Драйзеры о детстве

Профориентация
Рекомендации для родителей ребенка — Драйзера
Драйзер – этик, сенсорик, интроверт, рационал

Драйзеры о детстве

Татьяна Р.
Наташа М.
Татьяна В.

Драйзеры о себе

Нина Л.
Наталья В.
Маша Б.

Татьяна В.
На меня нельзя было кричать. Я всегда маме говорила: «Говори со мной ласковым голоском!» В приказном тоне я не терпела. Со мной нужно было ласково, если попросить – я все сделаю.
Я тянулась к тем, кто говорит ласковым голоском. Например, гуляет мама с маленьким ребенком – я к ним тянулась, если там мама разговаривала ласковым голосом. Страшно любила угодить, если нуждались во мне. Если меня просили, я всегда шла навстречу, но стоило мне сказать: «Иди, делай!» – все, я не могла. Постоянный дух противоречия. Не терпела никакого насилия ни в чем.
Я по нутру очень медлительная. Делаю все медленно, но аккуратно. Если я видела, что кто-то делал швырком-пинком, не выносила этого. Мне всегда хотелось переделать, сделать по-хорошему. Мама у меня шустрая была: «Ах, ты еще посуду не вымыла?» А мне еще только дали задание убрать постель, я не успевала, мне же надо было все разгладить. Я не выносила ее всплесков, начинала бычиться: «Я с тобой не дружусь», — и уходила в себя. Я очень страдала от этого, потому что мама меня не понимала. Ей нужно было дождаться, когда я сделаю одно, потом попросить сделать другое. Если наваливали много дел, я не могла ориентироваться, за что хвататься, нервничала, и мне было плохо от этого. Не было последовательности в просьбах, а она мне очень нужна. Я по нутру не шустрая, а конкретная, мне нужно все разгладить аккуратно, не торопясь. Суету я не выношу. Почему начинается суета у ребенка? Родители очень не последовательны в своих просьбах или в выражениях того, чему они хотят его научить. Мама: «Ах, ты еще…!» Все, у ребенка заклинивает, он не знает, за что браться. Я всегда тянулась делать все по порядку. Я могу одновременно делать много дел, но при этом все доделываю до конца. Должно быть разнообразие дел, но когда меня подгоняют, я не могу, выбиваюсь из своей системы рациональности. Ритм работы я определяю сама.
Мне никогда не было скучно, я много во что умела играть. В детстве я любила устраивать дом, как дизайнер. Я люблю шить, наряжаться. Почему я сторонилась детей? Мне не нужны были подружки, потому что я чувствовала, что они навязывают свое: «Давай вот так!», а я так не хочу и их сторонюсь.
За мной заходили в школу, зачем? Им скучно, я не понимала, что такое скучно, всегда могла занять себя делом. Я никогда не считала себя лидером, но поняла, что люди ко мне тянутся, а я выборочно смотрю, кто мне интересен. Долго я никого не выдерживала. Первое восприятие человека: красиво – некрасиво. Если некрасиво – мне не надо. На первом плане всегда была эстетическая красота.
Я могла спорить, потому что в споре рождается истина. Я знала, как надо, и спорила, но после этих споров мне становилось плохо. Потом я стала прятаться от таких раздражителей.
Не терпела никакой несправедливости, вранья. У меня правда во всем преобладает. Малейшая хитрость, непорядочность в людях – я страдаю, мне с детства от этого плохо.
Когда мама начинала хитрить и говорила, что надо что-то сделать как бы для моего блага, я говорила: «Не обманывай меня! Ты приучала меня к правде! Зачем ты со мной хитришь? Я так не хочу!»
С мамой я всегда делилась, но, при всем при этом все время мне с мамой было очень трудно, потому что в моем понятии мама грубоватой для меня была. Со мной рядом нужно было всегда думать, что ты говоришь, как говоришь, в какой интонации. Я очень страдала от этой зависимости. Малейшая грубость от учительницы – не буду учить предмет, но если я в тебя влюбилась, как в учительницу, буду с утра до ночи на пятерки учиться, только и учить твой предмет.
Если у меня есть к человеку расположение, чувство любви – я буду делать все, что бы он ни попросил. Попроси в два часа ночи – в два часа ночи сделаю.
Я влюблялась, если ко мне искренне теплое отношение было, с любовью. Я чувствовала, что это искренне. Если ко мне подлизаться кто-то хочет – я моментально это чувствовала, и мне неинтересно было.
Мне нужны забота, внимание, но если сегодня обманули, завтра обманули – мне этот человек становится неинтересен. Мне можно ничего не говорить, но я избегаю таких людей, понимаю, что ничего не могу сделать с собой, так как к душе — он не мое. Я могу с ним общаться, он об этом не узнает, но это не мое.
На одежду, на внешний вид я всегда обращала внимание, сама одеваться любила. Я рано начала шить, модничать. Ни с кем никогда не конкурировала. С одной стороны, комплексы были: вот, я некрасивая, у меня длинный нос, фигура вот не такая, а с другой стороны, всегда была уверена, что одета хорошо. Могла одеться и себя преподнести в любом возрасте.
Когда я ходила в начальные классы, то знала, какой длины у меня должно быть платье. Мама мне говорила: «Давай сошьем, чтоб хватило на много лет». «Нет, я не буду носить! Ни за что! Это некрасиво!» Я все равно настою на своем. Если она что-то купила, не посоветовавшись, и старается мне навязать – ничего не получится у нее. Мне нужно было, чтобы все идеально сидело.
Когда мама мне скажет: «Вот, так делать нельзя…» Эти фразы в меня западали больше, чем какое-то насилие. Совесть у такого ребенка – оголенное место. Я очень страдала от того, как со мной говорили, особенно интонация играла роль. Мама тихо могла сказать: «Вот так девочки не поступают, так некрасиво». Скажет тихо, а я не знаю, куда мне от стыда деваться. Если бы она закричала, я бы так не реагировала.
Я помню, мама сказала: «Женщина не должна ни крепких напитков пить, ни пива, ни водки». Я на всю жизнь запомнила. Сразу какое-то отторжение от всего возникло. Я всю жизнь это презирала, и если женщина пьет пиво, для меня это плохо. Я была очень-очень строга к себе и в то же время очень независима ни от чьего мнения. На меня было трудно повлиять извне. Я общалась с девчонками, которые вели себя по-другому, не так, как я. Я знала: « Вот так я делать не буду!» Мне не нравилось, когда ругались матом, мне не нравилось, когда курили. Я стояла, смотрела и говорила: «Вот так я делать не хочу». Меня трудно было заставить выпить, я боялась этого. Я слышала, что девчонки могут привыкнуть гораздо быстрее, и на меня это тоже влияние оказывало.
Примером мне были мои родители. Дома никто никогда не ругался. А меня мама могла ругать всяко, для меня это было самое страшное. Если я приходила вечером не в девять часов, а полдесятого, она выходила и начинала на повышенных тонах: «Ты чего вовремя не пришла?» Меня все... Колотило и трясло, для меня это было наивысшее оскорбление. А надо было, как я сейчас думаю, выйти и тихо сказать: «Тань, ты не забыла, что тебе в девять домой?» Я со стыда бы сгорела перед ней, не перед улицей, а перед ней. А при приказах начинает срабатывать обида, обиду я высказывать не могла, и в шестнадцать лет у меня определилась щитовидка. Я понимала, что меня всегда подавляли.
Когда маме было восемьдесят лет, она расплакалась и сказала: «Мы же так воспитаны, что не принято было показывать свою любовь к ребенку, я даже стеснялась тебя по голове погладить». А я говорю: «А я всю жизнь думала, что ты меня не любишь, как ты меня стегала словами…»
У меня всегда было свое мнение, а она хотела его переломить. «Сделай так, а не иначе!» «А я буду вот так делать!» «Нет!» Ей надо было, чтобы я подчинилась, а я не могла подчиняться. Я плакала и говорила: «Я хочу сказать «да», но у меня не получается, и я говорю «нет». Я справиться с собой не могла. Я так реагировала на ее приказы, на ее жесткую интонацию – протест шел. Со мной мягко надо, договариваться надо. Я же совестливый человек.
Однажды я решила сделать ей приятное. Думаю: «Сейчас пойду помою посуду, все положу на место, будет все красиво». И вдруг, пока я шла к кухне, она мне кричит: «Быстро! Помой посуду!» Я уже иду в слезах, эту посуду видеть не могу, делать ничего не хочу. Говорю: «Не буду делать!» Я страдала, сломана была, все... Она меня опережала своими приказами. С ребенком так нельзя. Надо было со мной по-хорошему, я бы наизнанку вывернулась.
Но у нас было и близкое общение. Я без мамы жить не могла. Пионерский лагерь я ненавидела, потому что хотела к маме, больше ничего не хотела. Все время была немыслимая привязанность к маме. Я делилась с ней абсолютно всем. Для меня мама была все: в кого я влюбилась и все-все-все рассказывала ей.
Когда я уезжала куда-то, мне там было плохо, хотела к маме. Мы вот сейчас разругались, я ушла из дома, звоню по телефону, прошу прощения: «Мам, я тебя люблю, без тебя не могу, прости меня». Она: «Да, я знаю, и ты меня прости». И в детстве так же. Я поупрямей, конечно, была, все не высказывала, потому что маленькая была, но все время к маме, все время к маме… Маме я все время доверяла – все рассказывала, ябеда была немыслимая, все, что происходило: кто обидел, кто – что сказал, кто – чего, как вести себя, все я рассказывала маме. Вот у нас в детском саду была одна девочка, дочка начальника какого-то. Она приходит, а воспитательница с ней: «Сю, сю, сю». А нас била линейкой по башке всех маленьких. Я жаловалась маме. Мама говорила, что если будет с ней ругаться, то мне будет еще хуже. Я видела, сколько вокруг несправедливости.
С детского сада я была влюблена в одного мальчика. Всю жизнь я его любила, он даже знать об этом не знал, я любила его тихо, мирно, и все. Для меня очень важно любить.
Но я всегда была независимой, для меня дико было за мальчишками бегать, показывать вид, что я в них влюблена. Могла маме сказать, какие бы отношения у нас с ней не были, но больше никому. Я все держала в себе, все скрывала.
Она меня отчитает: «Ах, ты поступила там!» Я замкнусь, но потом все равно долго не выдерживала и рассказывала доверительно. В отношениях с мамой я получала наставления. Она единственную фразу могла сказать, и я ее на всю жизнь могла запомнить. Чем чувственней была сказана эта фраза, тем глубже она в меня входила. Она могла сказать: «А я бы на твоем месте мужчине звонить ни за что бы не стала». Мне становилось очень стыдно.
Когда мне было лет пять-шесть, меня все время привозили отдыхать в деревню к дедушке, детей было там много, я командиром была. Однажды мы гуляли, кидались чем-то и мне попали камнем в лоб. Я пришла и жалуюсь: «Дедушка, почему Тамара в меня кинула?» Дедушка вызывает Тамару, а та говорит: «Это не я, это она сама». Я вытаращила глаза и обалдела. Думаю: «Как так можно? Это же все неправда!» Помню, как мне было плохо. «Почему так обманываешь? Ты неправду говоришь!» Я чуть не задохнулась от такой несправедливости.
Когда я вижу, что человек открыто врет, мне захлестывает от боли. Очень тяжело было, когда человек нашкодит что-то и в твоем присутствии сваливает или на тебя, или на кого-то, или отказаться может. Это у меня на всю жизнь запало. Я сейчас не возмущаюсь, просто проглатываю и говорю: «А теперь я знаю, на что этот человек способен» и закрываюсь перед ним.
Для меня чувство совести на первом плане стоит. Не люблю хитрить, не люблю приспосабливаться, у меня нет гибкости: обвести и вывести — у меня этого нет. У меня или правда, или ложь. Видела много подлости, когда человек говорит одно, а делает совсем другое или свалит на другого.
Если я даю слово – выполняю, а если человек поступит по отношению ко мне по-другому, значит, я могу к нему поступить примерно так же. Если человек где-то свое слово не сдержал, значит, у меня особых обязательств перед ним нет. Я помню, мы собирались с одной приятельницей ехать куда-то, а мне утром рано надо было на рынок. Мне не захотелось ехать с ней, и она меня так отстегала словесно: «Я с тобой больше не дружусь, потому что я тебя ждала, а ты не приехала». Я запомнила это на всю жизнь, больше у меня таких поступков не было. Она меня вылечила. Но она сама мне дала повод для того, что я смогла к ней так отнестись. Я сама первая никогда не сделаю такого поступка. Если меня осудят, я затаюсь и что-то сделаю человеку, это не месть, а дать попробовать. Получи сегодня то, что ты вчера сделала со мной. Завтра я тебя мордой по асфальту так же протащу. У меня нет чувства мщения со злобой, но я могу окунуть или дать почувствовать: ты сделала – мне было больно, ты даже не догадалась, что мне было больно. Я тебя через год, через два, через день — все равно тебя прокручу в этой же ситуации, когда она сложится.
Я раньше очень долго помнила обиды. Сейчас я понимаю, что надо отпускать. Мне мама на Новый год подарила кукольную кроватку складную, все принадлежности очень красивые, атласное одеялко – все это было японское. Мы дружили с одной девочкой. Я прихожу к ней, она мне показывает мою кроватку, все постельные принадлежности и говорит: «Вот, мне мама купила». Она у меня украла и мне показывает это. Я не могла забыть это очень-очень долго. А когда я сказала ее маме, что она у меня взяла, она ответила: «Не может быть этого. Это наша вещь!» Когда я маме рассказала это, мама ответила: «Бог с ней, забудь. Но ты уже знаешь, что домой ее пускать не нужно». Вот так меня мама учила, а не шла доказывать кому-то, что у ее дочери украли, как это бывает, или выходила бы и срамила кого-то: «Ах, ты вот там!» и таскала ее за косу. Нет, она мне все время говорила: «Бог с ней, это на ее совести». Я не могла себе позволить такого, чтобы не здороваться с этой девочкой, а внутри ее выбросила, для меня она не существовала больше. Я с ней общалась, разговаривала, но знала, что она непорядочная. Мы были тогда в четвертом классе.
Было иногда и такое: придут, поиграют, потом я эти игрушки вижу у кого-то. Я говорю: «Это же мои игрушки!» «Нет, это не твои». Я не буду выдирать. Я всегда накручу себя и говорю: «Я этого человека не люблю, он для меня не существует». И по жизни так же.
Мне среди людей долгое время находиться трудно. У меня все время конфликт в душе. Они не знают об этом конфликте. У меня внутренний конфликт. Я живу всю жизнь обособленно. Почему? Потому что я настолько глубоко чувствую и вижу людей. Вижу: свой-чужой. Негатив вижу, приспособленчество перед кем-нибудь, я это презираю, но показывать это нельзя.
Я уходила, и у меня складывалось, что дружить-то практически не с кем было. У меня не было друзей. Я не понимала, что такое подруга, в них не нуждалась никогда, была сама по себе.
Задача родителей — научить ребенка не зацикливался на недостатках людей, уметь их прощать.
Если ребенок идет с обидой к тебе, говорит о ком-то, что тот плохой, маме нужно сгладить ситуацию и сказать: «Ну что ты, они просто такие, не обращай внимания».
Одна подруга сбегает, купит платье и показывает мне, а я знаю, что у меня увидела, но скрывает. А мама мне говорит: «Дочка, да ты гордись, на тебя смотрят и подражают, значит, ты им нравишься, ты для них как эталон».
Если идет негатив от ребенка в чью-то сторону – этот негатив нужно перевернуть в позитив, оправдать этого человека и все объяснить. Ведь мама у маленького ребенка – авторитет. Она скажет про кого-то: «Нет, моя хорошая, она же, там, бедная, несчастная, ей хочется, а она не может, поэтому так сделала. Ей стыдно, но она взяла твою игрушку, значит, мама ей не может купить, ну и отдай». Нужно, чтобы ребенок отпустил ситуацию, простил человека, иначе ребенку будет тяжело, он будет уходить от всех, будет один.
Очень важен для меня был пример отношений в семье, как папа с мамой относятся друг к другу. Когда ты это видишь, так и будут складываться отношения в твоей семье. У нас папа никогда не повышал голос на маму. Мама всегда уважительно к мужчине относилась.
Папа любил общаться с женщинами. Я видела, как он сухо ведет себя с мамой и по-другому с остальными. Я ненавидела всех баб. Я говорила, что возьму автомат и всех расстреляю. Эта была детская драма – я это видела в семье. Я раздваивалась немыслимо: любила папу и любила маму. Для меня эти страдания были немыслимые. Я старалась их как-то соединить: «Папа, пошли купим маме подарок». Как я страдала, ужас. Я спрашиваю его: «Пап, а почему ты с чужими женщинами весело разговариваешь, а с мамой почему-то так не говоришь?» Потом я во всем разобралась. Они разошлись, и мне снится сон, что они сошлись. Я говорю: «Мам, я не хочу, чтобы вы сошлись».
Когда стала взрослой, я нашла папу, нашла с ним контакт и говорю маме: «Мам, каким бы отец ни был, он отец, и я должна с ним помириться. Ты должна его простить, у него на то были свои основания».
Я всегда читала массу психологической литературы, всю жизнь этим увлекаюсь, пытаюсь во всем разобраться. Мне это очень интересно. Я психолог по нутру. Чувства людей вижу, мне только посмотреть, и я знаю, кто чем дышит. Если я вижу где-нибудь, что мама раздраженная и начинает ребенка терзать, обязательно влезаю и говорю: «А давайте с ним вот так». Если мама терпеливая, она выслушает. Ребенок часто нервничает, потому что мама нервничает. Говорю: «Его только пожалеть, я это вижу, по себе просто знаю». Я часто говорила: «Мама, ну пожалей меня!» Если меня кто-то обидел, я всегда говорила: «Проси прощения. Если не попросишь прощения, я с тобой не дружусь». Вот так у меня всегда. Попросил прощения — все, мне больше ничего не надо. Мне нужно, чтобы кто-то в отношениях протянул мне руку, кто-то меня чувствовал и понимал в моих переживаниях. Мне трудно было это сделать самой. Если находился такой человек – я очень была благодарна, начинала оттаивать, начинала доверять, раскрываться.
Если человек сегодня долбает, завтра долбает, послезавтра долбает, я все терплю, терплю, глотаю, глотаю, потом я просто взрываюсь про себя и ухожу и объяснять ничего не буду.
Вот так я развелась. Обман постоянный, приспособление какое-то, вранье было. Скандаль, не скандаль, что толку-то? Я чувствую: меня не любят. Нет того, чего мне хочется. Чего тянуть? Я села, взвесила все и сказала: «Все, хватит». Как бы мне тяжело ни было, потому что любила его, я ушла, нашла в себе силы и ушла, разошлась с ним. В экстремальной ситуации я могу быть очень сильной – закусить удела и делать так, как нужно. Когда человек тебя не уважает, когда с тобой не считается, когда прячет от тебя деньги, когда изменяет тебе, и ты это видишь – все, финиш!
Такого ребенка нужно развивать со всех сторон, водить в кружки, но только не насильно. Малейшее насилие, и я отрицала все. И наоборот, если меня папа не брал на лыжах – вот все, я хотела только на лыжах.
Чтобы почувствовать ребенка, нужно посмотреть, как он в разных ситуациях к чему относится: звучит музыка – хочет он танцевать или нет. Если вы занимаетесь рукоделием, не нужно его заставлять: «Садись со мной», — если ему интересно, сам подойдет. Когда мама заставляла каждый день меня вышивать – я возненавидела это. Она от меня прятала швейную машинку и не давала мне шить. Я перерезала все, перекроила все. Мне очень хотелось шить себе. Она обалдевала и говорила: «Кто тебя научил?» А у меня интуиция какая-то была. Я уже в шесть лет знала, как пройму сделать для куклы.
Не нужно такого ребенка никуда насильно толкать и тянуть. Вот ты собираешься повести ребенка куда-то и схитри: если ребенок потянется за тобой и ему понравится без насилия, если он заинтересуется, он пойдет. И выбирать не надо, чем заниматься. Надо то, что ему хочется.
Готовишь ты у плиты, не заставляешь его, пускай он ходит: «Хочешь поиграй». Вот он подтянется и будет готовить. Если меня всегда заставляли, то картошку чистить, то помыть посуду… Я возненавидела кухню, как не знаю чего. Я ненавижу ее до сих пор. Но если у меня появился любимый человек, я готовила завтрак, обед и ужин – делала ради любимого человека все свежее.
Если такой ребенок нашел контакт в отношениях, любит он кого-то, а в отношениях нужен теплый взгляд, мягкая интонация, он для этого человека сделает самое нелюбимое для него действие. Вот если этот человек любит шить, а я его люблю, значит, около него сижу и учусь этому.
Чтобы ребенка мягко воспитать, должна быть материнская хитрость и ум. Дети очень неустойчивы в своих желаниях, нельзя сразу почувствовать, то ли шить он любит, то ли еще чего. Если родитель что-то умеет и делает это сам, задача родителя передать свои умения, но делать это надо с хитростью, без давления.
Папа у меня занимался тем, что приемнички собирал. Я садилась около него, он покажет мне детальку, говорит: «Что это такое?» Я отвечаю: «Сопротивление, диод…» Я все знала наизусть. Никто меня насильно не забивал этими знаниями. Я хотела к папе ближе быть, подлизаться, угодить ему, около него и сидела. Все у этого ребенка зависит от отношений. Главное – это отношение родителя к ребенку. Если он проявляет свою любовь, не сю-сю, пу-сю, а с умом, включает чувства, все будет хорошо.
Как ребенка повести куда-то? Вот, например, пошла мама в бассейн: «Вася, пошли со мной в бассейн, если хочешь». Можно рассказать в ярких красках, как там хорошо плавать, да там еще тренажерный зал: «Ой, а мышцы у меня какие будут!» Я вот на это клюю. У меня есть еще такое: «Как это – кто-то что-то умеет, а я не умею? Это как же?» Я на роликовых коньках не умела — нашла роликовые коньки, встала, попробовала и удовлетворение получила. Горные лыжи: кто-то там умеет, а я не умею? Я поехала и сделала вид, что всю жизнь на горных лыжах катаюсь, и у меня получилось.
Зацеплять такого ребенка нужно своим примером, это получится, если родители – авторитет у ребенка, если есть контакт в отношениях. Он подражает родителям, потому что он их любит, ему хочется показать им, что он умеет.
Я помню, как меня заставляли мыть пол: «Это почему ты плинтус не протерла?» «Я так не хочу!» «Ну-ка, давай переделай!» Я капризничала, но переделывала. А потом, когда я все приберу, а мама вытащит что-то из ящиков, потом все запихает назад, я говорю ей: «Ты меня учила чему? Почему ты так в ящик кладешь?» И она начинает все переделывать. А я слежу. Ты же меня научила делать хорошо, значит и сама должна делать хорошо. Важен пример родителей.
Мне всегда хотелось наладить отношения между людьми, помирить их, объяснить одному, что он хороший, и другому, сгладить углы, наладить мосты. Уравновесить отношения.
Однажды я пришла домой и жалуюсь: «Папа, меня мальчишка ударил!» Папа: «Хватит жаловаться, возьми палку и отдубась его как следует!»
Я себя переступила, схватила палку и его ударила. Потом страдала от того, что почувствовала, как ему больно. Отец меня насильно толкнул на это. Но это не мое, у меня начинаются угрызения совести, страдания. Нельзя такого ребенка настраивать на жестокость.
Я всегда знала, что хорошо, что плохо. Я была очень самостоятельная. В одиннадцать лет меня уже посадили одну на теплоход до Астрахани, мама мне доверяла.
Потом меня лет в шестнадцать отправили одну дышать морем. Я там полтора месяца была. Мне мама доверяла, она говорила: «Честь твоя, ты ее и береги». Я рассуждала: «Чтоб к тебе не приставали, никогда ни с кем чужим не разговаривай, не улыбайся». Мне это никто не говорил, я сама пришла к такому выводу. Я очень наблюдательная в отношениях между людьми: если девчонка хихикает, значит дает повод парню, она этим самым притягивает. Я не поднимала глаз и вела себя неприступно. У меня вот такой принцип был. В детстве было то же самое, но я могла сделать и вот такое: тихий час, воспитателя нет, я встала, и мы начали играть во врача – я всех накормила пургеном, и все сидели на горшках. Мы играли в больницу, и я была доктором. Вот так я могла организовать. Организатор я хороший. Такому ребенку нужно давать проявлять организаторские способности.
Помню, мне лет шесть было, родителей дома нет, я надела атласный красивый халат, встала на каблуки и пела в микрофон, устроила театр. Я могла собрать аудиторию своими выступлениями. Сближаться конкретно с кем-то в отношениях не могла, не хотела. А организовывать и быть лидером могла.
Быть лидером могу, если есть в этом необходимость, но к лидерству никогда не стремилась — мне эта головная боль, ответственность — никогда не была нужна.
Когда, например, приезжали в пионерский лагерь и нужно было там убраться, а никто не хотел, — я в этом моменте была заводилой. Могла организовать. Смотрю, никому не надо, а дело сделать надо. Меня не нужно было просить или заставлять как лидера: «Ну, давай-ка организовывай!» Я все время пряталась, никогда вперед не стремилась, мне этого не нужно было, наоборот, все время прикидывалась серой молью, но понимала, что могу всех взять измором. Не приказом, а подойти и сказать: «Саш, помоги мне, пожалуйста. Сашулька, ну пожалуйста», – сдохну, но все равно Саша сделает так, как нужно, потому что он понимает, что лучше сделать и отвязаться. У меня всегда в жизни так. Я и маленькая добивалась своего, но добьюсь не натиском, а найду контакт с человеком. Какой бы человек ни был, пьяница или хулиган, я все равно уговорю сделать так, как нужно мне. Это у меня с детства.
Некоторые хотят быть все время первыми, а я никогда этого не хотела, мне ответственность никогда была не нужна. Нет сил у ребенка, я уже устала, а мне все еще нужно исполнять этот долг — меня это страшило. Энергии всегда было мало, уставала быстро. Все время была в состоянии напряжения, все время боялась, все время были страхи. Боялась, что кто-то громко будет говорить, не дай Бог кричать начнет. Я думала над тем, почему все время такая зажатая была? Мне трудно было самой с собой, я тянулась к спокойствию, а на душе часто было неспокойно.
В детстве общаться с детьми мне было неинтересно, я тянулась к людям, которые интеллектуально выше меня, старше меня, дружила на три-четыре года старше себя, потому что глупости какие-то слушать меня раздражало.
Маленькая, я не любила читать, страшно не любила читать, а меня все время насиловали чтением. Я взахлеб слушала. У меня врожденный астигматизм, сфокусировать глаза в одной точке трудно, они начинали болеть, и мне тяжело было читать. Много лет спустя я это поняла. Когда я читала, у меня в глазах «иголки» были. Когда мне нашли очки, я взахлеб начала читать, но не художественную литературу, а познавательную. Мне интересно все, что связано со мной: как себя вести, как думать, как научиться не грузить свою душу. Мне нужно было, чтобы общение легко давалось. С одной стороны, я очень коммуникабельная с людьми, а с другой — быстро устаю от них. Я много выплескиваю информации, хочу человеку много чего дать, говорю: «Надо так, так…» Я расходую энергию, истощаю себя, нагрузка идет на психику, напряжение. Отдаю, а получить не могу, не получаю от людей того, чего хотелось бы: понимания, близости, душевности, человечности.
Я анализирую себя, думаю, почему меня к детям так тянет? Особенно к тем, которые тебе подчиняются, которых ты научишь. Когда он тебе слово говорит – это ты его научила, Боже, какая от него энергия идет! Вот, думаю, может, действительно несколько часов с ребенком заниматься, чтобы себя как-то реализовать, успокоиться.
Я человек такой, что мне сложно переключиться быстро с одного на другое или что-то самой начать делать. Уж если вообще мне скажут: «Завтра приходи!» — я двинусь, а так я еще могу помечтать…
Ребенок Драйзер мечтательный. Я, бывало, все мысленно нарисую, все сделаю, очень любила создавать фасоны. Мне все в школе говорили, что я должна стать модельером. Но я человек настроения и нестабильности. Мне сегодня хочется творить, а завтра, когда тебя клиенты «взяли за горло» и говорят: «Вынь и полож», – если у меня нет вдохновения творческого, я не хочу. Я любила располагать своим временем, чтобы надо мной ничего не висело. Не любила учить уроки. Я переступала порог – мне хочется пошить. Первостепенное было то, что я хочу. Хочу – делаю. Не любила исполнять то, что не нравилось.
Однажды меня учительница перед классом опозорила, и я сказала: «Не буду ее предмет учить». И не учила, пока двоек не нахватала и папаша мне не врезал. Я мучилась совестью, но делать принципиально не хотела. А потом я пожаловалась маме: «Почему она меня так опозорила?» Мне было тяжело самой с собой: «Не люблю учительницу – не буду учить». Она мне при всем классе сказала: «Может, но не хочет». У меня голая тройка по математике была. Я боялась учительницу как огня: злобная, наотмашь все – «не мой фасон». Но когда она сказала про меня, что я способная — я первая на олимпиаде решила задачу, а отличницы не смогли. Я сама от себя не ожидала. Меня нужно было поощрять, чтобы я поверила в себя. У меня есть такое – я должна доказать кому-то, чтобы не разочаровать человека в своих способностях.
Все детство я была в страхах: боялась, что кто-то разозлится, обидится, громко закричит. Выходит соседка, я знаю, что сейчас будет кричать, уже боюсь этой соседки. Я так уставала от этого.
Я могла переступить какой-то страх, если знала, что это нужно: «Все равно я смогу». У меня есть воля к победе, я докажу.
Если что-то не понимала из уроков – был страх. Мне мама нанимала репетиторов по математике, я ее потом щелкала только так, чувствовала себя другим человеком. Ребенку нужно помочь, если он не понимает что-то и не признается в этом. Ему нужно помогать, объяснять. А иногда нужно сменить учителя и обстановку – важно отношение ко мне, чтоб не было напряжения, а так как ты боишься учителя, у тебя ничего не лезет в голову. От грубостей учителей меня заклинивало, я боялась грубостей, и у меня ничего не получалось. Уходила я на другую территорию — другой учитель, другие отношения, другая успеваемость. Я от этого была очень зависима. У такого ребенка прежде всего: люблю – не люблю, дружусь – не дружусь. Дружусь – все сделаю, золотую рыбку достану, не люблю – делать не буду! И независимо, что от этого зависит моя жизнь – не буду! Меня нужно любить, разговаривать, если задать вопрос, а интонация будет не та — я замыкаюсь и говорить не хочу.
Обязательно нужно показывать, как будет, если ты что-то сделаешь, а если просто ругают – начинается страх, что ты натворила, а ты мало что понимаешь, и как дальше с этим жить!? Нельзя пугать будущим.
Такому ребенку важно выглядеть хорошо, надо его учить приводить себя в порядок – надо это замечать и подхваливать.
Если ребенок подошел к тебе – не отворачивайся, выслушай. Я маме говорила: «Ты меня не слушаешь, ты меня не любишь!» Я не хотела с ней говорить, я уходила.
Такой ребенок может быть истеричным, я плакала очень часто, не понимая от чего. У меня сразу слезы наворачиваются. Он много видит с отрицанием, поэтому ему нужна любовь и ласка, доброе слово.
Его нужно научить позитивному восприятию мира, негатив он постоянно видит сам, а родители часто говорят тебе о твоих недостатках, долбают тебя ими. Этого делать нельзя.