что не буду что-то делать. Напропалую я уже не буду бороться. Меня совесть съест, если я стерплю что-то и промолчу. Я могла орать, ругаться, если кто-то кого-то рядом обидит несправедливо. Я могла пойти к командиру и сказать: «Вы что, дураки? Зачем человека обижаете? Она специалист хороший!» Вот это во мне есть. Это было всегда. И в детстве это было всегда.
Такого ребенка за все надо хвалить. Я у своих родителей была хорошая, не доставляла им хлопот, но они никогда мне не говорили: «Ты такая молодец, такая умница». Меня это обижало.
С таким ребенком нужно разговаривать. Говорить, говорить, говорить. «Почему ты так сделал, а не так? А я бы не так сделала, а вот так». «Ты это сделал, у тебя что внутри? Тебе это приятно? Ты человеку сделал больно». Со мной никто не говорил.
Родителям к такому ребенку надо быть ближе, чтобы он выливал душу, у него всегда много внутренних переживаний. Когда с таким ребенком говоришь на психологические темы, он к этому привыкает, у него возникает необходимость выговариваться, а это очень важно – не нужно носить в себе. Периодически надо «наговориться по душам», со временем много накапливается, причем на абсолютно разные темы.
У меня в детстве была подружка, у нее мама была буфетчицей, она была очень яркой по тем временам. Она обо всем говорила с дочерью. Моя подружка приходила и рассказывала нам, что мама ей рассказывает все о женской физиологии и обо всем, всем, всем… И объясняет много, и душевные переживания обсуждает с дочерью. А мне мама не рассказывала ни о чем: ни насчет мальчиков, ни насчет полового созревания, ни насчет поведения с подругами…
Иногда, бывало, мама говорит: «А что к тебе Ира не ходит?» «Я с ней поссорилась». «Ну, помиритесь», – и все, разговор закончен. Вот было так.
Со мной надо говорить, мне надо выговариваться.
Этот ребенок – борец, сейчас я думаю, что такого ребенка родители должны учить подавлять себя, потому что жизнь такая, что его действия бумерангом ему могут вернуться! Например, у моего сына были конфликты с учителем математики. Я ему сказала: «Тебе аттестат нужен, надо в институт поступать. Решай задачи так, как сказала учительница!» Надо говорить такому ребенку: «Смирись, отпусти ситуацию. Не все «кулаками» разберешь!» Не всегда надо идти на конфликт с человеком, доказывать ему что-нибудь иногда бесполезно.
У меня в детстве все люди были хорошие, но я многое видела в отношениях. Если, например, кто-то на кого-то наябедничал, то такой человек просто для меня переставал существовать. Я хорошо видела всех в школе – кто какой, и не со всеми была близко дружна, но со всеми была в хороших отношениях. Всегда была кем-то: председателем отряда, комсоргом, но я ни с кем в школе близко не дружила, да мне и некогда было, потому что у меня все время были тренировки.
Я никогда не буду общаться с необязательным и неорганизованным человеком, мне с таким вообще тяжело. Если, например, человек наобещал и не сделал или мы встречаемся, а он опаздывает. У нас была одна девочка, все ее ждали, а я уходила. Для меня этот человек неприемлем. Я никогда не буду общаться с человеком, который во всех людях видит только плохое и об этом говорит: «Она такая толстая, да еще надела такое платье…» Не могу общаться с таким человеком, мне этот человек неинтересен.
Мне были интересны те, с которыми было что-то легко организовать. «А давай съездим туда?» «А давай!» Однажды спросили разрешения у родителей, поехали в новый микрорайон посмотреть, как там.
Я много читала, мне было интересно в библиотеку вместе пойти. У меня была подруга, мы уже были взрослые девчонки. Мы каждое воскресенье ездили с ней на рынок, покупали продукты и готовили по кулинарным книгам. Мне интересно было с увлеченными людьми, которые занимались интересным делом.
Такого ребенка следует втягивать в разную практическую работу, зажигать в нем интерес ко многому.
Мне лучше, чтобы мир был без изменений, я консерватор. Я переживала за все неизвестное: «Как там будет на контрольной?», хотя у меня подготовка была обычно очень хорошая. У такого ребенка очень много переживаний. Было бы хорошо, если бы он был близок с родителями, делился бы с ними переживаниями, а они его выслушивали и поддерживали.
Я переживала за все, была очень ответственная, постоянно тряслась за контрольные, за экзамены. Хорошо, если бы со мной поговорили в этот момент. «У меня завтра контрольная, я переживаю». «А за что ты переживаешь? Ты по какому-то определенному моменту переживаешь или вообще? Может, ты не доработала в чем-то? Ты этот предмет знаешь, у тебя по нему четыре, значит у тебя незаслуженная четверка? Проработай вот этот параграф».
Когда ребенок учится в школе — это его фронт, за который он отвечает, и туда нужно прикладывать все силы. Послаблений не давать, типа: «Ничего страшного, ну получишь ты тройку или четверку…» Вот такого этому ребенку не надо. Если ты стабильно учишься, значит у тебя должны быть стабильные оценки, потому что это показатель твоего труда. Родитель говорит: «Я ведь за свой труд получаю деньги, а ты за учебу оценки. Значит, нужно побольше поработать». Если родители будут давать послабления, то такой ребенок может расслабиться так, что потом начнет быть пофигистом во всем остальном. Мама сказала: «Ничего страшного», и я успокоилась, и мне все равно, учить – не учить.
У нас родители поддерживали порядок в квартире во всем, и я так воспитана, что невозможно сесть делать уроки, когда кругом грязь, на столе бардак. Невозможно зайти на кухню и спокойно попить кофе, если там с вечера стоит невымытая посуда, некомфортно, сразу поднимаются нервы, портится настроение. У каждого в семье были определенные обязанности. Папа выбивал ковры по пятницам, мы с сестрой мыли пол. К возвращению мамы с работы квартира была убрана. Мама готовила ужин. Так мне было очень комфортно. Такому ребенку нужны четкие обязанности по дому.
По спорту: я занималась легкой атлетикой, но бегать на длинные дистанции я не люблю, бегала спринт. Мне нравилось играть в волейбол: общий эмоциональный фон, когда ты чувствуешь своего партнера.
Такому ребенку очень важно, чтобы была красивая одежда. Я никогда не выйду из дома, если какое-то несоответствие: сумка – юбка – туфли, или еще что-то. Никогда не выйду с облупленными ногтями. Маникюр, педикюр – это у меня то же самое, как почистить зубы. Я не могу быть некрасивой, несобранной.
Цвета мне нравятся колоритные, яркие. Мама всегда прислушивалась к нам, детям, и никогда ничего не покупала на вырост. Меня всегда хорошо одевали, в добротные, дорогие вещи. У папы была возможность доставать такие вещи, тогда были времена дефицита. Помню, у меня были импортные сапоги за сто двадцать рублей, по тем временам это было очень дорого. Очень важно хорошо одевать такого ребенка.
У нас дома деньги всегда лежали на одном месте, и мы знали где. В семье было так: если надо купить крупную вещь – в одном месяце папе покупаем костюм, в следующем месяце мне что-то крупное…
Если пойдешь в магазин, что-то увидишь, захочется, но думаешь: «А не навредит ли это бюджету семьи?» В такие минуты я мучалась совестью.
Мне нравится повеселиться, поплясать, подурачиться, погулять по большому городу среди красивых людей, сходить куда-то в интересное место. Помню, я прилетела с Дальнего востока и организовала одноклассников – мы ходили в театры, в кафе. Общение мне очень нужно. Посидеть, поболтать, потрепаться, посмеяться, поподкалывать друг друга.
Такому ребенку нужны подружки и друзья. Мы никогда не тусовались, как сейчас говорят, у нас дома, хотя у меня достаточно добрые родители. Мы всегда собирались у двух девочек. Я думаю, что подружек нужно привечать.
Я люблю танцевать, такого ребенка следует отдать в танцы.
Я люблю музыку, мне очень хотелось играть на пианино. Это была моя мечта, но родители не могли купить инструмент. Предлагали баян, но баян было непрестижно. Я добилась своего. В педучилище есть обучение игре на пианино, я играла. Родители меня не слышали в том, что я хочу обучаться музыке. Они все к деньгам приравнивали – они не могут позволить себе купить пианино.
Престижность для Драйзера – это важно. Было престижно на тренировках бегать в пумовских кроссовках. Если мы тренировались в крутом манеже, где члены сборных команд собирались, конечно, там нужна была и одежда крутая. Мне было престижно, что мои родители объездили весь Советский Союз, каждый выходной они выходили в люди – в театр, в ресторан. У мамы была библиотека очень большая, и я могла кому-нибудь сказать, что у моих родителей вот такая библиотека.
Я с детства считала, что во всем права, что бы мне ни говорили. Я умная.
Я ко всему скептически относилась, если это не подтверждалось фактами. Когда мне говорили: «Там есть такой человек!» «Да вообще такого быть не может!» – говорила я, если это где-то не было написано, а слухи просто какие-то, то я говорила: «Что ты врешь? Где ты это прочитала? Дай факты!» Мне все нужно конкретно. Если мне сказали, что это информация из газеты или из телевидения, вот это тогда на самом деле так, а все остальное – сплетни, ты мне – я тебе, испорченный телефон — такой информации я не доверяла. Мне нужны факты, и это касается всего. С таким ребенком надо разговаривать языком фактов: это было тогда, там-то, напечатали там-то. И он будет верить, а простым слухам верить не будет. Слухи меня не устраивали ни в детстве, ни сейчас. Меня прямо бесило: «Что вы все придумываете?!»
Мне маленькой нужно было объяснить, для чего нужно делать то или иное дело. Я должна понять, что я делаю, для чего это нужно. Если бы мной жестко командовали, я бы противилась, было бы противоборство. Но если я вижу, что что-то делать нужно, я буду это делать, даже если мне и прикажут. А если я не вижу, для чего что-то делать, и мне не объяснят – просто так я этого делать не буду. Мне нужно объяснить, для чего это нужно, что дальше из этого получится. Ребенка нужно попросить, он много может работать, особенно для близких.
Вот иногда общаешься с ребенком, и сразу можно сказать, что его родители только тем и занимаются, что сплетничают и обсуждают людей. Бывает, что маленькие девочки настолько копируют презрительные родительские интонации… Я со сплетниками не буду общаться, мне с ними тяжело и неинтересно.
Если мне человек близок и дорог, а сделает какой-то поступок, который можно осудить, я скажу: «Как она могла!» А потом я начинаю этого человека оправдывать. Если мне человек очень комфортен, я боюсь его потерять, я его оправдываю.
Мне не хватало с мамой секретов, душевного общения. Ребенок должен свои секреты рассказывать кому-нибудь из взрослых, маме или папе. Я папе как-то сказала: «Мы пошли в поход, у нас там будут мальчики». Мама бы меня туда никогда не пустила.
Если был конфликт с учителями: «Пап, сходи, вызывают». Было такое – мальчику я дала в нос. Он весь такой больной, мама ходила, кормила его манной кашей, чтобы его не расстроить, все учителя ставили ему четверки и пятерки. Меня это возмущало.
Но папа есть папа, а с мамой никогда такого контакта не было. Мама считала: накормлена, напоена, учишься хорошо – что еще надо? У нее никогда не было гордости за меня: «Вот у меня дочь, она занимается спортом, она такая…!» Мне хотелось, чтобы мной гордились. Ребенок должен чувствовать, что мать гордится им, он ведь такой хороший! А она наоборот: «Все нормально, так и должно быть!»
Помню, тетки на лавочке сидели возле подъезда, и среди них были женщины, которые говорили про своих детей: «Ой! Я ей такое платье купила!» Я не помню, чтобы моя мама говорила про меня что-то такое, а мне хотелось. А она: «Вот такая-сякая, не помыла пол». У моей мамы нет до сих пор: «Ну ты даешь! Ты молодец! Может, тебе чем помочь, чтобы еще лучше было?» Вот этого у матери не было, а мне было надо. Мне надо, чтобы за меня радовались, чтобы было куда двигаться – выше, престижней.
В детстве такой ребенок больше делает для родителей, чтобы они оценили. Если они будут ценить, возвышать, то еще движение вперед пойдет. Таким детям стоит говорить: «Ты самый красивый, ты самый умный», а не так, что все равно, как я напишу эту контрольную, как оденусь…